Крещение школой

      Мы твёрдо убеждены в том, что делать фотографии — это искусство, хотя многие наши знакомые презрительно вертят носом: мол, что сложного в том, чтобы взять фотоаппарат, поставить человека напротив источника света, выдавить из него улыбку и, наконец, сфотографировать? Конечно, если рассматривать снимки с поверхностной точки зрения, если не верить, что нужно вкладывать душу во всё, что делаешь, то можно согласиться с подобным мнением. Мы же так не считаем.       Любой вид искусства требует, чтобы в него вкладывали душу, иначе это уже будет не искусство, а, откровенно говоря, халтура. Если актёр не будет как можно объективнее рассматривать полученную роль, если он не сможет прочувствовать характер постороннего человека, если он на время не откажется от своих идеалов, как бы сильно они ни противоречили идеалам его героя, будет ли он называться актёром? Если художник не будет с осторожностью влюблённого прикасаться к полотну, если он не продумает каждый мазок, если он не станет стремиться к той композиции, что задумал в своём воспалённом воображении, если он махнёт рукой на случайно совершённую ошибку или дрогнувшую руку, будет ли он называться художником? Если хореограф не увидит рисунок танца, вне зависимости от его предпочтений и желаний, если он не продумает каждый шаг своих воспитанников, если он не будет настаивать на том, чтобы каждая пара снова и снова репетировала один и тот же кусочек танца, будет ли он называться хореографом?       Так же и с фотографами: если фотограф не станет пристально всматриваться в объект своих съёмок, если он не будет успевать улавливать малейшие изменения души человеческой, которая отражается в каждом изменении черт лица, в каждом взгляде, в каждом жесте, если он хотя бы чуть-чуть не разгадает совершенно постороннего человека, будет ли он называться фотографом?       Нет, нет, нет и ещё раз нет.       В любой вид искусства нужно вкладывать душу, вернее, не бояться вкладывать: существует такой тип людей, которые настойчиво скрываются от окружающих, боясь боли, страданий, ревности, неудач или жестокости по отношению к своей душе. Но мы задаёмся резонным вопросом: стоит ли наша ценная, без возможности повторения жизнь того, чтобы год за годом, месяц за месяцем, неделю за неделей, минуту за минутой, секунду за секундой притворяться не тем, кем ты являешься на самом деле, чтобы уберечь себя от необходимой части нашей жизни? Разве не веет от подобных решений абсурдностью? Разве повернётся язык назвать жизнь, лишённую каких бы то ни было потрясений и наполненную лишь светом счастья, настоящей жизнью? Ведь недаром гласит арабская пословица: сплошные солнечные лучи порождают пустыню. А арабы знают, о чём говорят.       К сожалению, не всем дано понять простую истину: настоящие художники (мы подразумеваем деятелей искусства) вкладывают себя во всё, что делают, поэтому зачастую им открывается то, что не видят другие. Даже правильнее будет сказать так: зачастую они видят и замечают то, что остальные только видят.       Может быть, именно поэтому Егор Вишникин, сидя в просторной, светлой комнате и отклонившись от компьютера, критическим взглядом рассматривает сделанные на областном уровне дебатов фотографии. С особым вниманием он отбирает наиболее удачные, чтобы показать их мэру. Рядом располагается его сестра, по имени Маша, и с любопытством всматривается то в лицо брата, то в экран. Она по совместительству его главная советчица, помощи которой Егор, однако, никогда не просил.       Фотографии — своеобразный отчёт о том, как проходит конкурс на лучшую школу города: мэр слишком занят делами, чтобы присутствовать на каждом этапе, в отличие от Вишникина. Егор терпеливо бродит среди масс людей, буравит их страшным взглядом хищника, готового наброситься на свою жертву с фотоаппаратом, и недосыпает ночами, чтобы отредактировать сделанные снимки.       Маша указывает на фотографию, где Софья Богдановна стоит с помпонами, радостно что-то выкрикивая, и называет её оригинальной. Егор вглядывается в сестру долгим взглядом. Сестра любовно рассматривает идеальную, с её точки зрения, фотографию. У Егора проходят мурашки по коже, когда он понимает, насколько ужасный ракурс выбрал и насколько не продумал композицию. Он решительно удаляет снимок.       — Ты как будто издеваешься надо мной! — вскрикивает Маша, обиженно скрещивая руки на груди, сопя и отклоняясь на спинку дивана. — Ты сразу удаляешь то, что мне нравится! Я же помочь хочу, а ты...       — А я не виноват, что в тебе нет чувства прекрасного.       В Вишникина летит подушка, от которой он не успевает увернуться. Пожав плечами, он вертит подушку в руках, слегка взбивает её и подкладывает себе под спину, чтобы было менее больно сидеть.       Несколько минут стоит молчание. Слышно лишь кликание мышки и сопение Маши. Последняя, не выдержав распирающего её любопытства и недовольства по поводу возмутительного поведения брата, закусывает губу и жалобно зовёт:       — Егор...       — М-м-м-м? — без какого-либо выражения в голосе отзывается Вишникин.       — А что было на областном уровне дебатов?       Продолжая рассматривать снимки, фотограф свободной рукой роется в кипе бумаг. Некоторые листки бесшумно срываются со стола и, описав в воздухе несколько замысловатых дуг, мягко приземляются. Их никто не спешит поднимать. Егор находит изрядно помятый листок и вручает его сестре, которая рьяно принимается за чтение.       Возможные темы для областных дебатов:       1. Дебаты должны быть запрещены.       2. Дебаты не являются эффективным способом решения спора.       3. Свобода выбора — шутка.       4. Старые добрые времена не были уж такими добрыми.       5. Усатые мужчины имеют злые намерения (использована для городских дебатов).       6. Учение и труд не всё перетрут.       7. Учёные мужи должны просто замолчать.       8. Эта палата за устранение Министерства Образования.       9. Эта палата клонировала бы динозавров.       10. Эта палата рассчитывает на Испанскую Инквизицию.       Последняя тема подчёркнута волнистой линией. Рядом с ней красуется жирный восклицательный знак.       Любопытство Маши не удовлетворено. Она не отстаёт:       — А какие были аргументы?       Брат шумно выдыхает. Его ноздри раздуваются. Рука яростно сжимает несчастную мышку. Глаза впиваются в экран. Он держится. Он не срывается. Он снова роется в бумагах. На этот раз значительно большее количество листков отправляется в свободное падение.       Вишникин находит небольшой, аккуратный блокнот, в котором кратко записано всё, что происходило на уже прошедших этапах соревнования, и с ненавистью всучивает его сестре. Маша, кажется, не замечает состояния Егора и жадно листает чистые, нигде не помятые страницы.       Участники команды города N называли плюсы Испанской Инквизиции. Их аргументы:       1. Ни одной ведьмы не пропустили, то есть 100% эффективность.       2. Любой мужчина мог получить много женского тепла.       3. В то время конкурсы на свадьбах были интереснее (например, прыжки через костёр из евреев).       4. Пыточные наборы для самых маленьких позволяли детям развивать фантазию с ранних лет.       5. Больше рабочих мест. Соответственно, занятость населения выше.       6. Помогали Папе Римскому тем, что убивали его политических соперников.       7. В свободное время радовали население бесплатным образованием.       8. Можно было пожарить шашлык.       9. Если после всех пыток человек признавался в своих преступлениях, то его сжигали, потому что он преступник, а если не признавался, то тоже сжигали, потому что ложь — страшный христианский грех. Соответственно, избавляли Землю от преступников и обманщиков.       Участники команды города M называли минусы Испанской Инквизиции. Их аргументы:       1. Больно.       2. Уменьшение численности населения.       3. Сжигать людей не этично.       4. Эффективность метода не обоснована: ведьмы выживут.       5. Бесполезная трата древесины.       Участники команды города N приводили в ответ контраргументы.       1. Не этично? Женщина не человек.       2. Обоснуйте необоснованность эффективности метода: вы хотя бы одну ведьму встретили в двадцать первом веке?       3. Если в качестве топлива использовать ведьм, то не будет бесполезной траты древесины.       Результат: победа участников команды города N: Максима Глумова, Александры Громовой и Ярослава Курчаева.       Дойдя до чтения результатов дебатов, Маша удивлённо, с нотками радости в голосе восклицает:       — Так это наш город! —и поднимает голову, чтобы поделиться впечатлениями с братом.       Огромными, безумными глазами смотрит на неё Егор. Мы затрудняемся с точностью ответить на вопрос, что читается в выражении его глаз, но можем с уверенностью сказать: ничего хорошего для Маши. Кажется, она это понимает. Инстинкт самосохранения побеждает любопытство. Маша благоразумно удаляется из комнаты.       Как только Вишникин остаётся один, он облегчённо выдыхает, откидывается на спинку стула и блаженно прикрывает глаза. Он успел отобрать нужные снимки из огромного количества сделанных. Остаётся отправить их по электронной почте мэру, но на этом его работа не заканчивается: необходимо отдельным письмом написать отчёт о проведении дебатов, олимпиад и турнира по шашкам. Если информация по дебатам готова, если её и обрабатывать не нужно, то остальной материал даже не просмотрен.       Егор открывает блокнот, который совсем недавно закрыла Маша.       Мы не будем внимательно следить за всем, что он прочитает. Нас интересуют только отдельные выдержки из его записей.       Шашки:       1. Самая скучная партия — Алиса Счастливцева и Иванна Холодова. Играли долго, около десяти-пятнадцати минут. За всё время на их лицах не отразилось ни одной эмоции. Результат: ничья.       2. Самая странная партия — Николай Неизвестный и Валентин Сапфиров. Сапфиров рассматривал своего оппонента влюблёнными глазами, бормоча что-то несвязное про стиль одежды и винтаж, и ходил наугад, как получится. Неизвестный заметно нервничал; ему явно не нравилось такое пристальное внимание со стороны противника. Он тоже ходил наугад, нисколько не заботясь о победе. Результат: победа Николая Неизвестного.       3. Самая быстрая партия — Роман Ахматов и Ярослав Курчаев. На протяжении всей игры Курчаев морщился и, по-моему, специально ходил с ошибками, чтобы как можно скорее закончить партию (оно и понятно: Ахматов вырядился неуклюже, небрежно и был похож на бомжа нищего). Результат: победа Романа Ахматова.       Олимпиады:       1. История, девятый класс: победу отдали Тимофею Перову только потому, что тот на каждый вопрос умудрился написать четыре правильных варианта ответов.       2. Обществознание, девятый класс: Ярослава Курчаева пришла поддержать огромная толпа, которая размахивала плакатами с надписями типа: «Рай vs. Ад: Курчаев vs. Обществознание», «Президент лучший!», «Отдайте победу Боженьке!» и т.п.       3. Литература, одиннадцатый класс: Роман Ахматов работал, не поднимая головы, над сочинениями. Когда пришёл черёд сдавать работу, он встал с места и... упал: его шнурки были привязаны к парте. Я не уследил за тем, кто сыграл с Ахматовым злую шутку, но злорадный вид одного из участников вызвал во мне подозрение.       Здесь же: долго думали над тем, кому отдать первое место, потому что у Романа Ахматова и Николая Неизвестного были равнозначные работы. В итоге отдали им обоим.       4. Химия, одиннадцатый класс: было созвано пять учителей, четверо из которых стояли над Оксаной Беляевой и Мироном Рисположенским, причём учеников поместили в разные кабинеты. Организаторы боялись, как бы кто-либо из учеников не пронёс опасные реактивы и не организовал непредвиденный практический тур. Всё обошлось.       Внимательно прочитав несколько поспешно исписанных страниц, Егор потягивается, хрустит пальцами, вертит шеей, чтобы немного размять её, делает небрежный глоток любимого ананасового сока и принимается за обработку накопившегося материала.       Егор Вишникин — не только фотограф, но и публицист. И хотя публицистический стиль обязательно совмещает в себе элементы художественного и официально-делового, едва ли Егор смог бы написать произведение в чисто выдержанном одном стиле. Ему не даются художественные обороты сами по себе, но, если они разбавлены строгими научными фактами, наблюдениями из жизни, которые нельзя приукрашивать, его мысль мчится свободно, легко. Такова судьба хоть сколько-нибудь одарённых личностей: чтобы быть талантливым в одном, надо чем-то жертвовать в другом.       Он яростно строчит, всё более и более вдохновляясь, письмо мэру. Он абсолютно уходит в свой публицистический мир, пишет взахлёб, не успевает за полётом мысли, часто путается в собственных пальцах и чувствует, как болят его глаза от долгого напряжения, но останавливаться не собирается. Егора посещает вдохновение. В такие минуты его лучше не трогать, иначе не миновать буре.       Маша осторожно открывает дверь и заглядывает в комнату робко, затаив дыхание. Её не замечают. Она неуверенно мнётся на пороге и сомневается, терзается вопросом: побеспокоить брата сейчас или безопаснее подождать, пока он закончит?       Сделав глубокий вдох, Маша тихо зовёт:       — Егор?       Он по-прежнему яростно строчит.       — Егор.       Он дёргается на стуле, но от экрана не отрывается.       — Егор!       Он недовольно искривляет лицо и с каким-то отчаянием пишет с опечатками в каждом слове.       — Вишникин! — не выдерживает сестра, решив рискнуть. — Долго я должна здесь стоять? К тебе пришли!       Егор останавливается.       Он удивлённо моргает, рассматривая написанное, прерванное на полуслове предложение. Он округляет глаза. Он с ужасом понимает: забыл! он забыл, что хотел написать, хотя ещё несколько секунд назад помнил и восхищался своей мыслью, которая в его воображении звучала до безумия пленительно, завораживающе. Он мучительно напрягает все силы своей публицистической памяти, чтобы вспомнить эту ускользнувшую от него фразу, которая, как ему кажется, достойна пера самого Шекспира.       Увы! — вспугнули Музу и ничто не способно выманить её из темноты на свет, ничто силой не заставит её коснуться своими лёгкими руками жаждущего творить писателя. Ждать, ждать её появления с мучительным томлением — вот та участь, которой подвергается несчастный творец, отвлёкшийся от работы.       До слуха Егора доносится бормотание сестры:       — Совсем чокнулся со своим писательством.       Он резко оборачивается, круто повернувшись на стуле, который жалобно скрипит. Подушка с глухим стуком падает на пол.       Маша испуганно подпрыгивает на месте и невольно делает шаг назад.       — Машенька...       Она семенит назад, продолжая с ужасом пялиться на брата.       — Сестрёнка...       — У меня дела, — пищит она и срывается с места; Егор за ней.       Страшна ярость писателя, верную подругу которого — Музу — заставили забиться в дальний уголок подсознания. Страшна месть творца, который теряет нить собственных рассуждений, потому что каждая мысль ценна по-своему и избавляться от неё — слишком дорогое удовольствие.       В коридоре Вишникин тормозит, едва не споткнувшись. Маша поспешно скрывается на кухне, вихрем пролетев мимо стоящей в начале коридора женщины лет тридцати. Сестра испуганно выглядывает из-за двери, но, заметив, что ярость Егора будто бы улетучилась, успокаивается и прячется от греха подальше.       А публицист-фотограф в одном мгновение понимает, что перед ним — стерва. Волосы короткие, едва достают до плеч, но красивыми, правильными волнами спускаются по лицу, слегка прикрывая один глаз в силу пробора, который заметно смещён от середины. Алая помада ярко выделяется на бледном лице, по которому рассыпаны редкие веснушки, тщательно замаскированные косметикой. Ресницы густо накрашены, но это не выглядит неуместным.       Губы незнакомки искривлены в самоуверенной, презрительной ухмылке. Веки опущены, из-за чего создаётся впечатление высокомерного, снисходительного взгляда. Из-под расстёгнутого пальто выглядывает платье, короткое, чёрное, не достающее до колен, но, кажется, не смущающее его обладательницу.       Женщина смело протягивает руку. Егор неохотно пожимает её.       — Инесса — помните? Я вам звонила на днях.       Голос хриплый, неприятный.       — Как же забыть? — лениво отзывается Вишникин. — Но вы это зря: ничего не будет.       — Вы уверены?       — Абсолютно.       Дрогнувшая усмешка выдаёт разочарование Инессы, но она больше ничем не выдаёт своих чувств и вкрадчиво замечает:       — Мне кажется, вы всё-таки передумаете.       — Извините, я занят, — холодно отрезает публицист.       Женщина пожимает плечами, достаёт из кармана пальто небольшой клочок бумаги и — как будто ничего на свете не способно её смутить! — вкладывает его в карман джинсов Егора. Он хмурится. Она сладко улыбается и напоследок добавляет, прежде чем уйти:       — А всё-таки вы передумаете.       Когда Инесса поворачивается, чтобы уйти, в нос Вишникину ударяет неприятный запах резких, как их обладательница, духов. Как только она переступает порог квартиры и исчезает из поля зрения, становится легче дышать.       Маша высовывается из-за двери и спрашивает, поддавшись любопытству:       — А кто это?       — Взяточница, — с неожиданной прямотой отвечает брат и, с неопределённой целью махнув рукой, направляется в свою комнату.       — А почему взятку предлагают тебе? — кричит ему вслед Маша.       Вишникин резко оборачивается, раздражённый до невероятности.       Сестры и дух простыл.

***

      Трудно живётся Лопухову. Мало того, что он не знает литературу, так ещё совсем не разбирается в математике, хотя учится в специализированной физико-математической школе. Казалось бы, выбор ясен: идти в биологическую. Но — вот незадача! — Лопухов биологию не любит. Вот и приходится выкручиваться из последних сил, чтобы получить чахоточную, на последнем издыхании тройку, а иногда — даже четвёрку, но последняя уж совсем при смерти и видит свет в конце дневника.       Лопухов стоит у доски, рассматривает криво нарисованный прямоугольный треугольник, проведённую биссектрису и несколько написанных рядом формул и морщит лоб. Он, честно, старается вспомнить, как называется линия, которая делит угол пополам, но не может. Учительница математики с ужасом округляет глаза по двум причинам: во-первых, она не собиралась вызывать Лопухова, но он каким-то мистическим образом оказался здесь, возле доски, а вернуть его на место нельзя: в такие моменты он почему-то начинает страдать страшной непонятливостью и тугим слухом; во-вторых, в любую минуту может зайти директор и лицезреть этот позор.       Лицо ученика проясняется. Он с радостным видом восклицает, взмахнув рукой:       — Бисер крысы!       — Лопухов! — воет учительница. — Сколько раз тебе повторять: в математике нет места иммигрантам (если перевести на математический язык, то получится интеграл), атмосферам (апофема), рифме Бетика (арифметика), Аси охоте (асимптота) и дискримутантам (дискриминант). Таких понятий не су-ще-ству-ет! Поймёшь ты, наконец, или нет?       — А как же кокос? — жалобно спрашивает Лопухов.       Инфаркт незаметно подкрадывается.       — Какой кокос? — шепчет учительница.       — Ну, кокос угла равен произведению гипотенуз равностороннего...       — Лопухов! — в отчаянии кричит учительница. — Я поставлю тебе тройку, только не выходи больше к доске! Я умоляю тебя!       Ученик грустно глядит на женщину, обводит застывшим взглядом класс и тихо бредёт к своему месту.       Инфаркт с досадой уходит, и урок продолжается.       Но никакие занятия не способны остановить Холодову от захвата новых земель и уничтожения заклятых врагов: каждый день она занимает последнюю парту в кабинете, забивается в угол, ближе к окну, и беззвучно шепчет английские, украинские и русские ругательства, которые причудливо переплетаются между собой так, что порой не можешь разобрать, где какой язык.       Глаза Вани горячечно блестят. Короткие волосы растрёпаны. Губы искусаны до крови, и кожа на них выглядит нездоровой. Руки немеют от жуткого напряжения. Шея неприятно ноет от однообразности занимаемого положения. И всё же Ваня сдаваться не собирается.       К Холодовой поворачивается впереди сидящая, всегда невозмутимая, сохраняющая гармонию в эмоциях Громова.       — Сержант Холодова, — шёпотом зовёт Александра.       — Шо? — ворчит Ваня.       Сидящая на соседнем ряду отличница кривится и с недовольно сжатыми губами поворачивает голову в сторону говорящих. Она шипит:       — Не шокай, — и сразу же забывает об одноклассницах, перечерчивая описанную вокруг прямоугольного треугольника окружность в тетрадь.       — Хоросё.       — Сержант Холодова, — настаивает Александра.       — Сё?       — После уроков генеральная репетиция в актовом зале.       Ваня с ненавистью кивает, и на этом диалог заканчивается: Громова отворачивается, а Холодова с удвоенной яростью бомбит города противников.       Как мы видим, конкурс на лучшую школу города только иллюзорно сближает учеников: они практически не общаются между собой, разве что по необходимости. Правда, мы искренне верим в то, что подобное отчуждение продержится недолго и скоро, очень скоро ту или иную команду можно будет с большей уверенностью назвать командой, чем теперь. А пока каждый ученик живёт своей жизнью, и у каждого свои заботы.       Например, Низовцев после поездки становится особенно мнительным и с деньгами не расстаётся нигде, даже, извините за щекотливые подробности, в туалете. Он настолько сходит с ума из-за каждой копейки, что придумывает себе образ на школьный новогодний праздник и преследует учителей, чтобы те отдали ему роль Деда Мороза. Аргументирует он это тем, что можно будет вставить гениальную, с его точки зрения, фразу: «О-хо-хо! Я Дедушка Мажор! Ничего не дарю!»       Удивительно, но некоторым учителям идея Захара нравится своей необычностью и экономностью: всё-таки можно ничего не дарить ученикам, да и едва ли в предыдущие годы встречались Евреи. Но оппозиция побеждает. Идея Низовцева не воплощается в реальность, и ему остаётся только обиженно пересчитывать деньги и мечтать перед сном о том, как бы здорово смотрелся Дедушка Мажор со сцены.       Бродит по школе, словно привидение, Чернышов: у него сбивается режим сна. Он страдает бессонницей, не может упорядочить расписание из-за уроков и подготовки к экзаменам, параллельно страдает над фотографиями Евгении Бессовестиной и старается успевать на прогулки со своим новым другом — Тимофеем Перовым. Получается у него, скажем так, не совсем удачно.       Артём зевает настолько часто, что у него сводит челюсть, а одноклассники наконец не выдерживают и требуют, чтобы он перестал заражать остальных зевотой. Сонливому экзорцисту приходится повиноваться: теперь он бродит по школе, словно напуганное чем-то жутким привидение, с вытаращенными глазами и искривлённым ртом. Когда Фролов интересуется, в чём дело, Чернышов открывает рот, не удерживается от зевка и только затем виновато объясняет: «Я зеваю в себя, но выглядит так, будто в меня вселился демон», — наблюдая за тем, с какой злобой прижимает Фролов к своему рту ладонь.       Часто можно столкнуться с Чернышовым на выходе из буфета, когда он аккуратно несёт стаканчик с горячим кофе или чаем (в зависимости от того, что есть в наличии). Ещё чаще можно услышать, как он жалуется буфетчице: «Мало сахара... Добавьте мне в сахарницу кофе!» Пока его просьба остаётся неудовлетворённой, но нервы буфетчицы потихоньку начинают шалить.       То, что происходит с Чернышовым, ещё цветочки. Дружба Глумова и отца его одноклассницы — вот это да, вот это настоящий шок для десятой школы. Начинается всё на одном из родительских собраний, когда вместо занятых родителей в кабинет заваливается Глумов. Стоит только отцу Мерзляковой вставить несколько желчных замечаний по поводу школьных мероприятий, стоит только Глумову несколько раз поддержать нить шуток, продолжить цепную реакцию — и — вуаля! — они становятся не разлей вода.       Чуть ли не каждый вечер они собираются в чьей-то квартире и донимают её обитателей. У Мерзляковой развивается ненормальная реакция на громкие звуки: она дёргается, подпрыгивает на месте и нервно крутит головой, чтобы выяснить, в чём дело. В школе она молчалива, практически пуглива, но дома донимает (пилит) отца просьбами (нытьём) прекратить дружбу с Глумовым. Отец не отступает. Глумов тоже. Язвительность последнего иногда преследует её даже в школе: «Лучше бы ты так дома молчала». Из-за некоторых двусмысленных фраз одноклассники подозревают неладное и постепенно приходят к мысли о том, что Глумов и Мерзлякова встречаются.       Однажды, когда Максим лежит на парте с закрытыми глазами и ровным, удивительно тихим дыханием, Мерзлякова облегчённо выдыхает и шепчет: «Наконец-то тишина». На её реплику отзываются моментально: «Наконец ты поняла, что, пока я сплю, я не могу вести себя как мудак. Или могу?» Девушка обречённо стонет и хватается за голову. Глумов по-прежнему валяется на парте, утомлённый подготовкой к экзамену по математике.       Дружба длится долго, чуть больше трёх недель, но заканчивается быстро, как-то в один момент, будто кто-то щёлкает ножницами и отрезает огромный кусок ткани за раз. Наступает долгожданное облегчение: Мерзлякова восстанавливает свою нервную систему, её отец погружается в тяжёлую работу шахтёра, а Глумов больше не предпринимает попыток заводить друзей.       Что касается Сапфирова и Курчаева, то у них, как у Холодовой и Громовой, ничегошеньки не меняется. Всё так же Валентин с благоговением относится к Президенту, обращаясь к нему не иначе, как Ярослав Геннадьевич. Всё так же Курчаев горд занимаемой должностью, с удовольствием играет выбранную роль и с нетерпением ходит на уроки обществознания, которое любит до головокружения.       Кстати, говоря об обществознании, надо сказать, что эти уроки проходят довольно-таки интересно только тогда, когда на них присутствуют Сапфиров с Курчаевым: они берут нить разговора в свои руки и запутывают учительницу настолько сильно, что та предпочитает неумело переводить темы на другой разговор, чем ввязываться в спор с учениками.       К примеру, так проходит один из типичных уроков по этому предмету в 9 «В».       Учительница строго говорит, когда класс не может ответить на заданный ею вопрос:       — Мы же проходили эту тему. Почему вы ничего не помните?       — Да, — соглашается Курчаев, — проходили... мимо.       Одноклассники дружно смеются. Строгость учительницы слегка смягчается. Она криво усмехается и просит:       — Назовите все человеческие права, которые вам известны.       Сапфиров с возмущением фыркает, будто его оскорбляет простота вопроса.       — Дорогуша, это проще простого. Право на медицинское обслуживание, право на образование, право на жизнь, право хранить молчание, свобода слова, право на безделье...       Учительница удовлетворённо кивает при каждом правильном ответе, но при последних словах хмурится, осознав, что что-то не так, уже после кивка.       — Где вы слышали о праве на безделье?       — Как? — изумляется Ярослав. — А как же люди, которые работают в магазинах мебели? Им на работе можно спать, потому что таким образом они тестируют товар. В этом случае у них есть право на безделье, но поскольку они работают, то это и бездельем назвать нельзя. Таким образом, какими бы доводами мы ни пользовались, придём к одному выводу: работа в магазине мебели идеальна.       Пример Президента явно озадачивает женщину. Наступает один из тех критических для неё моментов, когда она предпочитает уклониться от прямого ответа.       — А что вам известно о партиях нашей страны?       — Партия бомжей точно есть, — уверенно, с довольным видом вставляет свои пять копеек Кукурузов.       — Ага, — насмешливо поддакивает Алимова, — в неё точно входишь ты.       — О, а вы слышали об ордене беспризорных рыцарей? — вклинивается в разговор Шелгунов.       Учительница снова хмурится. Алимова с той же насмешливостью вскидывает брови и оценивает Шелгунова взглядом:       — Это ещё что? Сам придумал?       — Ну нет, — обиженно отвечает Шелгунов, — филиал ада специально создал этот орден, чтобы контролировать уровень безработицы на Земле.       — Слушай, Андрей, кончай читать своё фэнтези.       — Ничего вы не понимаете! — с жаром возражает сторонник филиала. — Этот орден преследует важную культурную цель! Он поднимает экономику стран! Он стремится повысить уровень комфорта на нашей планете!       Разворачивается дискуссия. Девятиклассники обсуждают полную ерунду, на ходу импровизируя и мысленно умирая со смеху из-за абсурдности ситуации, но получая настоящее удовольствие от того, что они могут запутать женщину и уклониться от неинтересной, нудной теории, которую им дают. Учительница с жалобным видом следит за классом, но прервать разговор никак не может: ученики уж слишком загораются удивительной идеей.       Дискуссия прерывается, когда у кого-то неожиданно падает карандаш. Учительница было радуется тому, что можно возобновить урок, но нет: оказывается, 9 «В» страшно дружный, всегда поддерживающий друг друга класс, поэтому каждый ученик считает своим долгом отправиться на поиски карандаша.       Находит карандаш, обгрызенный, сильно покалеченный в бою с гранитом науки, Лисянская, но решает не отдавать его по двум причинам: во-первых, чтобы узнать, заметят ли, что пропажа найдена, или будут с особой тщательностью разыскивать его; во-вторых, просто потому, что она не знает, кто хозяин карандаша.       Ищут. Долго ищут. Учительница вздыхает, смирившись. Лисянская вертит в руках карандаш, рассматривая его и так и эдак. Курчаев и Сапфиров замечают, что больше нет смысла ползать по полу, поэтому присаживаются на свои места и с видом превосходства улыбаются, поглядывая на страдающих одноклассников.       В какой-то момент Шелгунов натыкается на ноги Лисянской и считает своим долгом сделать ей комплимент:       — Какие у тебя красивые ноги.       — И ручки тоже, — лукаво отвечает Лисянская.       Никто не понимает подсказки.       — Очень красивые и ухоженные ручки.       Продолжают искать.       — Вы, что, намёков не понимаете? — не выдерживает Курчаев.       — Какие намёки? — живо отзывается Кукурузов.       Лисянская громко, приятно смеётся, и 9 «В» вторит ей, наконец понимая, в чём дело.       Когда жуткого вида карандаш передают владельцу, у него интересуются:       — Ручная работа?       — Зубная работа, — с гордостью объявляет тот, и звенит спасительный звонок.       Ещё один урок прожит. Можно спешить навстречу оставшимся на сегодня приключениям. И не беда, что осталось ещё целых пять уроков. Для тех, кто умеет находить в каждом моменте что-то особенное, тёплое, вечное, не существует лишнего или скучного времени, поэтому мы просим прощения и исправляемся: остаётся всего лишь пять уроков.

***

      МЧС России очень беспокоится за сохранение жизни каждого гражданина. Люди, работающие в этой службе, готовы ежедневно отправлять напоминания о том, что при пожаре необходимо звонить 101. Никто не может предусмотреть, что однажды на это самое сообщение, настолько искреннее и казалось бы, безобидное, придёт ответ, довольно-таки оригинальный, но вместе с тем грубый: «Хрен вам. Сами потушим».       У Шершнева с самого утра выдался неудачный день. Мало того, что жена дома ворчит и жалуется по поводу низкой зарплаты, так ещё и начальство отказывается выплачивать обещанную премию, аргументируя это тем, что есть более достойные работники. Грубый ответ только подливает масла в огонь, лицо страдальца перекашивается от удивления и гнева, и Шершнев злобно огрызается: «Ну и горите в аду».       «Как вы догадались, что я работаю в школе?»       Ступор. Шершнев воровато оглядывается по сторонам. Коллеги заняты. Ему нужно срочно придумать такой ответ, чтобы неизвестный наглец не смог ничего ответить и перестал его донимать. В голову приходит только одно: «Я работаю в ФСБ». И тут просыпается совесть, с которой Шершнев отчаянно борется: «Ну подумаешь... Все врут. Что тут такого? Я же ради дела, не из своей выгоды», — но совесть не отступает, с упорством русской армии отстаивая правду.       «А зачем вам обычный учитель истории?»       Шершнев стонет, привлекая внимание рядом сидящей женщины. Она вопросительно приподнимает брови, готовая помочь сослуживцу, и уже было наклоняется к экрану его компьютера, но Шершнев отрицательно качает головой, и её внимание снова переключается на свою долю работы.       Сделав глубокий вдох, затем шумно выдохнув, Шершнев решается на последнее средство: «Больше сюда не пишите. Пожалуйста. Меня уволят».       Долго тянутся томительные минуты. Долго не приходит ответ на полное отчаяния сообщение Шершнева. Долго он буравит тупым взглядом экран компьютера, превозмогая боль в глазах. Убедившись в том, что никто его больше донимать не будет, Шершнев облегчённо растекается мыслью по креслу и с глупой радостью улыбается.       — Ну ничего, — не расстраивается Ян Андреевич. — Я им в час ночи напишу.       Два десятых класса, которых соединили на один урок вместе, не могут понять, что происходит, и занимаются своими делами. Можно сказать, никто не горит желанием сидеть на обыкновенно скучных уроках истории, в том числе её учитель, что встречается, согласитесь, не так уж часто.       Некоторые пожимают плечами на реплику Яна Андреевича, но ничуть не удивляются: от историка можно ожидать всё что угодно, поэтому постепенно вырабатывается своеобразный иммунитет против его непредсказуемости.       Недавно вошедший в кабинет Неизвестный перестаёт со скучающим видом вертеть в руках трость, когда Ян Андреевич отрывается от телефона. Он с чувством собственного достоинства интересуется, но так, чисто формально:       — Какими бренными делами вы изволите заполнять своё времяпровождение?       Учитель манит его ближе к себе. Николай с опаской приближается.       — С ФБР переписываюсь, — таинственно шепчет историк, но, заметив, что это не производит желаемого эффекта, с недовольными нотками в голосе добавляет: — Чего тебе надо, экспонат?       — Нам понадобился учёт учеников и их успеваемости.       — Чё?       — Журнал, — расшифровывает Бессовестина, не отрываясь от чтения серии книг Джорджа Мартина «Песнь льда и пламени».       Ян Андреевич с хитрыми искорками поглядывает на Неизвестного и насмешливо предостерегает его:       — Если найдёшь — твоё. Будет сложнее, чем ты думаешь.       Дворянин бросает презрительный взгляд сначала в сторону учителя, потом — учительского стола, затем — шкафа. Шкаф выглядит более устрашающим и забитым хламом, поэтому Неизвестный начинает поиски с учительского стола, перед этим избавившись от объекта, который мешает археологическим раскопкам больше всего остального, — от учителя. Николай пытается преодолеть брезгливость, едва прикасаясь пальцами к каждому найденному предмету, но сморщенный нос выдаёт его состояние. Одновременно в голове проносятся вычурные, не лишённые аристократизма проклятия.       Нисколько не расстроившийся Ян Андреевич становится напротив среднего ряда, скрестив руки на груди и решив, что урок провести всё-таки надо.       — Кто-нибудь слышал о квадрате Пифагора?       Молчат. Слышится лишь пыхтение Неизвестного, звук бьющегося о стекло жука, непонятно откуда появившегося в стенах гимназии, да мерное тиканье настенных часов.       Бессовестина, вальяжно откинувшись на спинку стула, не отрываясь от чтения, звонким, методичным, ровным голосом проводит ликбез:       — Квадрат Пифагора — мощный аналитический инструмент, который позволяет выявить основные особенности личности, обусловленные датой рождения. Несмотря на то, что многим Пифагор известен именно как математик, он ещё был и мистиком, магистром. Считается, что он обучался у египетских жрецов и первый привёз... Что-о-о-о-о? — неожиданно вскрикивает она, невольно выпрямляется. — Убили? Снова? — и продолжает читать, жадно перепрыгивая сразу через несколько строк.       После краткой справки, данной Евгенией, практически все загораются желанием «испытать» квадрат Пифагора. Ян Андреевич довольно жмурится, как кот с лукавыми изумрудными глазами, и объясняет действие «мощного аналитического инструмента» на примере собственной даты рождения.       А Неизвестный продолжает поиски. Не обнаружив в учительском столе даже намёка на журнал, он воинственно переходит в конец класса, чтобы вступить в рукопашную со шкафом. Он смотрит на шкаф. Шкаф смотрит на него. Он морщится. Шкаф по-прежнему смотрит на него, хотя странно, что шкаф может смотреть на людей.       Зрелище, конечно, не из обнадёживающих. На каждой полке, помимо разнообразных бумаг (и помятых, и порванных, и целеньких, и обгрызенных, и подпаленных, и облитых, и сырых, и жёлтых, и коричневых, и цветных, и обрезанных, и скрученных, и непонятно ещё каких), навалена всякая всячина: пыльные черепа, потускневшие цепочки, проволока, пирамиды из кабинета математики, несколько атласов по географии за седьмой класс, жалкого вида глобус, три-четыре лампочки, потёртые книги, раскрытые тетрадки...       Воистину кабинет истории.       Брезгливость Дворянина истерически визжит. Делать нечего, приходится искать журнал здесь.       Возле одного из отделений шкафа, с которого Николай собирается начать, сидит Ахматов, внимательно слушая Яна Андреевича и считая сумму цифр в дате своего рождения. Открыть отделение, пока Роман сидит на своём месте, нельзя, а искать в другом месте Николай не желает: ему, видите ли, приглянулся именно этот угол.       Неизвестный, взглянув на заклятого врага с тихим фырканьем, высокомерно заявляет:       — Нам необходима рука помощи.       — А не желаете ли вы, непочтенный сударь, получить палец отказа? — злобно интересуется Ахматов, недовольный тем, что его отвлекли от квадрата Пифагора.       — Недобрый человек! Почему вы настолько недоброжелательны, что позволяете себе грубость?       — Если бы мы были недоброжелательными, вы бы получили пинок отказа.       Писатель бросает квадрат Пифагора и поворачивается к Неизвестному. Назревает конфликт. Медленно снимается с руки перчатка. Рот раскрывается, чтобы объявить о намечающейся дуэли, но историк переключает внимание на себя:       — Слушай, ты журнал там, да и вообще в школе, не найдёшь. Он как белый кит: охота на него погубит нас.       Перчатка замирает, едва добравшись до костяшек пальцев.       — Каков резон?       — Я его потерял, — признаётся Ян Андреевич с ангельским выражением лица. — Ну как — потерял... Я на него поставил кружку с чаем и немного пролил. Ну как — немного... В общем, у Анастасии Юрьевны явно будут проблемы, но, знайте, ваш любимый учитель здесь совершенно не при чём.       Николай бросает учителя быстрый взгляд, никак не комментируя открывшуюся правду, и проплывает мимо учеников, изящно опираясь на трость. Когда дверь за ним закрывается, историк достаёт из-за доски искомый журнал и задаёт риторический вопрос:       — Кто знает, куда деть эту штуку?       Отвечает Бессовестина, расстроенная концовкой главы и отложившая книгу в сторону.       — Вам, видимо, нельзя доверять.       — Доживёшь до моих лет — поймёшь, что порой приходится искажать истину. Во имя добра. Ну что, куда её деть?       — В окно её, — лениво предлагают с задних парт.       Происходит немыслимое: Ян Андреевич падает на стул, обнимая журнал, облокачивается одной рукой на стол и смотрит в пространство с ярко горящими глазами. Ученики с сомнением поглядывают на учителя, но, боясь, что их заставят мыть или кабинет, или мотоцикл, или ротвейлера, по кличке Принцесса, молчат. Они возвращаются к своим делам, нисколько не переживая за состояние Яна Андреевича, но всё-таки немного расстраиваясь из-за до конца не рассказанного действия квадрата Пифагора.       А историк вспоминает былые времена, когда он работал совсем в другом городе, знакомил учеников с байкерами, приглашал стеснительную, но очень красивую девушку на пасеку, организовывал попытки избавиться от раздражающих учеников и просто безумствовал, как настоящий подросток. Эх, былые времена! Молодые годы! Куда вы мчитесь, как шляпа, улетающая с головы во время сильного ветра? Вернётесь ли? Или от вас останутся только воспоминания, несколько картинок в океане памяти? Или можно оставаться вечно молодым в душе, а возраст ничего не означает? Может, это только цифра, условность, придуманная людьми, чтобы хоть как-то упорядочить их знания о Вселенной? Или на самом деле эта цифра оказывается огромное влияние на нашу жизнь?       Пока Ян Андреевич испытывает ностальгию и задаёт себе глубокие нравственно-философские вопросы, мы расскажем о его подопечных.       Как видно, вражда между Ахматовым и Неизвестным только растёт, а подобные столкновения происходят всё чаще, но иногда бывают настолько несвоевременными, что доводят одну из сторон до апатичного состояния.       Например, однажды Роман — что ему совсем несвойственно! — не успевает написать дома сочинение по русскому языку, из-за чего пыхтит над тетрадью на протяжении нескольких перемен. Вдохновения у него нет: Муза ленится, не желая тратить драгоценные силы на какое-то там сочинение по русскому языку. Недовольство агрессивного Ахматова возрастает в несколько раз, когда к нему на одной из перемен пристаёт Неизвестный. А по какой причине? В том-то и дело, что без причины, от скуки и желания насладиться бешенством заклятого врага.       Дворянин задирает Писателя и так и сяк. Никакой реакции не следует. По лицу Ахматова играют желваки. Он кусает губы и прикусывает кончик языка, чтобы сдержаться. Ручка чуть ли не трещит от оказываемого давления. В результате Николай добивается своего: Ахматов отбрасывает ручку в сторону, с силой захлопывает тетрадь, заставляя одноклассников подпрыгнуть на месте, и с истерическими нотками в голосе отвечает: «Мы возьмём на себя убийство Кеннеди, только отстаньте от нас, нисколько не уважаемый сударь!» Для Неизвестного раздражённый тон — музыка для ушей. Он сладко прикрывает глаза, не отвечает на реплику врага и удаляется прочь, ещё не раз возвращаясь и добиваясь не менее злобных ответов.       Нервному состоянию Писателя противоположно непоколебимое спокойствие Счастливцевой, которая остаётся прежней: не любит человеческую компанию, с любовью ухаживает за пауком Тишей, часто засматривается в неопределённую точку пространства, отвечает односложно и как будто нехотя.       Даже Алиса изменяет себе, после того как к ней настойчиво начинает набиваться в друзья недавно перешедший в их класс ученик. Непонятны мотивы, которые заставляют его пристать именно к неразговорчивой Счастливцевой, но факт остаётся фактом. И вот, когда новенький совсем надоедает ей своей гиперактивностью, она отвечает на вопрос, о чём она постоянно думает, так: «Лучше думать ни о чём, чем ни о чём не думать».       Сложная игра слов ставит новенького в тупик. Он замолкает. Он напрягает все свои извилины, чтобы разобраться в глубинном смысле произнесённой фразы. У него не получается. Он с подозрением поглядывает на одноклассницу. Он пытается разгадать её тайну. Он остерегается приближаться к ней, чтобы больше не поставить себя в глупое положение. Он отказывается от попыток подружиться с Алисой, которая того и добивалась.       Для Перова теперь существует два любимых занятия: возможность говорить вариантами и прогулки с новым другом — Артёмом Чернышовым. А если эти два занятия объединяются, то восторгу Тимофея нет предела: он прыгает на месте, словно попрыгунчик, радостно визжит и хлопает в ладоши — в такие моменты он сам на себя не похож и пугает Чернышова, который незаметно сжимает в кармане миниатюрный осиновый кол.       Человека, который разговаривает вариантами, всегда преследуют интересные ситуации. На одном из уроков физики Перов присаживается за учительский стол, чтобы проверить, каково это — чувствовать себя учителем. Как раз в этот момент заходит учитель и доброжелательно комментирует: «Тебе идёт. Может, будешь учителем?» Тимофей погружается в раздумья. «А) Только мозги подарите; Б) Я не знаю, справлюсь ли я... В) Да, я справлюсь и объявлю себя повелителем гимназии! Г) Отныне зовите меня Тимофеем Эдуардовичем!» Понятное дело, никого не прельщает поклоняться ещё и Перову, а уж тем более называть его Тимофеем Эдуардовичем, — этот момент остаётся только приятным, забавным воспоминанием.       Бессовестина меняется кардинально. Шерлок Холмс больше не её любимец, профессия сыщика теряет свою актуальность, все купленные ранее пальто заброшены в дальний угол, а постеры с Мартином Фрименом и Бенедиктом Камбербэтчем отправляются в мусорку (сейчас на их месте красуются Кит Харингтон и Эмилия Кларк). Когда её спрашивают, почему она так неожиданно поменяла свой образ, она с удовольствием вставляет фразу собственного сочинения: «Я предсказуема в том, что я непредсказуема».       Родители, скажем прямо, в ужасе: они потратили столько денег, чтобы их дочь соответствовала образу гениального сыщика, а теперь... Теперь она внимательно присматривается к образу Дейенерис Таргариен, пристально изучая каждую её реплику, каждый жест, каждый предмет одежды, особенное внимание обращая на причёску.       Ульяна Солтис, её лучшая подруга, удивляется каждый раз, когда Евгения приходит в школу в платье. Повторяется это несколько недель кряду, поэтому Ульяна в один из таких дней вкрадчиво интересуется: «Почему ты так часто носишь платья?» — готовая к тому, что её девочка влюбилась. Ничуть не бывало! Бессовестина настолько погружена в мир «Игры престолов», что перестаёт что-либо замечать в реальном мире: «Я утром решения не принимаю: что дали, то и надеваю. Дайте мне костюм курочки — я надену костюм курочки».       Нам остаётся описать только происшествие с Оксимироном, которые, получив доступ к кабинету химии под честное слово, нарушили его в первые десять минут урока. «Хорошему настроению не нужен повод, это поводу нужно хорошее настроение», — сказали они и взорвали кабинет химии. По гимназии распространился странный дым. В коридорах и аудиториях стоял не менее странный запах. Администрация забила тревогу и отменила занятия на две с половиной недели.       Ученики довольны. Учителя и родители пребывают в полуобморочном состоянии. Директор, то есть Маргарита Сергеевна, сохраняет твёрдость духа (пока что). Оксимирон возмущены тем, что им не дали довести эксперимент до конца, а оправдывают свои действия так: «Гимназия со своими тараканами. Значит, тараканы — это мы, ученики. А тараканы должны чудить. Вот мы и чудим». Логика безупречная, но окружающих почему-то не убеждает.       Быстро мелькают дни в календаре...       Новогодний конкурс талантов неумолимо приближается.