Крещение школой

Весело шагать по просторам, по крестовым, по походам! И под корень выжигать вражью свору будем снова, очень скоро! Раз язычник, два язычник — всех повесили! Развели костёр для ведьмы — будет весело!

      В десятой школе переполох. В последний месяц спортзал оккупирован командой, на которую молятся все, включая младшие классы: во-первых, на физкультуру никому ходить не хочется, во-вторых, директор после известия о конкурсе на лучшую школу города становится сама не своя, бросается на людей по причине и без (чаще без), пугает педагогический коллектив безумными глазами, а учеников — чрезмерной строгостью на уроках.       Каждый желает Софье Богдановне и её питомцам скорейшей победы и как можно больше удачи. Правда, к этим пожелания добавляются ещё одни, менее приличные, но озвучивать их мы, пожалуй, не станем. Несмотря на поддержку, дело продвигается медленно: декорации не готовы, костюмы не выбраны, роли не разучены, сценарий толком не написан, желания нет, нервов тоже нет. Хуже быть не может. А впрочем...       — За-а-аха-а-ар!       Низовцев замирает на месте и, дрожащими руками пряча деньги в карман, притворяется, что ничего не слышит, не видит и не понимает. Он так, мимо проходил.       — За-а-а-а-а-аха-а-а-а-а-ар!       Он предпринимает последнюю попытку удрать, но путь к отступлению преграждает Софья Богдановна, злая, с растрёпанными волосами, с блестящими глазами и с дёргающимся левым глазом.       — Ты что за костюмы взял? У нас не Вторая мировая война, а трагическая история тяжёлого нравственного выбора Гамлета!       — Дёшево же, — лепечет Еврей.       — Что ты там говоришь? — ласково переспрашивает куратор.       Низовцев, нервно сглотнув, машинально хватается за карманы: деньги он не отдаст ни при каких обстоятельствах.       Критическим взглядом оглядывая купленный камуфляж, Сапфиров причитает:       — Как я должен из этого сделать конфетку?       Софья Богдановна бросает в сторону Еврея испепеляющий взгляд и мрачно обращается к Валентину:       — Надежда на тебя одного.       Пользуясь моментом, Захар бочком выползает из спортзала, пулей проносится мимо удивлённого учителя английского языка, вихрем врывается в раздевалку, ураганом выбегает из школы и ветром мчится прочь, домой, подальше от гнева куратора.       А брошенный на произвол камуфляжа Сапфиров трогательно вздыхает, но тут же выпрямляется с гордым видом. Его лицо принимает торжественное выражение. Дополняет картину некой возвышенности ситуации слегка сдвинутая на бок шляпа. Кто-то включает вентилятор, и шарф на шее Валентина и его волосы эпически развеваются. Курчаев становится рядом со своим верным помощником и принимает не менее торжественный вид, но по несколько иной причине: в школе жарко, а вентилятор (настоящее спасение) манит — как уж тут удержаться! Стоят они долго, наслаждаясь прохладой.       Софья Богдановна закатывает глаза и угрюмо заключает: «Хоть картину пиши».       Лавочка под Холодовой ходит ходуном так, что классам на нижних этажах кажется, будто начинается землетрясение, но не снизу, как это принято у нормальных людей, а сверху. Ваня полностью погружена, по своей привычке, в виртуальный мир, дёргается в разные стороны, то есть бьётся в игровых конвульсиях, сосредоточенно высовывает язык на особенно важных моментах и думает в основном по-английски, частично по-украински и совсем немного по-русски.       Около входа стоит Громова, которая спокойным, ясным взглядом осматривает помещение и каждого находящегося в нём человека. Быстро Александра понимает, что это полный провал, и удаляется прочь, не находя здесь ни одного полезного дела, которым можно заняться.       В дальнем углу спортзала происходит нечто: хаотично разбросанные картонки, палки, степлеры и кисточки; свисающие со стремянки ленточки и лоскутки ткани; несколько деревянных стульев, один из которых, со сломанной ножкой, стоит на самом видном месте и готов вот-вот развалиться на части; раскрытые баночки с красками, крышки на которых не соответствуют цвету краски; шевелящееся нечто, похожее на Лох-Несское чудовище, а также... Стойте-стойте. Это же Чернышов! Да, так и есть: он изо всех сил старается спрятать что-то среди груды хлама, а Глумов, сидящий на целом (пока что) стуле, отпускает ехидные замечания.       Софья Богдановна приближается к Чернышову. Чернышов отдаляется от Софьи Богдановны. Она приближается. Он отдаляется, но — вот незадача! — упирается в угол: отступать некуда, все мосты сожжены.       — Тёмушка, — ласково зовёт куратор и выдавливает улыбку мученика, — что у тебя с декорациями? Всё готово?       — «Если нельзя остановить безобразие, нужно его возглавить», — с миной профессора изрекает Чернышов, подняв указательный палец правой руки вверх, — а поскольку у нас творится полное безобразие на протяжении месяца и его никто не может остановить, то я решил помочь безобразию и довести его до критической точки.       Артём оттягивает минуту казни и незаметно осматривается по сторонам, чтобы найти тему для монолога, но кругом всё напоминает о том, что он так отчаянно пытается спрятать. Софья Богдановна с недоверием рассматривает полутёмный угол (окна спортзала завешены тяжёлыми шторами — такая себе традиция к празднованию Нового года в десятой школе) и, кажется, скоро найдёт спрятанное.       Юный экзорцист решает: нужно срочно придумать какой-нибудь бред.       — «Можно ли кашу в голове считать пищей для ума?» — с пугающей радостью спрашивает Чернышов и сам же отвечает: — Лично я выбираю не самое полезное, а самое вкусное.       Софья Богдановна медленно приближается к месту тайника. Подходит Холодова, которой нечего делать из-за разрядившегося телефона, и с любопытством заглядывает за спину Артёма. Он неожиданно начинает верить в Бога.       — Скажите: зачем люди играют в карты с другими людьми? Это бессмысленно хотя бы потому, что точно не знаешь, выиграешь ли, проиграешь ли, ничья ли будет или наступит Апокалипсис и сотрёт всё человечество с лица Земли. Если играть в карты сам с собой, то постоянно будешь выигрывать. Это и выгоднее, и интереснее, да и веселее, если решат, что у тебя шизофрения или диссоциация...       — Ничего нормально сделать не могут! — восклицает куратор, прерывая красноречие Чернышова, который перестаёт верить в Бога. — И что теперь с этим делать?       — Наслаждаться.       А наслаждаться есть чем: талантливо, аккуратно, с любовью нарисованные языки пламени, тщательно продуманные пентаграммы, огромные сковородки и котлы с грешниками, латинские выражения, лица людей, изображающие страдания... Мы признаём, что Чернышов постарался на славу. Как говорит один наш хороший знакомый, «типа того, только не то».       Не удерживается от комментария Глумов:       — Девять кругов ада — девять уроков в день. Куда ещё больше, Черныш?       — Демон засохшего печенья, изыди! — огрызаются в ответ.       — А это найсовая (хорошая) идея, — замечает Холодова, внимательно рассматривая шедевры демонического искусства.       — Согласен, — вставляет свои пять копеек Глумов, — печенье — хорошая идея, особенно если его купят мне.       — Ноу-ноу, колобок перекачанный.       Сапфиров титаническим усилием воли отрывается от полюбившегося ему вентилятора, раскрывает веер и элегантно приближается к говорящим. Отбрасывая кончиками пальцев грубую материю, принесённую Низовцевым и предлагаемую в качестве дара Курчаевым, Валентин интересуется:       — Что вы, милочка, предлагаете?       — Шо вы такой непонятливый? Я предлагаю эпик шоу!       От волнения куратор ходит кругами вокруг напряжённо ожидающих учеников. Она закладывает руки за спину и хмурится. Её лицо выражает крайнюю степень умственной работы: сказываются несколько суток бессонницы да всего несколько часов сна предыдущих недель.       — Так, так, так... Неплохо... А это хорошая идея! Декорации есть, уроки продумаем и покажем, учителей обыграем без проблем...       — Тогда учителем буду я! — вклинивается Курчаев и добавляет в порыве увлечения: — Будете ползать передо мной на коленях, приносить экзотические коктейли, махать на меня опахалом, обращаться ко мне исключительно «мой господин», выполнять любимые прихоти своего Президента... Воистину замечательная идея!       Слегка сощурившись и не уловив половины сказанного Ярославом, Софья Богдановна устало проводит рукой по лбу и возражает:       — Учителем буду я.       Молчат все, даже Глумов, замечая подавленное состояние куратора и решая не добивать её ещё и своими шутками, но это молчание постепенно перерастает в неловкую, чересчур длинную паузу, избавиться от которой никто решиться не может: вариантов нет. Тимофея Перова, чтобы озвучить всевозможные варианты, тоже нет; учится он, к сожалению или к радости, в первой гимназии.       С первого этажа ни с того ни с сего раздаётся зычное «горько!», которое заставляет многих вздрогнуть. Переглядываются. Когда «горько!» раздаётся во второй раз, все, кроме Глумова и Софьи Богдановны, подрываются с места и мчатся вниз, чтобы попасть на свадьбу. Да, свадьба в десятой школе. Да, свадьба, проводящаяся аккурат после уроков, когда надоедливые ученики не путаются под ногами. Да, свадьба, на которую приглашён весь преподавательский коллектив, включая директора, завуча и медсестру, и на которой нельзя встретить неконтролируемую толпу не совсем уверенно стоящих на ногах родственников. Да, подобные свадьбы, оказывается, всё ещё проводятся.       В спортивном зале остаются двое: Софья Богдановна, уныло рассматривающая завалы того, что успел создать Чернышов, да Глумов, покачивающийся на стуле взад-вперёд. От скуки, максимально оттягивая тот момент, когда придётся разбираться с шедеврами демонического искусства, куратор интересуется:       — А ты почему на свадьбу не идёшь?       Глумов пожимает плечами.       — Зачем мне смотреть на страшный обряд порабощения человека?       — Тебя тоже когда-нибудь поработят.       — Ну уж нет. Я женщин за людей не признаю, а жениться можно только на человеке.       — Ты понимаешь, в какой угол ты себя загнал?       — В угол свободы и равенства, — состроив поучительную гримасу, отвечает Глумов.       — То есть ты женишься на..? — Софья Богдановна делает многозначительную паузу, слегка приподняв брови.       — Я вообще не женюсь.       — Ну ладно.       — Или женюсь?       Бросив последний, косой взгляд в сторону ученика, куратор снова переключает внимание на созданные Чернышовым декорации.       По-прежнему качается на стуле Глумов. Стул ему нравится. Во-первых, он удобный. Во-вторых, он молчит, поэтому издеваться над ним можно как угодно и сколько угодно. В-третьих, даже стул может сойти за человека, в отличие от женщины. Глумов вдруг задумывается и перестаёт качаться, всерьёз рассматривая вариант жениться на стуле. В его воспалённом мозгу, слишком перегруженным учёбой и подготовкой к предстоящим экзаменам, последовательно мелькают картины странного содержания: сначала он представляет себя в ЗАГСе вместе со стулом в фате (в фате стул, а не Глумов), потом — за столом сидит стул в фартуке и ложка плавает в борще, после этого — стул лежит в кровати, скромно прикрываясь одеялом, дальше — стул знакомит Глумова с креслом и пуфиком, неожиданно — появляются маленькие табуретки, встречающиеся в квартире на каждом шагу... После маленьких табуреток Глумов понимает, что окончательно свехнулся, утвердительно кивает головой, проводит ладонями по лицу, пытаясь привести себя в нормальное состояние, и поднимается со стула, бросив на тот опасливый взгляд. Отвернувшись, он направляется к выходу из спортзала, чтобы развеяться на свадьбе.       А свадьба, надо признаться, в разгаре. Даже размеры коридора не останавливают гостей: некоторые располагаются на лестницах, другие злодействуют на втором и даже третьем этажах, а особенные экземпляры запираются в отдельных кабинетах в неизвестных для нас целях.       Жених и невеста воркуют в начале жутко длинного стола. Рядом сидит Михаил Сергеевич, учитель информатики, давно уснувший и уткнувшийся лицом в остатки супа, что его бессознательное тело нисколько не смущает. За аппаратурой располагается трезвый — что удивительно! — трудовик, хитро поглядывающий на потихоньку спивающихся гостей и постоянно переключающий музыку. Учительница математики заплетающимся языком доказывает учителю физики, что геометрия — это самая страшная наука, которую могло придумать человечество, и признаётся, что ничегошеньки в ней не понимает. Учитель физики отрицательно покачивает головой, мигая соловьиными глазами и собираясь доказать, что физика кошмарнее геометрии. Словом, многим заняты учителя, всего и не перечислишь.       Критическим взглядом осматривает платье невесты притаившийся за поворотом Сапфиров. Закончив осмотр, он фыркает:       — Что за бантики? Что за рюши? Что за длина? Это, что, двенадцатое столетие? По-моему, даже в те времена носили лучшую одежду. Неужели душечка не могла обратиться к профессионалу за советом?       Валентин блаженно улыбается, представляя, как в недалёком будущем к его бутику будут выстраиваться очереди прекрасных молодых особей, жаждущих увидеть именно его, лучшего мирового модельера. Погрузившись в свои мечты, он вздыхает и прижимается щекой к стене, упуская тот момент, когда его шляпу уносит хихикающий (явно не трезвый) трудовик номер два (зачем десятой школе два трудовика, остаётся загадкой).       На лавочке дуется и ворчит Курчаев:       — Свадьбу они организовали... Без одобрения Президента... Они будут несчастливы. Да! Несчастливы! Они не благословлены Президентом! Они даже не попросили моего благословения! — Он несколько секунд пялится в пространство, затем хитро улыбается. — А я всё равно бы не дал своего благословения: нечего было мне в пятом классе тройку за семестр ставить.       Довольный достойной местью, о которой невеста даже не догадывается, Ярослав подсаживается к столу и набрасывается на куриное крылышко, которое приметил ещё вначале.       Холодова тоскует без дела (вернее, без телефона) и не знает, чем себя занять. Неожиданно ей везёт: пьяный шофёр со слезами на глазах умоляет Ваню забрать его телефон, иначе «они» его отберут и узнают строго засекреченную информацию. Холодова без лишних расспросов соглашается, и довольный шофёр сворачивается под столом калачиком, удобно располагает большой палец во рту и засыпает. Геймеру того и надо: она, оккупировав самый удобный в коридоре стул, залезает на него с ногами, ловит школьный Wi-Fi и погружается в виртуальный мир, ожидая, однако, предстоящей драки на свадьбе, чтобы снять её на видео, выложить в Интернет и прославиться.       Тамада распинается как может, хотя, в общем-то, большая часть гостей находится, подобно Михаилу Сергеевичу, в бессознательном состоянии. Вполне логично предположить, что он отрабатывает свои деньги, но Чернышов иного мнения: он задумчиво рассматривает тамаду, в особенности его длинные, выпирающие зубы, которые маячат перед глазами и мешают сконцентрироваться.       — Такие длинные зубы могут быть либо у кролика, либо у вампира.       Второй вариант привлекает юного экзорциста больше, поэтому он решительным шагом направляется в спортзал. В дверях он сталкивается с Глумовым, который только-только отошёл от странных фантазий насчёт маленьких табуреток. Возникает заминка. Противники пристально всматриваются друг в друга. Спустя полминуты Глумов неохотно отступает назад, чтобы пропустить Артёма в спортзал: лицезреть страшный обряд порабощения Глумову не особенно хочется.       Чернышов быстро находит колья, которые достаёт из рюкзака с триумфальным выражением лица и победным криком.       — Черныш, ты ведьму нашёл? — насмешливо интересуется Глумов.       — Нет, вампира. Софья Богдановна, — круто повернувшись, зовёт Артём, — а вы не хотите принять участие в избавлении мира от нечисти?       Куратор медленно, очень медленно оборачивается на зов. Её глаза ненормально блестят.       — Чернышов, если ты сейчас не избавишь меня от своего присутствия, то мне придётся избавиться от тебя самой, но, поверь, второй вариант тебе понравится гораздо меньше первого, поэтому, пожалуйста, уйди.       Экзорцист благоразумно удаляется, и за ним по пятам следует Глумов, нашедший себе новую жертву. Только Максим собирается раскрыть рот, чтобы вставить остроумный комментарий насчёт охоты на ведьм, как Чернышов останавливается и задумывается, начиная пялиться на своего невольного попутчика. Глумов тоже начинает пялиться на Чернышова. От скуки.       — Объединиться с врагом против общей цели? — озвучивает свои мысли Артём.       — Во имя Святой Инквизиции!       Заключают мирный договор и маршем проходят по второму этажу.       — Это только на время свадьбы, — уточняет Чернышов, прежде чем спуститься на первый этаж, — в остальное время я тебя ненавижу.       Глумов пожимает плечами.       — Я всегда всех ненавижу. Ничего не меняется.       На том и останавливаются.       Складывается ощущение, будто на первом этаже было Ледовое побоище. Иначе не скажешь. Даже описать то, что произошло с коридором десятой школы всего за несколько часов, трудно, практически невозможно. Мы, по крайней мере, не можем, но подтолкнём читателя к приблизительной картине: пусть он представит, что в масштабах этого коридора развернулась Третья мировая война между двумя сверхдержавами, которые не собираются отступать ни при каких обстоятельствах и для которых не существует границ. Ещё у этих сверхдержав около десяти союзников, принимающих деятельное участие в борьбе против врага. Представили? Так вот, всё гораздо хуже.       Среди царящего хаоса тамаде почти удаётся ускользнуть из лап Святой Инквизиции, но, к его несчастью, о котором он пока не догадывается, у Чернышова слишком зоркие глаза, привыкшие разыскивать нечисть. Инквизиторы прокрадываются следом за тамадой (извините за деликатные подробности) в туалет. Выждав несколько неловких минут около двери, они врываются внутрь.       Тамада к этому времени заканчивает свои дела и испуганно отшатывается от взбесившихся подростков, прижимаясь к стене. По лицу катится крупными каплями пот, рот широко раскрыт, в глазах застывает ужас, а руки беспомощно подняты. Но Инквизиция беспощадна.       — Сколько крови вы уже выпили на этом празднике?       — Когда вы восстали из гроба?       — Когда вас укусили и перевоплотили?       — Или вы чистокровный вампир?       — Сколько миллионов лет вы уже прожили?       — Вы застали зарождение жизни на планете?       К такому агентство тамаду не готовило. Он был готов к разнообразным видам драк на свадьбе и наизусть выучил способы отступления. Он был готов к непредвиденной задержке жениха и невесты и на этот случай разработал план последовательных шуток. Он был готов даже к тому, что из-под носа невесты её подружка уведёт жениха, и даже на этот случай выдумал, как выкрутиться. Но к психически нездоровым подросткам, разыскивающим вампиров и размахивающим кольями, тамада готов не был.       Стальные нервы не выдерживают и рвутся: тамада хватается за сердце скорее инстинктивно, чем из-за конкретной боли, и, рухнув на пол, замирает в одном положении. С ним случается обморок.       Инквизиторы замолкают и переглядываются.       — Ну... Эм... Интересно... — мнётся Чернышов и пытается пошутить, но получается натянуто: — Что-то слабонервный вампир попался.       — Или он всё-таки тамада? — мрачно замечает Глумов, бросив тяжёлый взгляд в сторону сообщника.       Артём смущён. Он избегает смотреть на Глумова и чешет затылок, гипнотизируя взглядом тамаду, будто от этого он восстанет из... просто встанет.       — Никогда не слышал, — едва поворачивая язык, продолжает Чернышов, — чтобы вампиры падали в обморок. Им ведь сон не нужен. Кажется.       — Ты что здесь делаешь? — спрашивает Глумов.       Экзорцист оборачивается. Картина маслом: в мужском туалете появляется Холодова, которая сосредоточенно высматривает что-то в телефоне и высовывает из-за напряжения язык. Она то поднимает, то опускает телефон, видимо пытаясь словить сигнал от школьного Wi-Fi. На инквизиторов она не обращает никакого внимания, будто их здесь нет.       Когда Глумов повторяет вопрос, Ваня неохотно отзывается:       — А шо? Здесь Интернет лучше ловит.       Случайно геймер замечает безжизненное тело.       — А вы шо тут творите? Свадьбу срываете, бастарды?       Сообщники переглядываются, и Чернышов берёт ситуацию в свои руки, поучительным тоном разъясняя:       — Избавляем мир от паранормальных существ, которые высасывают из людей позитивную энергию и погружают общество во мрак.       — Но тебе-то ничего не будет, — не удерживается от желчного замечания Глумов, получая при этом толчок от Чернышова, — ты не человек.       Ваня его игнорирует.       — Вам хэнд оф хэлп (рука помощи) нужна или бросить вас на растерзание родственников жениха и невесты?       — С каких это пор, — никак не угомонится Глумов, — у нелюдей появились благородные порывы?       — А шо, если мою свадьбу испортят какие-нибудь негодяи, вроде вас? Надо прокачать карму, шоб в будущем подвезло.       Лицо Глумова перекашивается от язвительности, но Чернышов его опережает:       — Что ты собираешься делать?       Довольно улыбнувшись, Холодова погружает руки в карманы штанов, и, когда вытаскивает их, на пол высыпается целая кипа смятых бумажек разных размеров. Ваня достаёт из кармана одну такую бумажку, невозмутимо разворачивает её и снимает с блокировки телефон.       — Ты квартиру этим топишь? — язвит Глумов, получая очередной толчок.       — Низовцев постоянно всучивает свой номер телефона. Не думала, шо пригодится.       Ждут долго, секунд двадцать. Глумов то и дело порывается вставить остроумный комментарий, но ему мешает Чернышов. Тамада по-прежнему валяется на полу. Холодова сохраняет невозмутимость.       — Алло, — наконец отвечает Захар томным голосом.       — Ну шо, Еврей, пришло...       — Ванюша! Ванечка! Ты позвонила! — умиляется Низовцев, захлёбываясь от счастья; Холодова терпеливо ждёт. — Я знал! Знал, что ты не останешься равнодушной к моим просьбам! Я ведь храню твою фотографию над кроватью, расцеловываю каждый день, протираю пыль...       — Ты закончил?       — Нет. Я ещё рамочку золотую купил! Пластмассовую, правда, позолоченную, но золотую же...       — Помощь нужна.       — Золотую, как ты, моё солнышко.       Холодова неприступна.       — Поможешь или нет?       — Ради Ванюши всё что угодно!       Низовцев бросает трубку.       Ваня лениво зевает, плюхнувшись на пол, прислоняется спиной к холодной стене, ловит Wi-Fi, надевает наушники и продолжает играть. Чернышов и Глумов неловко переглядываются между собой, потом синхронно переводят взгляды на лежащего без сознания тамаду: что с ним делать? Этот вопрос остаётся без ответа, как и другой, не менее интересный: как им поможет Еврей?       Спустя пять-десять минут в туалет вбегает Низовцев, хотя Холодова не говорила ему, где она находится.       — Как ты нас нашёл? — с подозрением спрашивает Чернышов, хватаясь за карман толстовки, в котором спрятаны маленькие колья.       Лицо Глумова вытягивается. Он пристально всматривается в Захара. Его посещает мысль, которая прежде никогда не приходила ему в голову: Святая Инквизиция сжигает как ведьм, так и евреев. Глумов задумывается, продолжая рассматривать Низовцева.       Отвлекается от игры Холодова, которая ощущает на себе влюблённый, прожигающий взгляд. Поднявшись и сняв наушники, она коротко сообщает, указывая на инквизиторов:       — Эти бёрки (болваны) грохнули тамаду.       — Мы его не грохнули, — оправдывается Артём. — Он жив. Наверное. Мы не проверяли.       — А чем нам поможет Еврей? — сощурив глаза, интересуется Глумов, причём намеренно не выговаривая букву «р».       Ваня удивлённо смотрит на Глумова.       — Заменит нашего тамаду. Нет лучшего тамады, чем тамада-еврей.       — Таки меня интересует, — деловито встряёт Низовцев, — мне заплатят или нет?       Чернышов закатывает глаза и перестаёт сжимать колья.       — Никто тебе платить не будет. Ты должен сделать это из чистых побуждений.       Глумов издевательски смеётся. Поперхнувшись воздухом, он обрывает смех, быстро откашливается и спешит вставить словцо, снова проглатывая букву «р»:       — Чистые побуждения? У Еврея?       — Шатапни (заткнись), — командует Холодова, — я тут ваши задницы спасаю. Низовцев, шо ты хочешь?       — Одно свидание с тобой!       Ваня смотрит на Захара долгим, немигающим взглядом, так что ему становится не по себе. Инквизиторы снова переглядываются, не зная, что им делать: оставить парочку наедине или продолжать переминаться с ноги на ногу около безжизненного тела тамады. Дилемма, которую по сложности даже с гамлетовской сравнить нельзя.       Медленно сморгнув, геймер так же медленно отвечает:       — Ладно. Но ты угощаешь меня мороженым и ведёшь туда, де есть бесплатный Ви-Фи.       Низовцев умиляется, порывисто обнимает Холодову, лицо которой ровным счётом ничего не выражает, и убегает. Инквизиторы неизвестно в какой раз переглядываются, и даже Глумов не находит что сказать.       Спустя секунд десять слышится торжественное объявление: «Народ, у вас новый тамада!» — и школа погружается в тишину. Последовательно раздаются сначала звуки баяна, потом — звуки лезгинки, после этого — радостные (пьяные) крики. Иными словами, свадьба продолжается. Возможно, даже будет драка, на которую так рассчитывает Холодова.       Чернышов утвердительно кивает и, взглянув себе под ноги, задаёт риторический вопрос:       — Что с этим вампирюгой делать?       Ваня лениво зевает, быстро скользя глазами по тексту пришедшего на телефон оповещения, решает, что пора спускаться и ждать драку, и приводит в исполнение свой план, напоследок бросив небрежное:       — Это уже не мои проблемы.       Инквизиторы остаются один на один со своей проблемой, безжизненно валяющейся на полу.       А свадьба в разгаре: после того как меняется тамада, гости оживляются, превращаясь из сонных мух в надоедливых, вертлявых комаров, которым обязательно нужно заглянуть в каждую щель, подлететь к каждому человеку и сделать что-нибудь из ряда вон выходящее. Даже Михаил Сергеевич мутными глазами осматривается вокруг, поднимается с места и пускается в не совсем ровный, но всё-таки пляс.       Следом за учителем информатики присоединяется к лезгинке Курчаев, перед этим сорвав с себя пиджак и бросив его на пол. Он залихватски выделывает такие кренделя, что Низовцев, опешив, удивляется: неужели кто-то танцует лезгинку лучшего него? Правда, он тут же себя успокаивает: лучшего тамады сыскать нельзя. Так Ваня сказала. А Ваня не соврёт. И Захар гордо выпрямляется, подбадривая танцующих.       Над брошенным на пол пиджаком рыдает Сапфиров, не понимая, как мог Ярослав Геннадьевич предать себя, отказаться от великолепного дизайнерского костюма, специально подобранного Валентином. Он трепетно прикасается к рукавам, вытирая беленьким платочком пыль и ревниво поглядывая по сторонам, чтобы никто не посмел позариться на святое.       Холодова успевает вступить в спор с невестой насчёт игр. Они не могут прийти к соглашению — каждая отстаивает свою точку зрения: Ваня убеждена, что лучшая игра — это GTA, а невеста яро защищает Minecraft. Ситуация не из простых. Постепенно спорящие повышают голоса и поднимаются со своих мест в порыве увлечения, потихоньку привлекая всеобщее внимание. Наконец доходит до того, что баянист перестаёт играть. Среди всеобщей тишины великолепно слышны ругающиеся голоса прекрасных, хрупких дам, готовых разрушать и убивать.       Из толпы выкрикивают неустойчивым голосом:       — Дра-ака-а-а-а-а!!!       Разбуженный трудовик номер два (между прочим, Сапфиров успел отобрать у него свою шляпу) случайно ударяет рядом сидящего соседа. Его жена возмущается и бьёт трудовика номер два сумочкой по голове, при этом задевая учителя географии. Из носа учителя географии идёт кровь, и он начинает причитать. Вот вам и цепная реакция. А ещё говорили, что физика в жизни не пригодится. Вра-а-аньё!       После первых же криков разворачивается война, в которой принимают участие практически все, лишь единицы предпочитают отсидеться в тылу. В эту особенную группу входит, например, Холодова: забравшись под стол и удобно плюхнувшись на живот, она выглядывает из-под скатерти и втихомолку снимает происходящее на камеру, и на её губах расцветает довольная, с нотками злорадства улыбка.       Под тем же столом трясётся над пиджаком Сапфиров. Он уже успокоился, и от прежней истерики остаются только блестящие глаза да тоненькие солёные дорожки на щеках. Ваня недовольно бурчит, поглядывая на своего соседа:       — Не заливай мне слезами телефон.       Одновременно с Холодовой бормочет Курчаев, обхватив колени руками, сидя на столе и раскачиваясь вперёд-назад:       — Лишь бы меня не тронули. Лишь бы меня не тронули. Лишь бы меня не тронули.       Сапфиров выглядывает из-под стола.       — Ярослав Геннадьевич, вы в порядке?       Рядом проползает Низовцев, собирающий выпадающие из карманов деньги, и Валентин испуганно отшатывается назад, не дождавшись ответа Ярослава Геннадьевича: настолько у Захара безумные глаза.       Около лестницы спуска можно различить две смутные крадущиеся фигуры, которые тянут что-то тяжёлое, согнувшись и воровато оглядываясь по сторонам. Это наши инквизиторы, но сейчас их стоит назвать иначе — аферисты. Так вот, аферисты тянут безжизненное тело тамады (мы должны признаться, что тамада специально не подаёт никаких признаков жизни, чтобы подростки его не добили) в неопределённом направлении.       Нам этот момент уж больно напоминает осеннюю поездку, когда Чернышов и Перов тянули спящего Глумова, чтобы отправить его в увлекательное путешествие по озеру. Мы несколько озадачены тем, что сейчас Чернышов объединяется с Глумовым против тамады. А впрочем, чего только не встретишь в жизни подростков, да и вообще людей! Противоречия на противоречиях!       Неожиданно жених кричит:       — Отец!       Аферисты замирают. Невеста замирает. Все замирают. Холодова лениво поворачивает голову. Курчаев чуть не падает на пол. Сапфиров в полуобморочном состоянии. Низовцев под шумок достаёт кошелёк из кармана учительницы биологии, которую он всегда недолюбливал.       Открывается входная дверь. На пороге вырисовывается силуэт Громовой. Дверь медленно закрывается, никто её не придерживает и не закрывает. Когда дверь звонко хлопает, драка продолжается, моментально поднимается рёв. Александра невозмутимым взглядом обводит побоище, пробирается между рядов взбесившихся родственников и ускользает на второй этаж.       Кто-то доползает до техники и включает музыку. Резко, с некоторым надрывом, драка перерастает в яростный танец: лица гостей перекошены, движения отрывистые, рассекающие воздух. Пока все заняты, в том числе жених, аферисты осторожно укладывают тело тамады на лавочку, пробираются в гардеробную за куртками и бегут прочь, прочь, прочь...

***

      Мы надеемся, что вы помните Лопухова, самого неловкого (если у неловкости есть степени сравнения) ученика десятой школы: он ничего не понимает ни в математике, ни в литературе, ненавидит биологию, придумывает несуществующие термины и произведения и доводит учителей до повышенного артериального давления. На первый взгляд, Лопухов кажется уникальной индивидуальностью; кажется, будто нельзя найти хоть сколько-нибудь похожего на него человека. Не тут-то было.       Представьте следующую ситуацию. Допустим, вы привлекательная девушка, которая любит комплименты и внимание со стороны представителей противоположного пола. Приближается к вам высокий, с приятной внешностью старшеклассник. Вы поправляете причёску, выпрямляете спину, приветливо улыбаетесь ему, а он возьми и ляпни: «Ты как снежинка». Сначала вы удивляетесь, но затем думаете, что люди разные и удивляться нечему, и интересуетесь: «Неповторимая?» Ага! Куда там! «Тебя хочется языком поймать». Вам остаётся только возмущённо объявить на весь коридор: «Извращенец!» — и гордо удалиться, оставив растерянного влюблённого со своей печалью наедине.       Да, так и живётся Тополёвскому-Пухову, ученику первой гимназии, обожающему сравнения: трудно, но весело. А с той девушкой, между прочим, он встречается уже полтора года. Ну, это так, к слову.       Сейчас горе первой гимназии сидит на уроке физики, отчаянно морщит лоб, буравит с настойчивостью корректора тетрадный лист и пытается начертить правильную, ровную электрическую схему. Его сосед по парте, знакомый нам Мирон, без особого ужаса осознаёт, что забыл написать в лабораторной работе список используемого оборудования, поднимает руку и интересуется у учителя:       — А можно написать в оборудовании «мозги»?       — А они есть? — резонно спрашивают с последних парт.       — Поэтому и не пишем, — мычит отличница Оля, и класс приглушённо хихикает.       — Тишина!       Подавив смешки, ученики продолжают строчить.       Мирон поворачивается к Тополёвскому-Пухову, который мучительно пытается вспомнить, как правильно обозначается резистор, и еле слышным шёпотом спрашивает:       — Ну, что?       Тополёвский-Пухов грустно смотрит на Мирона и изрекает:       — Я застрял между двумя реальностями, как муха между стёклами.       — А у тебя получится выпутаться из пространства между стёклами?       — Не знаю. Физика как пояс: с ней повеситься можно.       — А почему мы тогда не повесились за столько лет?       — За время изучения физики мы стали, подобно наушникам, вечно путаться, поэтому сами не знаем, чего хотим, совсем как беременные женщины.       Эта мысль озадачивает Мирона: он несколько секунд рассматривает наполовину исписанный тетрадный лист, потом с осторожным уважением спрашивает:       — Как тебе в голову приходят такие меткие сравнения?       Тополёвский-Пухов отвлекается от электрической схемы и вздыхает.       — Мне будто сигналы из космоса поступают.       Орлиные глаза учителя замечают бездельников.       — Рисположенский! К доске!       Мирон медленно, очень медленно, совсем как на дебатах, поднимается с места, так же медленно проходит мимо первой парты третьего ряда, нисколько не торопясь выйти к доске. Он только заворачивает, чтобы обойти кафедру, как раздаётся лукавый голос Оксаны, его лучшей подруги, желающей от чистого сердца:       — Неудачи.       — Надеюсь, она мне не понадобится.       — Беляева! — гаркает учитель. — Вы следующая!       Оксана морщится. Мирон довольно усмехается, однако его весёлость улетучивается, как только он оказывается один на один с доской, мелом и электрической схемой, которую ему необходимо начертить. Мирон чувствует на спине прожигающий взгляд учителя, понимая, что нужно спасаться старым, но верным способом — нести бред.       Внимание учителя сосредоточено на твёрдом двоечнике, который пытался найти ответ в Интернете, но был пойман с поличным. Злобно выпучивая глаза, Тихончук стремится доказать, что физика ему не страшна. Скептицизм учителя достигает апогея.       Состроив невинное выражение лица, Мирон кротко спрашивает:       — А что нужно начертить?       Учитель небрежно бросает:       — Электрическую схему.       — А?       — Схему начертите, Рисположенский.       — Какую схему? Вы ведь знаете, что они бывают разных видов? Можно, например, начертить графическую схему, а можно — диаграмму, но она имеет несколько подвидов, поэтому просить нарисовать диаграмму не представляется логичным, вы согласны? Ещё можно собрать из проводов, но это займёт больше времени. О! А вы знаете, какая мне нравится больше всего? Разумеется...       Учитель поднимает тяжёлый взгляд на Мирона и отрезает чётким, уверенным тоном:       — Начертите электрическую схему.       Тихончук складывает руки в молитвенном жесте, благодаря Мирона. Тот, в свою очередь, едва заметно подмигивает, живо берёт нить последующего разговора в свои руки и продолжает с хорошо разыгранным недовольством:       — Вы просите начертить электронную схему? Тогда без компьютера не обойтись. Николай Павлович, зачем вы меня путаете? Сами не знаете, чего хотите от учеников, а потом издеваетесь над ними, заставляя позориться на глазах интеллигентного общества! А вы бы смогли начертить схему?       Николай Павлович срывается с места и стремительно мчится между рядами, развивая скорость Флэша. Он выхватывает мел из рук победившего Мирона и быстрыми, уверенными штрихами чертит пресловутую электрическую схему, по ходу объясняя обозначения и указывая направление тока. В ученических тетрадях мигом появляется то же самое.       — Садитесь, Рисположенский, — голосом, ничего не выражающим и напоминающим голос серийного убийцы, которому нечего терять, разрешает Николай Павлович. — Беляева, идите к доске.       Когда Мирон присаживается за парту, Тополёвский-Пухов шёпотом замечает:       — Ты тонул, но выплыл. А знаешь, почему ты выплыл?       — Почему?       — Оно не тонет.       Мирон косится на соседа по парте и с надеждой уточняет:       — Бревно?       Николай Павлович злобно шикает. Заготовленный ответ Тополёвского-Пухова остаётся загадкой.       В классе воцаряется гробовая тишина, в то время как у доски стоит, неохотно записывая известные данные, Оксана. Её мысли далеко отсюда. Она думает о рецептах, которые нашла вчера в Интернете, вспоминает просмотренные на YouTube ролики, раздражённо отмахивается от мысли о том, что ей не суждено приготовить знаменитое блюдо не менее знаменитого повара, имя которого она благополучно забыла... В голове среди прочих мыслей проносится ещё одна, еле заметная, и стремительно исчезает во всеобщем потоке. Вдруг эта мысль снова выныривает, на этот раз никуда не исчезая.       Новогодний конкурс талантов!       Оксана перестаёт писать. Её рука замирает около доски. Мел слегка касается ровной поверхности и оставляет маленькую точку. Учитель негодующе зовёт Беляеву по имени.       Новогодний конкурс талантов!       Эта мысль настолько сильно поражает Оксану, потому что она, кажется, единственная, кто помнит об этом конкурсе. Ян Андреевич вскользь упоминал о чём-то подобном, но в своей разгильдяйской манере, так что неудивительно, если он сам забыл о конкурсе. А на календаре уже, между прочим, 22 декабря! Новый год приближается с головокружительной скоростью, а точная дата новогоднего конкурса по-прежнему неизвестна.       Оксана решительно кивает, по-прежнему стоя у доски и игнорируя недовольные реплики Николая Павловича. Она решает всё взять в свои руки.       В это время Мирон пристаёт к отличнику, круто повернувшись назад и наклонившись почти вплотную к заветной тетради с обстоятельно расписанным решением и пресловутой электрической схемой. Акинин угрюмо рассматривает макушку одноклассника и ждёт, когда тот соизволит поднять голову.       — Что у тебя с задачей? — заискивающе интересуется Мирон, невинно поглядывая на Акинина.       Отличник мрачным тоном отзывается:       — Я решил... не делать. А тебе бы стоило самому попытаться понять физику. Нужно быть всесторонне развитой личностью.       — Но не сейчас, — хмыкает с соседнего ряда Тихончук.       — Я сдаюсь, — с нотками отчаяния в голосе стонет Тополёвский-Пухов, — как наша сборная по хоккею.       — В каком смысле? — живо оборачивается Мирон.       — И перестаю пробовать, и сдаю тетрадь для лабораторных работ.       — Рисположенский! Тополёвский-Пухов! Перестанете вы болтать или нет?       Тополёвский-Пухов не удерживается от слегка заметной улыбки и едва слышно, чтобы мог услышать только Мирон, комментирует:       — А мы ногами не болтаем.       ...После уроков собираются в кабинете истории.       Ахматов и Неизвестный чуть ли не впервые в жизни не обращают друг на друга внимания, находясь в катастрофической близости — лишь на расстоянии десяти метров. Роман в порыве вдохновения строчит новую главу, свирепо выводя ручкой каждое слово, а Николай расхаживает в конце кабинета, жестикулируя и отрывисто, бойко читая любовное послание. Неизвестный заметно взволнован, постоянно сбивается, раздражается, бьёт кончиком трости по партам, не совсем изысканно взмахивает руками, поправляя манжеты, и вызывает недоверие у Перова, который прячется тут же, на последних партах, вместе с напуганным Гошей.       Как всегда, неразлучны Оксимирон. Сидя за одной партой, они занимаются каждый своим делом: Оксана полностью погружена в чтение кулинарной статьи, изредка поглядывая на часы и с минуту на минуту надеясь увидеть опаздывающего историка, а лицо Мирона выражает высшую степень задумчивости, он рассматривает пейзаж за окном, и мы предполагаем, что объект его мыслей носит имя Александры Громовой, которая поразила его своим необычным характером во время поездки. Но это только наши предположения.       Бессовестина одержима «Игрой престолов». Она с жутким нетерпением ожидает выхода каждой новой серии, поэтому сейчас, смотря только что выпущенный эпизод, повизгивает то от удовольствия, то от разочарования, то от страха, то от смеха. Евгения пользуется только одним наушником, чтобы не пропустить интересных событий ни в реальной, ни в сериальной жизни.       Пожалуй, единственный незанятый человек — Счастливцева. Она, подобно Мирону, рассматривает глубоким взглядом пейзаж за окном и, по нашим наблюдениям, совсем не моргает. Нас это сильно настораживает, мы никак не можем проникнуть в тайны Алисы, разгадать её натуру или объяснить её извечную молчаливость. Кто знает, о чём она думает, что замышляет, что чувствует? Можно ли получить на этот вопрос удовлетворительный ответ?..       Тишина, прерываемая лишь бормотанием Неизвестного, скрипом ручки Ахматова, тихим шёпотом Бессовестиной, мурчанием Гоши да тиканьем часов, нарушается, когда раздаётся голос Мирона:       — Что такое любовь?       Столь неожиданно заданный философский вопрос никого, кажется, не удивляет.       Оксана отрывается от чтения статьи и отвечает первая:       — Химическая реакция, происходящая в мозгу человека.       Неодобрительно фыркает Ахматов, откладывая в сторону ручку и оборачиваясь к Оксимирону. И хотя он презирает тему любви и избегает её в своих произведениях, но воодушевляется от этого не менее и летит на крыльях мысли, не боясь залезть в дебри.       — Любовь — это высокое, светлое чувство, способное окрылить человека, поднять его до небывалых вершин, дать толчок к самосовершенствованию и духовному развитию. Любовь даёт второе дыхание, когда кажется, будто выхода из извилистого лабиринта жизни нет. Любовь дарит человеку душевную гармонию, позволяя ему достигнуть невообразимого счастья, блаженства, которые в обыкновенном состоянии не возможны. Любовь прекрасна, даже когда причиняет боль, потому что только любовь способна очистить человека, избавить его от «мусора» в душе. Любовь — это...       Пожалуй, Роман от исчерпывающего определения любви перешёл бы к разработке сюжета для новой работы, если бы его чувственную тираду не прервал методичный голос Бессовестиной, прочитавшей определение из Википедии:       — Любовь — чувство, свойственное человеку, глубокая привязанность и устремлённость к другому человеку или объекту, чувство глубокой симпатии.       — Ну что вы, миледи, — вклинивается Неизвестный, отвлекаясь от составления любовного послания, — любовь — это когда вы готовы пожертвовать лучшей перчаткой, чтобы вызвать недостойного негодяя, оскорбившего даму вашего сердца, на дуэль, которая разрешится либо позорным поражением, либо триумфальной победой.       — А) Это слово из шести букв, — позитивно объявляет Перов, и Николай закатывает глаза, возвращаясь к письму. — Б) Это взаимоотношения между двумя людьми, хотя, в сущности, не обязательно людьми; В) Это то, что происходит между Оксимироном, когда они притворяются друзьями, отрицая свои чувства и даже не догадываясь о них; Г) Это когда вы делите последнюю печеньку на двоих.       Закончив, Тимофей любовно прижимает к себе довольного Гошу. Оксимирон переглядываются, смущаются, краснеют, отворачиваются. Только косые, мельком брошенные взгляды выдают их волнение и неловкость. Да, Перов умеет загонять людей в тупик, пугать их неожиданными, нисколько не очевидными идеями, которые, однако, вполне могут оказаться правдой. Или нет?       Кажется, выговариваются все, но нет, звучит последний ответ на вопрос Мирона, и все изумлённо оборачиваются в сторону Счастливцевой: она по-прежнему невозмутима, даже не смотрит на участников команды.       — Для каждого она неповторима — ответить на твой вопрос нельзя, иначе мы убьём любовь.       Слышится что-то смутное, загадочное, непонятное для подростков в словах Алисы, но все они чувствуют: в её словах есть истина, пусть даже запутанная и едва различимая, но всё же есть. Мирон задумывается пуще прежнего и снова отворачивается к окну, в то время как Оксана делает вид, что читает статью. Её мысли вовсе не здесь.       Остальные тоже возвращаются к своим делам, потихоньку отходя от недолгого лирико-философского отступления на тему любви.       Дверь кабинета распахивается. На пороге появляется жизнерадостный, по своему обыкновению, Ян Андреевич.       — Дамы и чуваки!       Заметив странное затишье в кабинете, историк останавливается и критическим взглядом окидывает команду.       — Чего затихли? Что-то задумали?       — Любовь обсуждаем, — не отвлекаясь от просмотра серии, бросает Евгения.       — Ян Андреевич, — оживляется Мирон, — по-вашему, что такое любовь?       Историк мигом подхватывает новую тему для обсуждения.       — Это когда её отец против ваших отношений, она ненавидит и пасеку, и мёд, и даже вас, но вы всё равно везёте её на пасеку, чтобы провести с ней время в бане и обсудить ваши любимые мультики, хотя в её глазах вы, скорее всего, выглядите полным идиотом.       Если бы мы были героями фильма, раздалось бы стрекотание кузнечиков.       — Слишком конкретный пример, да?       — А если серьёзно? — не отстаёт Мирон. — Как вы думаете?       Только Ян Андреевич раскрывает рот, чтобы подробно описать историю своих отношений с Маргаритой Сергеевной, как Оксана пресекает его попытку фразой, сказанной вкрадчивым, но поспешным тоном:       — Разве вам ничего не нужно нам рассказать?       Учитель конфузливо кашляет и мнётся около двери, не спеша её закрывать, уставившись в пол и как-то сразу превратившись в подобие невинного ангелочка.       — Дети! Вы должны простить своего добропорядочного, честного, скромного, умного, обаятельного, заботливого — короче говоря, своего любимого учителя за то, что он совершил ма-а-а-а-аленькую ошибку...       — Что вы натворили? — флегматично интересуется Мирон, расстроившийся тем, что конкретного ответа на свой вопрос он не дождался.       — Я забыл о конкурсе талантов, — скороговоркой выпаливает историк.       — И когда он? — не отрываясь от просмотра серии, бубнит Бессовестина.       Ян Андреевич переминается с ноги на ногу. Не то чтобы ему становится страшно, но как-то не по себе: он не может предсказать реакции подопечных. Но он догадывается, что его будут или бить, или сильно бить, или очень сильно бить — ну или просто начнут паниковать. Желательно, конечно, последнее, но в случае с подростками, у которых резкие перепады настроения — норма, утверждать наверняка не приходится.       Набрав в лёгкие как можно больше воздуха, Ян Андреевич выпаливает:       — Бвлб.       — Они вас не поняли, — замечает Оксана.       — Бвлб.       — Скажите нормально.       — Бвлб.       — Ян Андреевич!       — Через неделю, — так же быстро проговаривает учитель и нерешительно добавляет: — Вообще-то... Поскольку хуже, чем сейчас, быть уже не может...       — Так, что вы мне ещё не рассказали? — с подозрением расспрашивает Оксана, скрещивает руки на груди и на время забывает о нежелательных предположениях Перова.       — Ну, через пять дней.       Счастливцева — этот таинственный человек, который не выражает никаких эмоций в обыкновенное время! — больше не бороздит просторы Вселенной своим внутренним оком и смотрит на историка с некоторым удивлением.       Дворянин запинается на полуслове своего любовного послания и, обозлившись окончательно, швыряет трость, поворачиваясь к куратору спиной. Ахматов неопределённо взмахивает рукой, с недовольным видом морщится, решает, что Писателю в реальности делать пока что нечего, и вновь погружается в созданный им самим мир.       Закончившая смотреть серию Бессовестина не понимает, почему все молчат, почему прекращается обсуждение любовной темы, почему она не Мать Драконов, почему рядом с ней нет её верных сподвижников и почему Ян Андреевич боязливо жмётся около двери. Перов, кажется, не собирается усугублять ситуацию, разговаривая вариантами, поэтому беззвучно сюсюкается с котом.       Оксана после высказанной правды окончательно теряет веру в историка. Насупившись как воробей, она смотрит на учителя исподлобья и такими темпами скоро протрёт в нём дыру. Рядом сидящий Мирон отвлекается от созерцания пейзажа за окном, на минуту прерывает поток бесконечных мыслей и неуверенно спрашивает:       — Ну... У кого-нибудь есть идеи?       Наступает звёздный час Ахматова.       — Интрига при французском дворе восемнадцатого столетия, заканчивающаяся убийством монарха и восхождением на престол его незаконнорождённого сына!       — Мы поддерживаем, — деловито замечает Неизвестный, становясь вполоборота к заклятому врагу, — мы будем играть дворянина.       — Может, что-то попроще? — с сомнением спрашивает Мирон.       — «Ромео и Джульетта»? — не так восторженно предлагает Ахматов.       — Может, не настолько просто?       Ян Андреевич радостно вскрикивает, и всё внимание переключается на его скромную персону. Он начинает излагать суть своей идеи таким простым, естественным, непринуждённым тоном, как будто несколько минут назад он не сделал явку с повинной. Ученики внимательно его выслушивают, некоторые переглядываются, другие удовлетворительно кивают, и в голове каждого возникает картинка предстоящего шоу. Даже Счастливцева заинтересованно поглядывает на учителя. Никого не смущает, что остаётся пять дней.       Как сказал один неизвестный и не очень мудрый человек, «они знали, что успеют, но боялись, что опоздают».