Крещение школой

      Коварству подростков, как и голубей, по мнению Беляевой, нет пределов. Тихоня на самом деле только притворяется ангелом, в то время как в его развращённой голове складываются планы, благодаря которым можно завоевать и параллельные, и перпендикулярные, и диагональные — словом, какие хотите Вселенные. Правда, некоторые могут действительно оказаться стеснительными подростками, но среди наших знакомых подобных экземпляров не наблюдается.       Ночью в хижине лесника тихо. Изредка слышится невнятное бормотание Глумова, оккупировавшего диван, да мерный стук стареньких часов, висящих на стене. В камине потрескивают брёвна, но, чтобы услышать этот треск, нужно подойти совсем близко. На стенах пляшут две крадущиеся тени, которые выныривают из кладовой и передвигаются со скоростью улиток. Они крадутся бесшумно, на цыпочках, и оглядываются друг на друга. На лицах играют довольные улыбки.       Тени приближаются к дивану и пытаются поднять упитанное тело Глумова, но понимают, что это бессмысленно. Они начинают беззвучно ругаться пантомимой, причём одна тень ругается одновременно четырьмя вариантами. Они успокаиваются и делают глубокие вдохи-выдохи. Тени стелют на полу одеяло и аккуратно пытаются опустить Максима, но, не выдержав его массы, роняют. Они замирают. Они перестают дышать. Глумова, однако, ничем невозможно разбудить. Он только морщится, ласково бормочет во сне:       — Котёночек... — и добавляет с презрением: — Вонючий комок шерсти.       Оскорблённый до глубины души, Тимофей пинает соперника. Тот не просыпается. Экзорцист пинает за компанию, оглядывается по сторонам, довольно усмехнувшись, и замечает Счастливцеву, сидящую с широко открытыми глазами. Такое зрелище способно напугать и при дневном свете. Чернышов открывает рот, чтобы закричать. Предупредительный Перов затыкает ему рот рукой и указывает на воображаемые наручные часы.       Выполнение миссии возобновляется.       Тащить тушу оказывается нелёгкой задачей, но сообщникам это удаётся. Они останавливаются около двери, и Артём открывает её. Неизвестный сидит совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, обнимает зонтик и пускает на него слюни. Когда Николай кладёт руку на плечо наклонившегося Перова, Чернышов, до сих пор не успокоившийся после встречи с Алисой, снова хочет закричать. Ему в рот запихивают чеснок.       — Фу. Никогда не любил чеснок, — яростно шепчет экзорцист, отплёвываясь и отбрасывая связку подальше.       — А) Вампир? Б) Простое совпадение?       — Два? Только два варианта? Серьёзно? — Чернышов делает большие глаза и поднимает руки к небу, но, опомнившись, протягивает их к земле, в сторону ада, и шепчет: — Спасибо.       Наконец они оказываются на улице. Энтузиазм, который горел ярким пламенем в начале, начинает понемногу угасать, но упрямые сообщники решают во что бы то ни стало довести начатое до конца. Когда они проходят мимо высокого дерева, волоча Глумова на одеяле по земле, откуда-то раздаётся:       — Пс-с-с.       Они не реагируют и продолжают активно работать ногами.       — Пс-с-с-с-с!       В обоих летят шишки (видимо, всё та же бешеная белка переселяется с одного дерева на другое и контролирует порядок в лесу). Сообщники останавливаются и задирают головы. В темноте они различают свечение экрана и возбуждённое лицо Холодовой.       — Шо вы тут делаете?       — А) Гуляем в эту прекрасную лунную ночь; Б) Идём топить Глумова.       Чернышов не удерживается от фейспалма и тяжёлого вздоха. Ему хочется прочитать обряд изгнания дьявола или, как минимум, навести на Перова порчу. Однако Холодова быстро о них забывает, погружаясь в игровой мир.       Сообщники продолжают великое дело. Они толкают Глумова, который спит непробудным сном, в лодку и отталкивают её от берега. В то время как человек, раздражающий и доводящий всех до нервного срыва, уплывает вниз по реке, ему с берега машут руками. Когда лодка исчезает из поля зрения, друзья возвращаются в хижину с чувством выполненного долга и радостью за отвоёванный диван.       На следующее утро Беляева просыпается раньше всех и отправляется на кухню. Её посещает кулинарное вдохновение, поэтому, найдя в тумбочках нужные ингредиенты, она становится за плиту и активно начинает творить. Творит Оксана долго и тщательно, потому что понимает: накормить семнадцать человек будет сложно, да и выбрать нужно такие блюда, которые понравились бы каждому.       Тем временем из леса одновременно возвращаются Ян Андреевич, Софья Богдановна и Кабан. Все трое находятся в разных состояниях: историк может соревноваться в мрачности с покойниками, его сестра сияет от счастья и может заставить новогодние фейерверки завидовать, а лесник бродит вокруг хижины с закрытыми глазами, натыкается на деревья, но глаза открывать не собирается, поэтому может соперничать с ослами в упрямстве.       Ян Андреевич занимает свободный пень, философски подпирает ладонью щёку и задумчиво произносит, смотря вдаль долгим взглядом:       — Порой я думаю, в чём смысл жизни. Может быть, жизнь — это всего лишь не смешная шутка и мы отбываем своё время, дожидаясь сладостных объятий смерти.       — Тут нужна очень мощная мотивирующая музыка, — замечает Софья Богдановна, включает музыку на плеере и начинает танцевать.       Историк мрачно её рассматривает и бормочет что-то о бренности земного бытия и суете сует, которой предаются глупые, никогда не занятые глубокими размышлениями люди. Сестра его не слушает и, заметив ровно поставленный шатёр, мчится к нему с победным криком:       — Я богиня разрушения!       Софья Богдановна рушит его, продолжая кричать всякую несуразицу и слушать музыку. Неожиданно она натыкается на что-то мягкое и встречает сопротивление в виде злобных пинков. Слышится пронзительный визг:       — Интервенция! Где мой телохранитель? Громова! Александра!       — Отставить интервенцию!       Из окна выскакивает, сделав на земле кувырок и быстро поднявшись на ноги, Александра, с растрёпанными, распущенными волосами и красными глазами. Она обнимает подушку и безумными глазами осматривается по сторонам. За ней выскакивает Мирон (если бы историк находился в другом состоянии, он бы пошутил о принцессе и её рыцаре), но его появление не настолько эффектно: он цепляется ногой за раму, переворачивается в воздухе и падает лицом в землю. В руке он яростно сжимает сковороду.       Выпучив глаза, Кабан орёт:       — Окно разбили! — но равнодушно добавляет: — А, ладно. Пофиг, — закрывает глаза и продолжает бродить, натыкаясь на деревья.       Из-за шума и криков выбегает Неизвестный с зонтиком и Ахматов с сосиской в зубах. На первого влияет горе от утраты любимой трости, с которой они вместе пережили столько всего, что трудно перечислить. Что касается Романа, то здесь сказывается ночь, проведённая около холодильника: ему не удаётся преодолеть соблазн. Под глазом по-прежнему светится фонарь (не тот фонарь, с которым вчера историк ходил к автобусам).       Бессовестина выбегает с лупой, но, посмотрев на неё и вспомнив обстоятельства поездки на автобусе, раздражённо говорит:       — У меня же трубки нет. Тьфу. Мне нужен кофе, — и уходит обратно.       На пороге стоит Беляева, которая с каменным выражением лица вырывает из зубов Ахматова остатки сосисок, отбирает у оправившегося Мирона сковороду и возвращается в хижину, чтобы продолжить колдовать над божественно вкусными блюдами к завтраку.       Сапфиров и Курчаев, кутаясь в недавно разрушенный шатёр, убегают в лес. Софья Богдановна задумчиво произносит им вслед:       — Даже не спрашиваю. — Она резко оживляется и поворачивается к Неизвестному, Ахматову, Мирону и Громовой. — Дети! Хотите, сыграем? — Её голос из бодрого превращается в приглушённый стон: — В «принесите тёте минералочки»...       Из окна вылетает бутылка.       — Десять баллов Гриффиндору!       Воцаряется тишина, которая нарушается Яном Андреевичем:       — «Я блуждаю в бесконечно расширяющейся Вселенной навстречу неизвестности, вдаль от пустоты. Моё одиночество измеряется веками и знаменуется голодом духовным. И голодом телесным. Одинок. Навеки».       Из окна вылетает пачка чипсов.       — Эта цитата не из «Гравити Фолз», — замечает Софья Богдановна.       Из хижины выходят довольные Чернышов и Перов.       — Это из «Стар против сил зла», — равнодушно отвечает историк, подбирая с земли пачку чипсов.       — Надо посмотреть.       — Они с похмелья, но обсуждают мультики, — озадаченно комментирует Чернышов и пожимает плечами. — Что за люди? Или в них вселился дьявол?       — А) Возможно, не люди; Б) Может быть, они превратились в зомби, которые питаются мультфильмами? В) Возможно, они инопланетяне, раздумывающие над сюжетом для книги? Г) Давайте сожжём их на костре!       — А вы с какой стати такие радостные? — набрасывается на них новоявленный философ.       Сообщники переглядываются. С дерева раздаётся ответ:       — Они ночью гуляли.       — Видимо, хорошо погуляли. Хоть у кого-то в этом бренном мире, где нельзя встретить ни одного светлого и добропорядочного человека, всё складывается удачно. Остальным же, которым открывается истина, остаётся только страдать! Горе от ума! И в чём же причина? Кто виноват? Что делать? — Разгорячившись, историк начинает цитировать Маяковского: — «Я волком бы выгрыз бюрократизм. К мандатам почтения нету!..»       Пока окружающие слушают монолог философа, Софья Богдановна ведёт интеллектуальную беседу с белкой (не бешеной), которая испуганно шарахается от странного существа.       — Они, что, телами поменялись? — предполагает Мирон.       — У кого-нибудь есть валерьянка? — стонет Артём. — А то они доведут меня до инфаркта.       — А у вас есть разрешение занудствовать? — огрызается Софья Богдановна.       Громовой это надоедает. Она пожимает плечами и удаляется восвояси. Мирон преданно следует за ней. Вкусный запах из хижины заставляет оставшихся, включая философа, последовать за ними. На кухне им открывается соблазнительная картина: на столе стоят три тарелки, на которых аккуратными стопками возвышаются блинчики, рядом — несколько банок с вареньем. Беляева заканчивает последнюю партию блинчиков у плиты. Позже на запах прибегают переодевшиеся Сапфиров и Курчаев.       Все располагаются где попало, потому что стульев вокруг стола не хватает. Кабан активно хлещет рассол из огромной двухлитровой банки и становится нормальным. Софья Богдановна и Ян Андреевич по-прежнему пугают учеников странным, несвойственным им поведением.       — Наш комплимент повару, — изящно поклонившись и запихивая в рот сразу несколько блинчиков, говорит Ахматов.       Беляева умиляется и начинает тискать его за щёки.       — Эта еда была нечто, — поддерживает Софья Богдановна.       — Да, нечто ужасное, — мрачно подхватывает историк.       Кулинар перестаёт тискать расслабившегося Романа за щёки, чем вызывает недовольство последнего, и смотрит на куратора.       — Что-то не так.       — А что здесь может быть так? — с отчаянием восклицает Ян Андреевич и озлобляется: — Неслыханный технический прогресс и духовный упадок! Нежелание учиться! Неуважение к старшим! Никакой тяги к философии, к этой прекрасной науке, которая ставит перед собой множество задач и вопросов, которая старается найти ответ для нас, простых смертных, на вечные проблемы! Мы живём в эпоху исторического материализма! И никто не может...       — Кончай философствовать, — прерывает эту душераздирающую речь Софья Богдановна.       Мирон с сочувствием поглядывает на историка, качает головой и, состроив гримасу опытного психолога, вкрадчиво интересуется:       — Вы не хотите поделиться своими переживаниями? Не хотите излить душу до конца? Что вас беспокоит? Почему вы такой мрачный?       — А чему радоваться?       — А) Блинчикам; Б) Вкусным блинчикам; В) Очень вкусным блинчикам; Г) Пропаже Глумова.       От неожиданности Чернышов давится и смотрит на сообщника испепеляющим взглядом. Тимофей с ангельским выражением лица продолжает уплетать блинчики, избегая смотреть на экзорциста, а Ян Андреевич, к изумлению присутствующих, ни с того ни с сего вскакивает. Его лицо светлеет. Он перестаёт хмуриться и пускается в пляс:       — Да ладно! Глумов? Пропал? Да я ждал этого с тех пор, как встретил его!       — Как и любой человек в этой комнате, — бормочет Бессовестина, лениво зевая.       Софья Богдановна, наоборот, удивлённо раскрывает рот, хватается за голову и стонет:       — Как? Пропал? Меня же директор убьёт!       Кабан морщится из-за криков, с недовольством смотрит на пустую банку и предлагает снарядить спасательную экспедицию, одновременно спускаясь в погреб за второй банкой. Ян Андреевич, перестав танцевать, возмущается:       — Да кому он нужен?       — Пусть его медведи съедят, — поддерживает Курчаев.       — Может, его тараканы утащили? — задумчиво предполагает Мирон и на всякий случай приподнимает ноги с пола.       Тараканы переглядываются. Чернышов не удерживается от злорадной улыбки, что не укрывается от меткого взгляда Софьи Богдановны. Она с подозрением смотрит сначала на одного таракана, затем на другого.       — Вы что-то знаете?       — А) Нет; Б) Как вы могли такое подумать? В) Я крайне расстроен пропажей нелюбимого противника, от которого все хотели избавиться; Г)...       В рот Тимофея попадает блинчик, и договорить ему не удаётся.       — Какие они милые, — вздохнув, шепчет Бессовестина и тоже получает блин — её это не останавливает, и она продолжает умиляться, мысленно разрабатывая сюжет для фанфика.       Софья Богдановна становится крайне подозрительной и не отстаёт:       — Куда вы дели Глумова?       — А) Отправили его в путешествие вниз по реке.       — Что, с первого варианта?! — срываясь на крик, изумляется Чернышов и хватается за голову.       — А) Почему бы и нет? Б)...       Тимофею не даёт договорить очередной блин.       Нервы несчастной Софьи Богдановны не выдерживают. Она начинает ругаться такими выражениями, что подростки невольно открывают рты, а из подвала слышатся звук разбившегося стекла и поток нецензурных выражений. Любопытно, что в своей речи куратор не использует ни одного нецензурного выражения, а комбинирует обыкновенные фразы, но Курчаев, Сапфиров, Ахматов и Неизвестный затыкают уши.       Холодова с наслаждением покачивает головой, будто бы одобряя каждое слово. Ваню, однако, расстраивает только одно: куратор не обращается к богатому словарю английских ругательств. Впрочем, это всё мелочи, потому что в целом геймер остаётся довольна.       Когда наступает пауза и Софья Богдановна переводит дыхание, Ян Андреевич встаёт на защиту тараканов:       — Не трогай моих любимых учеников!       — Что? Чернышов даже не из твоей команды!       — Ну и что? Главное: он ненавидит Глумова. Он автоматически становится моим кумиром.       — Так все мы ненавидим Глумова. Почему мы не становимся вашими кумирами? — глубокомысленно изрекает Мирон.       — Но избавились от него только они!       Кабан высовывается из подвала с нужной банкой и мрачно поглядывает на гостей. Он уже не рад тому, что предложил им остаться у себя, но делать нечего: не выгонять же их, в конце концов! Идея, в общем-то, неплохая... Лесник сокрушённо взмахивает рукой и исчезает в комнате, в которую никому не разрешает входить.       Филологи и математики без особого энтузиазма размышляют над тем, как спасти Глумова. Многие за то, чтобы просто оставить его и уехать домой, но Софья Богдановна с жаром настаивает на обратном. Варианты варьируются, начиная от простого вызова полиции, заканчивая связью с инопланетными существами, которые смогли бы выдержать Глумова, и не захотеть его убить, и желательно забрать его с собой в другое измерение. Ян Андреевич предлагает заключить сделку с Биллом, но его никто, кроме сестры, не понимает.       Странный шум снаружи заставляет всех смолкнуть и насторожиться. Слышны шёпот, постукивание и шорох. После громкого ругательства, произнесённого глухим басом, Ян Андреевич, Софья Богдановна, Перов и Чернышов выбегают из хижины.       Мужички пытаются вытащить из лодки отпирающегося Глумова. Их лица перекошены, выражают искреннюю ненависть и, кажется, доставляют наслаждение жертве похищения. Софья Богдановна облегчённо выдыхает.       — Блин, вернулся, — с досадой фыркает историк.       — Бумеранг чёртов, — поддерживает Чернышов, а в его кармане мелькает уголок пачки соли.       Тимофей хмурится, прижимая к себе котёнка, и выражает своё согласие вариантами, но так тихо, что его никто не слышит.       Мужичок, стоящий ближе всех и излучающий больше всего злобы, выкрикивает, бросая шапку на землю:       — Забирайте его!       Второй мужичок отталкивает от себя ноги Глумова, которые держал до этого, и присоединяется к первому:       — Он издевался даже над курицами! Над реальными курицами, не говоря уже о женщинах!       — Нам этого зла не надо, — возражает Ян Андреевич. — Своего хватает.       Второй мужичок, вызывая удивление присутствующих, падает на колени и складывает руки в молящем жесте.       — Прошу! Мы готовы заплатить.       Тут из-за кустов появляется Низовцев и с хитрым выражением лица протягивает:       — Да-да? Мы готовы обсудить условия сделки.       Торгуются долго.       Мужички, изначально готовые на всё, тупо пялятся на Еврея, когда выслушивают его требования, которые услышишь разве что при ограблении банка. Начинают спорить. Захар отчаянно защищает свою позицию, уступает неохотно и чувствует возрастающий азарт — или желание наживы. Мужички начинают ненавидеть ещё и Низовцева.       Неизвестно, что случилось бы с Захаром, если бы мужички не увидели, как Глумова пытаются незаметно спрятать в лодку. Они переглядываются, чувствуя ужас, и наперебой предлагают свои условия, которые удовлетворяют обе стороны.       Вскоре филологи и математики возвращаются домой в полном составе, а в руках каждый держит небольшую баночку мёда и пакет орехов. Ян Андреевич от мёда отказывается. Интересно, с чего бы это?