Крещение школой

      Когда шестой круг ада заканчивается, а Перов возвращается за кулисы, он долго (насколько это позволяет короткий перерыв между сценками) высказывает благодарность за оказанную помощь, используя не только разные формулировки, но даже разные языки, и трясёт наши руки. Оставив нас в покое, Тимофей принимает в свои объятия Гошу и любовно гладит его, что-то приговаривая, а мы вспоминаем, как на протяжении всего выступления бегали за кулисами в поисках этого подлого кошака милого котёнка, которому захотелось прогуляться. Мы переглядываемся, но ничего не говорим и спускаемся в зрительный зал. Мы пробираемся через ряд к нашим местам, вызывая очередную волну ненависти.       Как раз в это время Курчаев, выступавший с новогодним обращением, заканчивает свою речь страстным призывом объединиться против общего врага и спасти нашу планету. Против кого нужно объединяться и что угрожает нашей планете — этого никто не понимает, но речь производит потрясающий эффект: зрители неистово аплодируют, свистят, в их глазах зажигается дьявольский огонь. Мы криво улыбаемся и вяло хлопаем, не отставая от других.       На сцене происходит действо. На неизменных лавочках рассаживаются ученики, которые дрожат и с ужасом оглядываются по сторонам. С левой стороны сцены стоит чистая доска, с которой стёрли пентаграммы и с которой свисают летучие мыши и языки пламени. Где-то позади валяется сковородка. Раздаётся зловещая мелодия, из-за которой у нас проходят мурашки по спине. На сцену выпускают такое огромное облако дыма, что мы перестаём различать даже силуэты сидящих. Вскоре оно рассеивается.       Проходит конферансье с табличкой «Русский язык», и голос Холодовой объявляет:       — Круг седьмой, — значительно добавляя: — Без названия.       Ваня прокрадывается между лавочками, бесшумно отделившись от занавеса, и присаживается рядом с Низовцевым, который косится в её сторону с едва заметной улыбкой.       Оглянувшись по сторонам затравленным взглядом, Сапфиров спрашивает у Курчаева дрожащим голосом:       — «Геннадьевич» пишется с мягким знаком?       — Нет, — отвечает Президент, нервно сглотнув, — зато «бестолочь» — с мягким.       — Нельзя злиться на тех, кто не думает, — жалобно оправдывается Валентин и, когда несколько секунд спустя на сцену выплывает Софья Богдановна, вскрикивает в полуобморочном состоянии.       Куратор выглядит действительно жутко: бледное-бледное лицо, выразительные, сильно накрашенные глаза, которые из-за этого кажутся впавшими внутрь, заплетённые в аккуратную косу и специально припудренные волосы, старомодное платье, непонятные башмаки. Она чем-то похожа на мумию. Сапфиров огромными глазами рассматривает Софью Богдановну и, судя по его внешнему виду, еле дышит, надеясь, что казнь его минует.       — Ты! — загробным голосом вскрикивает она, обращаясь к Холодовой и заставляя Валентина подпрыгнуть на месте. — Почему с волосами? Почему не налысо?       — Но у вас...       — Учитель имеет право!       Она оборачивается к Громовой:       — Ты!       — Я! — с готовностью отзывается Александра, подрываясь с места и отдавая честь.       — Молодец, — хвалит Софья Богдановна и ни с того ни с сего, рассчитывая, что Громова потеряла бдительность, снова вскрикивает: — Вы!       — Мы!       — Отлично! Пять!       Пока внимание Софьи Богдановны поглощено остальными учениками, Сапфиров немного успокаивается. Этому отчасти способствует Курчаев, с видом жулика доставший пузырёк с валерианой. Хрупко установившееся равновесие рушится, как только куратор оборачивается к Валентину и впивается в него своими огромными глазами.       — Ты! Почему не знаешь правил?       — Как вы узнали? — почти беззвучно, с нотками безнадёжности в голосе спрашивает Сапфиров.       — У меня абсолютный музыкальный слух!       Валентин падает в обморок, угодив в абсолютно не восторженные объятия Курчаева.       Когда Глумову приказывают убрать печенье, он давится и смотрит на учительницу так, будто она позарилась на самое святое, что только могла выдумать человеческая цивилизация. Тем не менее, такого человека, как Глумов, ничто не способно остановить, поэтому он продолжает есть печенье.       Низовцев приходит в ужас, когда ему приказывают отдать налог учителю. Он округляет глаза, слегка раскрывает рот, хватается за карманы лихорадочным жестом и с отчаянием кричит так, что ему даже не требуется микрофон, чтобы его услышали:       — Не-е-е-е-е-е-е-е-ет! Только не налог!       — Тогда пиши сочинение, — спокойно возражает Софья Богдановна и добавляет резким, кровожадным голосом: — На доске! Пятьсот слов!       Захар с рыданиями плетётся к доске.       Следующей жертвой становится Чернышов, но учительница русского языка не учитывает того, что в ответ на её замечания могут достать святую воду и серебряную ложку. Артём многозначительно приподнимает брови, и Софья Богдановна вынуждена отойти от него к Курчаеву.       — Ты!       И шёпотом добавляет:       — Я за тебя голосовала. Поздравляю.       Играет похоронный марш. Актёры замирают в различных позах.       Софья Богдановна наклоняется к Курчаеву, с уважением пожимая ему руку. Пришедший в себя Сапфиров с ужасом отстраняется назад, хватаясь за сердце. Холодова поднимает глаза вверх и подносит ножницы к своим и без того коротким волосам, а её лицо приобретает траурное выражение. Низовцев исписал половину доски математическими расчётами, посвящёнными тому, каким должен быть налог учителю, а сейчас заносит руку с мелом, чтобы в конце поставить ноль. Громова сидит поодаль, вяжет, успокаивает нервы. Чернышов ползает по полу, рисуя вокруг себя защитный круг и в одной руке сжимая крестик. Глумов с подозрительным видом отворачивается от зрителей, чтобы спрятать рот, набитый печеньем.       На этом седьмой круг заканчивается.       Мы находим глазами учительницу русского языка и литературы из десятой школы: она сидит немного позади на соседнем ряду, сдержанно улыбается и аплодирует выступающим вместе с другими. Мы подозреваем, что мысленно она разрабатывает план мести, хотя внешне выглядит вполне безобидно.       Вскоре появляется Глумов. Хотя «появляется» довольно громко сказано, его буквально выталкивают из-за кулис. Он недовольно смотрит через плечо и не двигается с места. Стоит гробовая тишина. Высовывается чья-то рука с пакетом печенья. Глумов удовлетворённо улыбается, принимает жертвоприношение и выходит на середину сцены. Откашлявшись и гордо задрав голову, он жизнерадостным тоном протягивает:       — Ты улыбни-и-и-ись, ты подели-и-и-ись, ты застрел-и-и-ись.       Некоторые зрители коротко смеются, другие озадаченно вертят головами, третьи осуждающе рассматривают выступающего, а четвёртые не расслышали сказанного, поэтому не понимают, что происходит.       — Максим! — шикают справа, из-за кулис.       — Ладно, ладно, — бормочет Глумов и, ещё раз прокашлявшись, с сосредоточенным выражением лица продолжает: — Мелочь бегает, резвится, носится по коридорам. Очень хочется напиться и валяться под забором.       — Максимальный провал, — убеждённым тоном замечает некто, сидящий позади нас. Мы с ним молча соглашаемся.       Недоактёра в срочном порядке ликвидируют со сцены, на которую уже успели внести новый реквизит. Слева стоит обыкновенный деревянный стул и стол, на котором мы замечаем мягкую игрушку в виде чёрного пуделя — знак Сатаны. Позади — швабра с табличкой «Гардероб». Дверь посередине, которая в начале концерта символизировала вход в «Школу», теперь обозначает выход из неё — она окружена плакатами с облаками, на неё направлены прожекторы, так что создаётся впечатление, что эта дверь ведёт в рай. Так и есть. Только в этом случае рай можно приравнять к свободе.       Софья Богдановна удобно устраивается на стуле, снимает обувь, закидывает ноги на стол и берёт в заложники несчастную пачку печенья Глумова. Она пальцем манит к себе ученика и вручает ему лак для ногтей, указывая на свои ноги и специально шевеля пальцами на них. Скорчив гримасу, Глумов опускается на табурет, который из зрительного зала не виден, и начинает выполнять свою новую миссию с видом великомученика.       Голос за кадром комментирует:       — Круг восьмой. Тропа войны.       Звонок с урока. Ученики, среди которых мы замечаем и посторонних, неизвестных нам людей, врываются на сцену с криками. Около стола образуется огромная толпа, которая требует открыть гардероб и отдать куртки. Софья Богдановна невозмутимо возражает, что, пока Глумов идеально не накрасит ей ногти на ногах, никто никуда не пойдёт. После подобного заявления общее неудовольствие только возрастает.       Курчаев возмущённо причитает, но на него не реагируют:       — Волей Президента! Я приказываю вам открыть ворота!       Холодова пожимает плечами, достаёт телефон и, облокотившись на колонну подальше от толпы, принимается, как можно догадаться, играть.       — О моё прелестное пальто от кутюр! — слышится новый голос, полный беспредельного отчаяния и жгучей тоски. — Ты висишь в гордом одиночестве среди недостойных и ждёшь меня, в то время как жалкая провинциалка не понимает твоей важности и считает моду лишь ничтожной прихотью и бессмыслицей. О ты! Только ты одно разделяешь мои чувства и можешь понять глубину моих страданий! Но нас с тобой жестоко разлучили! Сможем ли мы воссоединиться или нам суждено коротать свой век в одиночку?       Во время тирады Сапфирова Чернышов косится на него с недоверием. Как только сказано последнее слово, экзорцист принимается читать заклинание по-латыни, сжав между ладонями крестик, закрыв глаза и опустив голову. Не хватает лишь мантии.       Стоит лишь закончиться первой тираде, как начинается другая, не менее страстная.       — О карманы моей куртки! Вы хранители незримых богатств, которые переливаются ярко-золотистым цветом на солнце, радуют глаз, продавцов и бизнесменов вроде меня! Вы способны сделать счастливым любого человека, особенно когда в вас случайно забываются две или три ценные бумажки! О вы! Смогу ли я добраться до вас? Смогу ли я спасти вас от глупых людей? Смогу ли я найти для вас достойное предназначение?       — Ну и сколько денег у тебя в куртке? — спрашивает рядом стоящий ученик.       Низовцев голосом, полным мрачной торжественности, отвечает:       — Пять рублей.       Единственным адекватным человеком выглядит Громова: как настоящая военнослужащая, она пробирается ползком по полу мимо стола и под невидимыми воротами, исчезает за кулисами, затем ползёт обратно с завязанной на поясе курткой, молча встаёт, не спеша отряхивается, надевает куртку, застёгивается и уходит. Когда Александра проходит через дверь, включается ангельская мелодия и остальная часть сцены погружается в темноту.       Дверь закрывается, всё принимает прежний вид, лишь Глумов отвлекается от своего святого дела и вместо ногтя проводит кисточкой по коже. Софья Богдановна удивлённо вскрикивает и обрушивается на Глумова:       — Ты совершил фатальную ошибку, мальчик! Никто не получит своей куртки, пока мне нормально не накрасят ногти!       Низовцев и Сапфиров одновременно хватаются за головы, обнимаются и плачутся на свою нелёгкую судьбу, находя друг в друге единомышленников, в то время как остальные ревут, вынужденные оставаться в школе ещё на неопределённый срок по милости Глумова. Последний, кстати, складывает руки на столе и роняет на них голову.       На этом заканчивается восьмой круг.       Остаётся последний, девятый круг, перед которым на сцену не выходят ни конферансье, ни Президент, ни неудачливый мастер маникюра. Занавес закрывает сцену лишь наполовину, а на свободную часть, где нет никаких декораций, выходит Курчаев. Ярослав начинает репетировать новогоднее обращение, которое мы уже слышали в один из перерывов между кругами, стоя лицом к зрителям, активно жестикулируя, изредка поглядывая на листок в правой руке и намеренно сбиваясь.       Во время одной из пауз, когда Президент пробегает глазами по листику, раздаётся голос Холодовой:       — Круг девятый. Тропа страданий, и боли, и ужасов, и чего-то там ещё. Короче говоря, домашнее задание.       — Стоп, — говорит Курчаев после комментария Вани, задумчиво вглядываясь вдаль, — нам, кажется, задали по математике решить четыре задачи... Не важно, — и продолжает репетировать.       Эта часть сцены закрывается занавесом, а другая, наоборот, открывается. Глумов сидит за столом, быстро строчит что-то в тетради и параллельно поедает (нет, не печенье) блинчики с творогом. Его подбородок измазан предположительно вареньем. На столе стоит открытая банка с шоколадной пастой, рядом с которой валяется измазанная в пасте ложка. На краю стола лежит начатый батон. Мы переглядываемся и делаем вывод: Глумов — продуктовый извращенец.       Снова части сцены синхронно закрываются и открываются. Около кулис стоит небольшое фортепьяно, на закрытой крышке которого помещается касса. Низовцев считает деньги, аккуратно складывая их ровными стопками и всякий раз поглаживая их с умилённым выражением лица. Вдруг его взгляд натыкается на приличного размера рамку, в которой нам удаётся рассмотреть фотографию Холодовой.       — Чернышов! Урод! — неистово кричит Захар, подрываясь с места. — Занавес! Занавес!       В зале раздаётся дружный смех. Даже судьи слегка улыбаются, а двое из них посмеиваются в кулак. Мы переглядываемся и проницательно улыбаемся друг другу, понимая истинную причину злости Низовцева.       Далее нам показывают Сапфирова, который крутится около зеркала, прихорашиваясь, поправляя шарф и шляпу, приглаживая волосы и, говоря простым языком, наслаждаясь своей внешностью. В какой-то момент он останавливается, щёлкает пальцами, подрывается с места и мчится к столу. Сначала мы предполагаем, что он вспомнил о домашнем задании, но наши предположения оказываются неверными: Валентин достаёт коробку, из которой вываливает на стол разнообразные ткани и принадлежности для шитья. На пол падают несколько клубков, и мы замираем: вдруг выбежит Гоша? Но котёнка всё нет и нет, и мы быстро успокаиваемся. Правда, вместо котёнка высовывается из-за кулис кое-кто другой — Низовцев.       — О, ты умеешь шить, — вкрадчиво говорит он. — Это можно продать.       — Уйди! — огрызается вместо Сапфирова из-за сцены Чернышов. — Ты номер портишь.       — Ах ты!       Захар исчезает. Раздаётся звук падающего тела. Мы в тайне надеемся, что Чернышову удаётся одержать победу в этой битве.       Следующая — Громова. Она с порога снимает верхнюю одежду, вешает её на спинку стула, садится за стол, методично пишет буквально несколько строк в каждую тетрадь, складывает их идеальной стопкой на краю стола, достаёт из-под стола набор для вязания и начинает, собственно, вязать. Мы между собой замечаем, что большая часть школьников делает домашнее задание с такой же скоростью, как Александра, но менее оперативно, разумеется.       Последним примером того, чем занимаются ученики дома, становится Холодова. Она сидит прямо на полу и играет в ноутбук с жутким остервенением, высовывая в порыве увлечения язык и наклоняясь то в одну, то в другую сторону — её дурная привычка, от которой она успешно не пытается избавиться. Волосы Вани взъерошены. Свободная футболка коварно сползла с одного плеча, заставляя Низовцева в очередной раз высунуться из-за кулис. Его оттаскивают назад, чтобы он окончательно не сорвал выступление.       В «комнату» своей «дочери» заходит Софья Богдановна, в старом халате, в тапочках с когда-то милыми кроликами и с красными бигуди, торчащими на голове в разные стороны. Куратор, наклонившись, с ворчанием отбирает у Холодовой ноутбук со словами:       — Убери всё лишнее и сделай домашнее задание!       Ваня отзывается:       — Убери меня, я лишняя.       Всё выступление десятой школы завершается выходом участников на сцену и коротким общим возгласом:       — Всё!       Объявляется антракт.       Зрительный зал оживает. Люди с удовольствием поднимаются со своих мест, чтобы размять кости и сладко потянуться, на секунду наплевав на общественное мнение, а потом украдкой оглянувшись вокруг: не видел ли кто из знакомых? Потом они переходят из одного конца зала в другой, переговариваются между собой, встречают знакомых, удивляются невиданному совпадению, обсуждают сценки, отпускают удачные (и не совсем) шутки, расспрашивают про здоровье знакомых знакомых, делая вид, что их это действительно интересует, порой ссорятся, кричат, обнимаются, расцеловывают щёки — словом, запускается настоящий механизм, остановить который в состоянии лишь объявление следующего выступления. Между прочим, мы опускаем приличную часть тех смельчаков, кто решился пробиться в буфет. О них можно написать отдельную историю, а посему их приключения скромно останутся в стороне.       Судьи выделяются на общем плане. Они придвигаются друг к другу как можно ближе, активно о чём-то шепчутся, демонстрируют сделанные записи, спорят, отрицательно или положительно качают головами, практически всё время хмурятся и никогда не улыбаются. Когда же неким отчаянным предпринимается попытка подойти к судьям, те начинают так яростно размахивать руками, что бедный храбрец испуганно от них отшатывается и стремится скорее раствориться в толпе, чтобы не заметили его позорного отступления. Совет вновь продолжается и длится вплоть до окончания антракта.       Наше внимание привлекает занавес, который в одной точке неожиданно подпрыгивает вверх и замирает. Мы догадываемся, что кто-то поднял его либо сжал в кулаке, но понять цель подобного поступка не можем. Дальше — интереснее: вокруг этого места спустя несколько минут появляется несколько криво вырезанная окружность. Кусочек занавеса убирают прочь. Остаётся зияющая дыра, через которую мы замечаем изумрудный глаз, любопытно заглядывающий в зрительный зал. Мы переглядываемся, и у нас одновременно мелькает одна и та же мысль: «Ян Андреевич».       Вот что на самом деле происходит за кулисами.       Начинается с того, что команда первой гимназии во главе с Яном Андреевичем переодевается в костюмы разнообразных животных для своей постановки, в то время как команда десятой школы во главе с Софьей Богдановной обсуждает своё выступление и пытается успокоиться после пережитого потрясения.       Неизвестный заметно нервничает и, стараясь дышать как можно глубже, в порыве чувств восклицает, привлекая внимание своей команды и Глумова:       — Если наша ничтожная команда одержит победу в этом поединке, мы перестанем вызывать сие существо на дуэль, — и указывает на поражённого Ахматова, который, думая, будто у него галлюцинации, начинает бормотать, что пора завязывать с написанием глав по ночам.       Бессовестина восторженно пищит, прикладывая кулачки к щекам и этим выказывая умиление. Она широко раскрытыми, блестящими глазами наблюдает за врагами и мысленно набрасывает краткую историю того, как ненависть медленно переходит в более светлое и возвышенное чувство. Даже название уже готово — «От ненависти до любви сотни попыток всё изменить». Слава Богу, Неизвестный слишком занят попытками успокоиться перед выступлением, иначе его трость нашла бы свою жертву.       Осматривая костюм буйвола на Яне Андреевиче, Глумов ехидно замечает:       — Наконец-то вы приняли своё истинное обличье.       Историк пристально всматривается в ученика десятой школы и, приложив ладонь к уху, не менее ехидно отвечает:       — Кто-то что-то говорит? Потому что я ничего не слышу! — Когда откуда ни возьмись рядом пролетает, еле удерживаясь в воздухе и в любой момент грозясь упасть вниз, жук, он протягивает: — А-а-а! Жу-у-ук. Я назову его Глумовым.       Из-за ящика выскакивает Гоша. Котёнок огромными глазами наблюдает за насекомым и, напрягаясь всем телом и готовясь к прыжку, помахивает хвостом. За ящиком торчит копна тёмных волос (предположительно Чернышова), которая то поднимается, то опускается, так что порой можно увидеть быстро мелькающие над ящиком глаза.       — Убей его, Гоша, убей, — шепчет Ян Андреевич, сжимая кулаки, и нельзя понять, кого он имеет в виду: жука или ученика.       Глумов косится на учителя и понимает, что с этим шутки плохи. Он благоразумно удаляется на свою половину, перед этим стащив сумку отвлёкшейся Беляевой, откуда вызывающе торчал уголок контейнера с котлетами и пюре. Просто невозможно устоять!       Когда Глумов поспешно исчезает вдали, историк насмешливо протягивает, воспринимая это на свой счёт:       — Можешь бежать, но я буду являться тебе в кошмарах!       После сказанной фразы Чернышов с победным криком бросается на котёнка, надеясь, что тот целиком поглощён охотой на жука, мистическим образом выжившего зимой. Но экзорцист недооценивает кошачью натуру. Гоша с визгом отскакивает в сторону и шипит, грозно скаля зубы и недоброжелательно посматривая в сторону врага. Артём лежит ничком на полу и с досадой шепчет проклятия в сторону ускользнувшей добычи.       Курчаев с презрением переступает через валяющееся на полу тело и фыркает, эффектно поправляя волосы:       — Разнимите этих двух животных! Они угрожают безопасности Президента! Александра!       — Чё вы здесь забыли? — возмущается Ян Андреевич. — Вам мало вашей половины? Вам помочь похудеть?       — Ян Андреевич! — раздаётся крик, от которого сердце куратора ёкает. — У меня авария!       Историк недовольно морщится: кричит, вдобавок к всеобщему дурдому, Мирон. Ян Андреевич переступает через неподвижно лежащего Чернышова, который страдает из-за своей неудачи, и направляется на сцену, закрытую занавесом. Мирон сидит как раз посередине и с плачущим выражением лица держит в руке отвалившееся от обруча ухо. Выступать только с одним — дело гиблое.       Куратор делает так называемый «фейспалм» и решительно командует:       — Тащите суперклей!       Спустя десять минут ругательств, нытья, смеха (и обыкновенного, и истерического), слёз и попыток успокоить, после общего усилия со стороны команды первой гимназии — после этого все отходят от Мирона с облегчением.       Ахматов и Неизвестный, по иронии судьбы стоящие рядом, косятся друг на друга, одновременно фыркают и отворачиваются. Восторженно пищит из-за этого Бессовестина, снова прикладывая кулачки к щекам и разглядывая новоявленную (в её воображении) парочку. Чернышов со вздохом наблюдает за Евгенией, которая сейчас кажется намного красивее. Беляева пытается всучить лучшему другу бутерброд и чашку чая, чтобы успокоить его, при этом не снимая со спины отвоёванный у Глумова рюкзак. Перов перечисляет варианты того, что могло бы произойти, если бы не нашли суперклей.       Счастливцевой по-прежнему нигде не видно.       Находят зеркало и дают Мирону. Он внимательно рассматривает своё отражение, затем поднимает жалобный взгляд на Яна Андреевича: ухо приклеили к волосам.       — Как я потом сниму его?       — Это твои проблемы, — отвечает историк, сжимая в кулаке занавес и думая, что это салфетка. Он замирает, затем медленно поворачивает голову и долго смотрит на свою руку, не догадываясь как можно быстрее отнять её от ткани. — А вот это уже мои проблемы.       В последний раз с грустью посмотрев на своё отражение, Мирон вздыхает:       — Тащите ножницы.