Крещение школой

      Следуй за нами, читатель! Мы не покажем тебе истинной, великой любви, как это сделал Булгаков, но откроем мир юмора и импровизации, сарказма и иронии, школьной и общественной жизни, странных и более-менее адекватных персонажей. Мы можем обещать тебе только неизвестность, которая ждёт тебя впереди, но кто из людей может предложить больше? Вперёд! За нами!       Перед нами открываются двери Дворца Культуры. Нас окружает бескрайняя толпа, которая тянется, тянется и, кажется, никогда не закончится. По правую руку, например, мы видим уставшего студента, который сонно бредёт между людьми и беспрестанно зевает, хотя сейчас только вечер четверга. По левую руку полная дама средних лет сердито отчитывает незнакомца, который якобы задел её пакетом, после чего у неё стала сильно болеть рука. Впереди молодая пара тихо воркует и посмеивается, особо не переживая из-за происходящего вокруг. Сзади грозно наступает армия недовольных бабулек, каждая из которых стремится занять лучшее место в зале и готовится отпускать едкие комментарии по поводу проходящих мимо и выступающих на сцене.       Нам кое-как удаётся втиснуться внутрь и попасть в вестибюль. Не обходится, однако, без пары-тройки оскорблений и недовольного бурчания, которые мы решаем благоразумно проигнорировать. Оставив верхнюю одежду в гардеробе и получив номерки, мы проходим несколько метров и оказываемся в концертном зале: любопытных намного больше, чем свободных мест. Нам даже в какой-то момент начинает казаться, будто население города N мистическим образом увеличивается в несколько раз за один вечер.       Мы продолжаем путь. Постоянные толчки, взгляды исподлобья, вскрикивания людей, разные виды смеха (начиная кудахтаньем и заканчивая приятным сопрано), звучные чихи, шмыганья носом, громкий кашель, обсуждения домашних тем, от которых нельзя никуда спрятаться, — всё это преследует нас, в какую бы сторону зала мы ни направились. А как только мы пробираемся к своим местам и с чувством облегчения усаживаемся в кресла, начинается драма, знакомая всем, кто хотя бы три раза бывал в кино или в театре. Путаница с местами.       Да благословит Бог того человека, который придумал нумеровать сиденья, но как-то не подумал о номерах рядов! Пусть он живёт долго и счастливо! А если его уже нет в живых, то пусть земля ему будет пухом!       К нам приближается воинственного вида бабуля, и мы понимаем, что сейчас начнётся гражданская война, в которой выживет сильнейший. Скорее всего, победа останется за бабулей, но попытаться выстоять стоит.       Начинается всё довольно мило. Она называет нас «голубушки» и «милые девушки», добродушно удивляется невиданному совпадению, но, когда мы просим показать свой билет, бабуля неожиданно начинает страдать глухотой. Спустя несколько минут настойчивых, но мягких уговоров нам удаётся получить её билет. И что мы видим? Бабуля-то перепутала как ряд, так и номера мест. Но попробуйте втолковать это ей! Она продолжает страдать глухотой и настаивает на своей правоте — страшнее явления природы не придумать.       Кое-как нам удаётся отделаться от навязчивой бабули, которая, кряхтя и постукивая своей палочкой, благополучно удаляется в другой конец зала, совершенно не туда, куда ей нужно, но это уже не наши проблемы, а тех несчастных, которые встретятся на её пути. И нет, совесть нас абсолютно не мучит.       Спустя несколько блаженных минут спокойствия и относительной тишины (если в Дворце Культуры вообще когда-нибудь бывает тихо) вместо бабули приходит старичок. Мы переглядываемся, когда он называет нас ласково «голубушки», и понимаем, что всё начинается заново. Очередная гражданская война, в которой победит сильнейший.       Как только в зале темнеет и открывается занавес, бабули и старички мигом испаряются и больше нас не донимают. Аллилуйя! А всё-таки интересно: с чего бы это? Неужели начало концерта действует на них, как пение петуха на нечисть? Но размышлять над этим преинтересным сравнением нам некогда: на сцену выходит конферансье и открывает вечер, радостно оглядывая присутствующих:       — Дамы и господа! Добро пожаловать на конкурс талантов!       Зрители аплодируют, не жалея ладоней, вызывая удовольствие конферансье.       — Сегодня на этой сцене выступят три команды, которые занимают лидирующие позиции в конкурсе на лучшую школу города. Ребята подготовили настоящие мини-истории, в которых продемонстрируют школьную жизнь во всех её красках, и разыграют несколько сцен из известных публике фильмов, и поразят нас своим актёрским мастерством и сплочённостью коллектива. А право начать сегодняшний концерт предоставляется десятой школе, постановка которой носит название «Девять школьных троп»!       Зал аплодирует Перову, и он скрывается за кулисами.       До этого яркий свет становится приглушённым. Аплодисменты плавно затихают. На сцене появляется лёгкая завеса дыма. На заднем плане виднеются декорации в виде деревьев и кустов, а также табличка с надписью «Школа», которая располагается над деревянной дверью. Раздаётся зловещая, медленная мелодия. Сверху неторопливо опускаются летучие мыши на еле заметных ниточках. Загробный голос за сценой, в котором мы узнаём Холодову, объявляет:       — Круг первый. Тропа страданий.       Сперва мы замечаем Чернышова. Он тащит ковёр, на котором вальяжно разваливается Низовцев и считает деньги, за угол. И Артём, и Захар передвигаются лениво, медленно, будто в замедленной съёмке, и эта медленность чувствуется в движении каждого появляющегося на сцене ученика.       Далее ползёт (нет, не как партизан) Глумов с пакетом печенья, которое ест с замедленной жадностью. Надо сказать, со стороны это зрелище смотрится забавно, поэтому некоторые зрители не удерживаются от короткого смешка.       Холодова спотыкается на ровном месте из-за того, что всецело погружена в телефон. Она остаётся безразличной к происходящему, даже когда из деревянной двери показывается голова оборотня, с шеи которого свисает табличка с надписью «Директор».       На спине Сапфирова располагается ценная ноша в виде Курчаева. Валентин пыхтит, надувает щёки, едва передвигает тоненькими ножками, которые трясутся, как у бабулек и старичков, виденных нами сегодня, но стоически выполняет обязанности помощника Президента. Конечно, мы сомневаемся, что это входит в его обязанности, но спорить не приходится. Ярослав машет залу рукой, и мы заворожённо наблюдаем за тем, как его ладонь рассекает воздух.       Единственным выделяющимся среди этой толпы человеком становится, конечно же, Громова. Она стремительным маршем, тоже, однако, не лишённым замедленности, проходит через сцену к двери, над которой висит табличка «Школа».       В «Школе» исчезают все, кроме Глумова и Низовцева. Последнего, кстати, Чернышов предательски бросает перед самой дверью наедине с деньгами, ковром и язвительностью остряка десятой школы.       — Надеюсь, это будет быстро, — мрачно говорит Глумов.       — И безболезненно, — добавляет Низовцев, пытаясь придать своему голосу той же мрачности.       — Увидимся через восемь кругов ада, по сорок пять минут каждый.       — Передавай привет Люциферу.       — Английский в среду.       Под аплодисменты они ныряют в дверь, перед этим медленно поклонившись публике.       Из-за кулис выходит приветливо улыбающийся Перов. В то время как зал продолжает ритмично хлопать, а на сцене меняются декорации, конферансье продолжает улыбаться, случайно сталкивается с нами взглядом и радостно кивает. Его улыбка становится шире, а мы хлопаем с удвоенной силой и даже втихомолку свистим, чтобы сделать Тимофею приятное.       После того как конферансье дожидается тишины, раздаётся его весёлый, располагающий к себе голос:       — Как вы, наверное, уже догадались, команда десятой школы продемонстрирует нам разнообразие школьной жизни: как ученики идут в школу, какие события происходят с ними на уроках, как они забирают верхнюю одежду из гардероба, как делают домашнее задание. Чтобы подготовить вас к следующей мини-истории, я расскажу вам одну тематическую шутку. — Перов делает без видимой на то причины небольшую паузу, затем интересуется: — Все, конечно же, слышали о Медном бунте в Москве, ведь так?       Слышны отдельные восклицания из зала.       — Но не все знают, что медь взбунтовалась и начала делать изделия из людей.       Раздаётся общий короткий смешок, и зрители с любопытством ожидают продолжения.       — А что было на Ледовом побоище? А)... А-а-а настоящая битва: Дед Мороз против Санта Клауса.       Заметно разгорячившись, он чуть не начинает говорить вариантами, по своей привычке, но, вовремя спохватившись, исправляется. В арсенале Перова, судя по всему, остаётся ещё пара-тройка шуток, но — будто назло! — перестаёт работать микрофон. Тимофей вздыхает, поспешно раскланивается и убегает за кулисы, и мы напоследок успеваем заметить, как его шея покрывается красными пятнами из-за волнения.       Мы рассматриваем бесхитростные декорации. На заднем фоне — несколько искусно нарисованных языков пламени. Посередине стоят небольшие лавочки, которые символизируют парты и на которых сидят Курчаев, Сапфиров, Низовцев, Громова и Глумов. Сверху свисают всё те же летучие мыши на тонких, едва заметных нитях. Свет приглушён, но дыма больше нет.       Конферансье проходит из одного конца сцены в другой с табличкой «История». Почти одновременно голос за кадром комментирует:       — Круг второй. Тропа рэпа.       В то время как остальные актёры имитируют сон, Низовцев долгим, заколдованным взглядом смотрит туда, где, как видно с наших мест, за кулисами стоит Ян Андреевич и шуршит деньгами с гадкой улыбкой. Софья Богдановна, одетая в старомодную одежду, сердито отбирает у него деньги и еле удерживается от того, чтобы не дать ему леща. Нацепив очки, она выходит на сцену хромающей походкой, и ученики сонно поднимают головы, чтобы посмотреть на учителя.       Звонок на урок. Спустя несколько мгновений на сцену выскакивает Холодова, с кепкой на голове. Софья Богдановна, всплеснув руками, обращается к опоздавшей противным, скрипучим голосом:       — Товарищ Холодова! Вы так часто бываете на моих уроках! Пришлите свою фотографию, а то забуду, как вы выглядите.       Ваня делает удивлённое лицо.       — Да вы не в теме, бабуль! — Повернувшись лицом к зрителям, она начинает читать рэп, покачивая в такт включённой мелодии руками: — Если в школу опоздаешь, никогда не забухаешь, потому шо не получишь ты оценочек плохих. Если их ты не получишь, то не будешь ты грустить. А грустить коль ты не будешь, то не будешь больше пить.       Сонное царство оживает и внимательно слушает якобы импровизацию Холодовой. Софья Богдановна поправляет очки, подходит к ученице, отбирает у той кепку, повергая Ваню в шок, и отвечает не менее интересным рэпом, прочитанным всё тем же скрипучим голосом:       — Ошибаешься, девчонка: в теме я, в теме я. Вот мы начинаем круга ад! Вот вам познаний водопад!       На заднем плане Низовцев уползает за кулисы на четвереньках: Ян Андреевич с сосредоточенным выражением лица тянет за верёвочку несколько крупных, но, к несчастью Еврея, фальшивых купюр. Некоторые зрители посмеиваются, указывая на странного мальчика. Другие же слишком поглощены выступающими.       Глумов, Сапфиров, Курчаев и Громова поспешно подходят к Софье Богдановне и Холодовой и вместе с ними пропевают:       — Наша школа! Наша школа! Наша тяжёлая судьба вам незнакома! Наша школа! Наша школа!       Заканчивает второй круг ада эффектный битбоксинг Глумова:       — Добро пожаловать в ад!       С задних рядов одобрительно свистят. Зрители, не жалея ладоней, хлопают и заставляют выступающих на сцене широко, но несколько сконфуженно улыбаться. Юные актёры раскланиваются и исчезают за кулисами. Мы быстро вертим головами и, найдя в соседнем ряду учительницу истории, по её лицу понимаем: теперь в десятой школе уроки истории будут проходить именно так.       Мы слышим недовольный шёпот с заднего ряда: «Ненавижу рэп», — после которого начинается активное обсуждение, не слушать которое мы не можем. Из-за этого мы пропускаем шутки конферансье, с которых смеётся весь зал, и тихо, но люто начинаем ненавидеть всех людей, которые мешают смотреть концерты.       На сцене поспешно меняют декорации. С левой стороны сцены, если смотреть из зрительного зала, появляется доска. Напротив неё стоят всё те же лавочки. На доске написано красивым, каллиграфическим почерком: «Геометрия»; ниже нарисован правильный тетраэдр, рядом записаны некоторые тригонометрические формулы.       Каждый актёр «с учёным видом знатока» рассматривает тетраэдр и что-то пишет в воображаемой тетради. Софью Богдановну не узнать, и поначалу мы принимаем её за мужчину: строгий классический костюм, блестящие лакированные туфли, гладко причёсанные волосы (длинные пряди спрятаны под пиджаком), очки в тонкой оправе. Она прохаживается по сцене и строго заглядывает ученикам в тетради.       Голос Холодовой объявляет:       — Круг третий. Тропа рока.       Глумов спрашивает:       — А что мы ищем?       — Угол, — отрывисто, не отвлекаясь от рисунка, отвечает рядом сидящий Сапфиров.       — Какой?       — Такой же тупой, как и ты, — огрызается (по крайней мере пытается, потому что его внимание снова приковано к деньгам, которые на этот раз лежат на доске) Низовцев.       — А если он острый? — никак не уймётся Глумов.       — То ты остроумный.       — А если развёрнутый?       — То ты жи... толстый.       Софья Богдановна изменённым голосом требует тишины, и разговор на какое-то время прекращается. К доске вызывают Чернышова. Он, как страдалец, плетётся к пункту своего назначения, но его спасает телефонный звонок. Софье Богдановне приходится скрыться за кулисами, чтобы ответить. Артём пытается узнать, что нужно делать, у класса. Ему предлагают столько самых разнообразных вариантов, настолько они различаются между собой, настолько хитрые интонации в голосах одноклассников, что он понимает: бессмысленно, и, махнув рукой, оглядывается в поисках развлечения.       Внимание Чернышова привлекает линейка, которая стоит тут же, у доски. Его губы медленно расплываются в хитро-подлую улыбку. Со скоростью молнии он хватает линейку, обхватывает её так, будто это гитара, и резким движением руки проводит по «струнам», и по всему залу раздаётся громкий аккорд, включённый — слава Богу! — или Сатане? — вовремя.       Начинается беспредел, возглавляемый Чернышовым (его слова оказались пророческими). Экзорцист быстро вживается в роль электрогитариста и с увлечением скачет около доски. Кто-то под шумок нарисовал знак пентаграммы вместо тетраэдра. Сапфиров и Курчаев бешено машут головами в такт музыки. Громова, улыбаясь, слегка покачивает головой. Глумов кричит какие-то английские выражения и воображает себя барабанщиком. Низовцев жадно набрасывается на деньги, чуть не повалив при этом доску. Повсюду летают бумаги, вырванные из тетради листы и даже учебники.       — Долой геометрию! — орёт Глумов и разрывает учебник.       Чернышов увлекается до такой степени, что в конце бьёт линейкой, то есть гитарой, по полу, и она разбивается. Мы будто на рок-концерте побывали, ей-богу. Как раз в этот момент появляется шокированная Софья Богдановна.       — Два! — вскрикивает она и больше ничего не может выговорить.       Кто-то кричит из зала, в то время как выступающие раскланиваются:       — Я люблю тебя, Тёма!       Экзорцист томно улыбается и, резко выпрямившись, с самодовольным видом удаляется за кулисы вместе с другими.       На сцену выходит конферансье, который, торжественно оглядывая зал и чуть заметно улыбаясь, говорит:       — Юмор — это, конечно же, неотъемлемая часть нашей жизни, но мы забываем о такой важной науке, как философия, которая ставит вопросы и либо почти никогда на них не отвечает, либо отвечает так, что начинаешь думать: лучше бы не отвечала.       Некоторые смеются. Мы с интересом ожидаем продолжения.       — Я веду к тому, что совсем недавно, буквально на днях, произошёл диалог, который сначала начинался вполне безобидно, а затем внезапно перерос в философский. Я спросил: «Что ты делал вчера вечером?» Мне ответили: «Ничего не делал». Я в душе философ, поэтому решил ввернуть умную мысль: «Ничего не делать — значит, не существовать». И знаете, что я услышал в ответ? «Если ты не существуешь, ты что-то делаешь: ты не существуешь».       Лицо Тимофея комически вытягивается, из-за чего многие улыбаются, а некоторые даже смеются.       Мы оглядываемся по сторонам, и наше внимание привлекают отдельные люди: учительница истории из десятой школы слушает в наушниках музыку (предположительно рэп), учительница литературы из четвёртой школы задумчиво всматривается в пространство (видимо, раздумывает над услышанным), а Маргарита Сергеевна рассеянно улыбается, комкая в руках платок и, как нам кажется, переживая о будущем выступлении первой гимназии во главе с Яном Андреевичем.       Пока мы рассматриваем зал, со сцены убирают декорации. Тимофей проходит с табличкой «Физкультура», и голос за кадром объявляет:       — Круг четвёртый. Грузинская тропа.       В середине сцены толпится кучка учеников, которые робко жмутся друг к другу и испуганно оглядываются по сторонам. Свет настолько приглушён, что нам видны лишь очертания учащихся. Выпускают густой дым, из него выходит человек в странной одежде. Когда немного проясняется и сцена освещается лучше, мы замечаем, что появившийся человек — Софья Богдановна, одетая в классическую одежду гопника, то есть спортивный костюм, а также щёлкающая семки. Ученики сбиваются ещё теснее.       — Салам алейкум, — низким, хриплым, отрывистым голосом басит Софья Богдановна. — Чё как?       Она делает быстрый, неожиданный шаг к ученикам, разводя руки в стороны, и они одновременно отскакивают на несколько метров назад.       — Начинаем, шпана! — приказывает «учитель физкультуры» и отбрасывает пачку с семечками в сторону.       — Может, не надо? — слышится дрожащий шёпот.       — Какие-то проблемы? — с наездом переспрашивает Софья Богдановна.       После синхронного вздоха из толпы выскакивает Низовцев, в зубах которого мы различаем сделанную из денег розу. Включается грузинская песня, и вся команда начинает танцевать лезгинку, причём на переднем плане выступает Захар, делая это, к всеобщему удивлению, так ловко и быстро, что практически никто за ним не успевает. Под конец он заметно устаёт и, когда заканчивается танец, тяжело дышит, еле держась на ногах, но отчаянно сжимая в кулаке розу из денег.       Боковым зрением мы видим, как учитель физкультуры из шестнадцатой школы активно размахивает руками, что-то взахлёб рассказывая рядом сидящей учительнице химии. Последняя с озадаченным выражением лица косится на собеседника и, кажется, подозревает, что тот сошёл с ума. Потом мы пристально всматриваемся в жюри, пытаясь догадаться, какие у них соображения по поводу происходящего, но на их лицах нельзя прочитать ровным счётом ничего, в то время как весь зал охвачен бурей восторгов и нетерпением.       Выступление продолжается. На этот раз никакого перехода, то есть шутки или небольшой истории, между четвёртым и пятым кругом нет, поэтому мы с любопытством рассматриваем сидящих за воображаемыми столами учеников. Стоит гробовое молчание.       Тимофей проходит с табличкой «Обществознание». Голос за кадром сообщает:       — Круг пятый. Тропа десантников.       Больше ничего не происходит. Проходит секунд десять. Ученики сидят, не двигаются. Зрители начинают нервничать, беспокойно оглядываются, нетерпеливо ёрзают на стульях. Судьи хмурятся.       — Такое ощущение, — прерывает молчание голос Курчаева, из-за чего большая часть зрителей вздрагивает, — что этот кабинет никто не видит. Это тайная комната.       Класс согласно гудит, и воцаряется молчание.       Мы находим глазами учительницу обществознания из десятой школы: она жутко краснеет и как будто вжимается в сидение. Мы догадываемся, что на её уроках стоит такая же гробовая тишина.       Неожиданно включается музыка. Громова торжественно выходит на середину сцены. Все смотрят на неё как на снизошедшего на землю Бога, и нам даже начинает казаться, будто над её головой светится нимб. Она запевает переделанный гимн ВДВ, и вскоре остальные подхватывают вслед за ней:       — Расплескалась безнадёга, расплескалась,       По рубашкам разлилась, по кабинетам.       Только в сердце грусть задержалась       Голубым своим ученическим светом.       Даже в сердце грусть затерялась,       Разлилась своим ученическим светом.       В раннем детстве во дворах на заборах       Мы познали неземное Веселье,       А теперь нашлась и в школе работа.       Прощай, дорогое Безделье!       А теперь нашлась и в школе работа.       Прощай, дорогое Безделье!       Во дворе меня ждёт друг-кореш,       Но не пускает меня домашка.       Не пугайся уроков, не утонешь.       Это школьная жизнь, а не сказка.       Не пугайся уроков, не утонешь.       Это школьная жизнь, а не сказка.       Окунись ты в неё с головою,       Ты навек душой останешься с нами:       Манет в бездну училка за собою.       Навсегда прощаемся с вами!       Во время пения на лицах выступающих прослеживается сосредоточенность, серьёзность, торжественность и как будто готовность к вечным мукам. Когда же после последних слов справа показывается силуэт Софьи Богдановны, все опускают головы. Если бы мы были драматургами, мы бы назвали эту сцену немой. Как у Гоголя.       Под всеобщие аплодисменты юные актёры удаляются, а наше внимание привлекает Перов. Он делает нам знаки, высовываясь из-за занавеса, и громким шёпотом выкрикивает «пс!», которое с каждым разом становится всё длиннее и длиннее, агрессивнее и агрессивнее, настойчивее и начтойчивее. Наконец, до нас доходит, что Тимофей хочет, чтобы мы поднялись к нему, за кулисы. Делать ничего, мы пробираемся к проходу, вызывая волну ненависти на ряду, стараемся не наступать на ноги, но понимаем, насколько это жалкие попытки.       Публику развлекает Глумов, которому, судя по всему, пообещали пакет печенья. Перов встречает нас неконтролируемо быстрым потоком речи:       — А) Сейчас будет очень важный номер, для которого нам нужно будет включить большое количество песен, а тот, кто делал это раньше, уехал из-за срочных дел; Б) Ещё нужно, чтобы кто-нибудь последил за Гошей, потому что этот (он небрежным жестом указывает на Чернышова, который немигающим взглядом пялится в глаза кота) наверняка что-то задумал; В) Наконец-то можно поговорить с адекватными людьми! Г) Наконец-то можно поговорить как нормальный человек, а не как идиот!       Конферансье останавливается и с трудом переводит дыхание. Мы интересуемся:       — Как же ты так долго вытерпел?       — А) Мне угрожали; Б) Они предложили мне выгодную сделку; В) Они пообещали избавиться от Глумова; Г) Мне без разницы, как говорить.       Тимофей испуганно зажимает рот ладонью, воровато оглядывается по сторонам и прикладывает палец к губам. Мы показываем, что закрыли рот на замок, а ключ выбросили. Перов с благодарностью на нас смотрит, затем провожает нас к нашим новым местам, быстро разъясняет предстоящую работу и поспешно убегает на сцену.       Только сейчас мы понимаем, какой ажиотаж творится за кулисами.       Чернышов сосредоточенно поправляет декорации, состроив рассудительную гримасу, но его глаза то и дело косятся в сторону ничего не подозревающего Гоши, оставленного на наше попечение и мурлыкающего от удовольствия. Мимо проносится Холодова, которая затыкает уши руками и шёпотом ругается по-английски, а за ней по пятам следует Низовцев, жалобно что-то причитающий.       Прямо на полу в позе лотоса сидят Курчаев и Сапфиров. Их глаза закрыты, лица расслаблены и спокойны, а умы направлены, как говорится, вглубь себя и бороздят внутренние пространства души. Позади них стоит Громова, сложив руки за спиной и широко расставив ноги, совсем как военнослужащая. Александра зорко следит за тем, чтобы никто не приближался к Президенту и его помощнику.       Софья Богдановна чуть не плачет, пытаясь отмахнуться от Глумова и уловить тот момент в речи конферансье, когда нужно выходить на сцену со следующим номером. А Глумов не отстаёт от несчастного куратора, жалуясь на то, что он до сих пор не получил обещанный пакет с печеньем, и медленно подходя к отказу участвовать в дальнейших сценках.       Всё это происходит за кулисами, которые находятся справа от сцены, но за занавесом, отделяющим заднюю стену помещения от сцены, есть приличное пространство, где располагается команда филологов под предводительством Яна Андреевича. Заинтересовавшись тем, чем заняты подопечные историка, мы вовремя включаем нужную песню и краем глаза заглядываем ещё и туда.       К нам ближе всего стоят Ян Андреевич и Бессовестина, погружённые в просмотр видео на телефоне Евгении. Помните феерическое выступление историка, когда он пел песню «We Are The Champions»? В те далёкие, но памятные времена он лишился своего цветка, по имени Гоша, потому что использовал фен Маргариты Сергеевны в качестве микрофона. Именно это видео, снятое Бессовестиной и выложенное в сеть, прославило Яна Андреевича, набрав более двух миллионов просмотров. Довольны оба, хотя Евгения изначально планировала опозорить нелюбимого учителя. Как быстро меняются обстоятельства!       Далее мы видим ссорящихся, по своему обыкновению, Ахматова и Неизвестного, которые ругаются желчным шёпотом: на сцене выступает команда десятой школы. Роман размахивает кипой мелко исписанных бумаг (видимо, недавно написанный фанфик), которые в некоторых местах скреплены скотчем, но в целом выглядят жалко. Николай изящно указывает то в одну, то в другую сторону обтянутой белой перчаткой рукой, которая вертит новенькую трость.       Беляева, стоя на коленях около стены, роется в сумке и, нисколько не стесняясь, достаёт из неё различные кухонные принадлежности и продукты. Один раз мы краем глаза улавливаем мелькнувший термос внушительных размеров и удивляемся: как только Оксана умудряется втискивать его в с виду миниатюрную сумку?       Мирон носится из угла в угол, напоминая цунами, сметая всё на своём пути, хватаясь руками за голову и пытаясь разыскать нужный костюм, который куда-то запропастился. На него едва ли обращают внимание, занятые своими делами.       Счастливцевой нигде не видно.       Мы перестаём наблюдать за филологами, когда совсем рядом раздаётся раздражённое фырканье и Ян Андреевич грозно к нам приближается со словами:       — Ну всё. С меня хватит. Я свирепею с каждой секундой. Это что ещё за шпионы на чужой территории?       Мы поспешно удаляемся и больше к команде первой гимназии не приближаемся. От греха подальше, как говорится.