Крещение школой

      К концу антракта, когда большая часть зрителей успокаивается, рассаживается по местам, отходит от полученных впечатлений и чувствует себя вполне готовой к новому представлению, нам неожиданно звонят и немедленно требуют нашего присутствия на одном важном, по их мнению, мероприятии. Мы переглядываемся, неловко переминаясь около входа в зрительный зал и прислушиваясь к гулу толпы. Бросив последний, тоскливый взгляд на наши законные места почти у самой сцены, мы вздыхаем и нехотя плетёмся к гардеробу.       По пути мы сталкиваемся с Егором Вишникиным, нашим знакомым фотографом, которого, кажется, знает весь город. Он стоит около окна, с угрюмым видом отвернувшись от своей собеседницы, что-то долго рассказывающей или доказывающей ему, и засунув руки в карманы джинсов. Неизменный фотоаппарат висит на его шее, и неизвестная нам девушка часто, но незаметно поглядывает на него. Несмотря на красивую, выразительную внешность и правильно подобранный стиль, есть в ней что-то отталкивающее, будто ненастоящее, как, например, туго обтягивающий её талию корсет, но зацикливаться над этим нам некогда. Мы спешим.       А концерт продолжается.       Далее последует приблизительная картина того, что происходит после нашего ухода, но за достоверность и некоторые искажения правды мы не ручаемся: рассказ составлен из противоречивых свидетельств самих участников. А кто из нас может удержаться от небольшого преувеличения?..       Свет гаснет. Постепенно гул затихает, переходя в более-менее сносную, но далеко не идеальную тишину. Неизменный конферансье за время антракта успевает переодеться в костюм леопарда, нужный ему для номера. Сейчас он стоит посередине сцены, широко улыбается и нетерпеливым, предвкушающим дальнейшие события голосом объявляет:       — А)... А теперь, после просмотра захватывающего представления десятой школы, мы представляем вниманию нашей бесценной публики мульт-постановку первой гимназии, под названием «Зверополис»!       Происходит немыслимое: главный судья, до этого хранивший обет молчания, не показавший ни единым движением мускулов на лице каких бы то ни было эмоций, терпеливо выслушивавший замечания других судей, но сам не проронивший ни звука, пристально всматривавшийся в каждого юного актёра, пытаясь разглядеть признаки растерянности или тревоги, — мы говорим, главный судья после сказанных слов визжит от восторга и блестящими глазами провожает Перова со сцены, в то время как зрители и остальные судьи удивлённо переглядываются между собой. Главный судья нетерпеливо ёрзает на стуле, кладёт локти на стол, складывает пальцы в замок и подпирает ими подбородок.       За кулисами в воздухе витает напряжение. Ян Андреевич самодовольно и несколько высокомерно оглядывает команду сестры и, показав ей язык, придвигается ближе к сцене, чтобы следить за игрой Бессовестиной. Софья Богдановна смотрит ему в спину взглядом совы, охотящейся за своей жертвой, и ровным голосом сообщает:       — Кажется, мы проигрываем.       Глумов, встрепенувшись, живо отвечает:       — У меня есть план! Ха-ха-ха!       Директор ДК злобно шикает и просит тишины. Глумов обиженно на него смотрит и, показательно фыркнув, отворачивается, глазами разыскивая пачку печенья, которую у него кто-то успел украсть.       Команда математиков отходит от нервного директора ДК и собирается тесным кольцом, совсем как футбольная команда. Глумов, захлёбываясь и глотая окончания слов, излагает суть плана. Его в обыкновенное время трудно понять, когда он что-то рассказывает или шутит, а сейчас едва ли получается уловить половину сказанного.       Тем не менее, выслушав до конца прерывистую речь злого гения, Сапфиров качает головой:       — Как же вы, душечка, невнятно говорите.       Глумов оскорбляется:       — Это вы невнятно слушаете.       — Перестаньте ссориться, — сердито шикает куратор.       Чернышов выходит из кольца, вызывая удивление команды.       — Я в этом не участвую.       Все догадываются почему: с некоторых пор Перов становится лучшим другом Чернышова, они практически всё свободное время проводят вместе и придумывают разнообразные авантюры, бросаясь в них с головой. Несмотря на возвышенность стремлений и убеждений Артёма, участники команды смотрят на него с недобрым блеском в глазах.       Софья Богдановна поспешно говорит, предотвращая катастрофу:       — Давайте без кровопролития. — Когда «предатель» отходит от них, она добавляет: — Бить будем потом, а сейчас тихо ненавидим.       — А можно громко? — не удерживается Глумов.       — Ты иначе не умеешь.       — Агась, — удовлетворённо отвечает остряк.       На том и соглашаются.       Отделившись от команды десятой школы, Чернышов хватает мимо крадущегося Гошу и приближается к Яну Андреевичу.       — А-а-а, засланный казачок, — усмехается историк, хитро блеснув изумрудными глазами. — Можешь валить обратно. Я, конечно, поболтать люблю, но не настолько.       — Не совсем, — мнётся Артём, удерживая в руках вырывающегося на свободу котёнка.       — И даров в виде котят не принимаю. Даже если эти котята принадлежат моим питомцам. У меня своего зверинца дома достаточно, и, скажу тебе по секрету, главный зверь там я.       — Зверь? — скептически уточняет ученик и чуть не ляпает: «Может, животное?», но вовремя удерживается.       Начинается обсуждение, которое длится долго. Лицо Яна Андреевича попеременно меняется: то изумлённо вытягивается, то насмешливо кривится, то неодобрительно хмурится, то ловит момент вдохновения, когда в голове возникают удачные шутки. Мы не знаем, сколько бы они проговорили, если бы не один казус.       Главная роль в постановке — роль Джуди — достаётся Бессовестиной, которая во время диалога историка и Чернышова с одухотворённым выражением лица рассказывает о мечте главной героини мультфильма, ни разу не запнувшись. Одновременно Неизвестный, с не менее одухотворённым выражением лица, играет на рояле. На нём неизменный костюм дворянина девятнадцатого века, а также перчатки, монокль и шляпа причудливой формы. Рядом, конечно же, стоит трость. Создаётся впечатление, будто он постигает высшую степень гармонии и любви к людям, как некогда Иисус Христос.       Внимание Николая привлекают упавшие на сцену перчатки. Он стоически продолжает играть, но от каждого движения веет напряжением и небрежностью. Глаза лихорадочно блестят, рассматривая аксессуар. Он собирают всю волю в кулак и заставляет себя не отвлекаться, не подводить ни куратора, ни команду, но человеческие силы, к сожалению, рано или поздно исчерпываются. Перчатки ползут по полу, привязанные к тонкой ниточке, — это последняя капля.       С победным воплем Дворянин бросается на добычу, мелодия прерывается, в зале кто-то вскрикивает, историк бледнеет, Чернышов прерывается на полуслове, Бессовестина замирает в неловкой позе. С нечеловеческой скоростью Неизвестный уползает за кулисы, задев трость, которая с оглушительным стуком падает.       Выступление сорвано.       Евгения раскланивается и пулей убегает со сцены. Ян Андреевич, собираясь спасти ситуацию и не до конца соображая, что делает, выбегает к роялю и руками, обтянутыми перчатками, хаотично бьёт по клавишам:       — Бам-бам! Там-та-там!       Где-то плачет ребёнок. Кто-то громко вскрикивает. Многие затыкают уши ладонями и злобными взглядами буравят куратора, который с лицом ангела упархивает прочь, пока в него не стали бросать гнилыми помидорами (откуда они возьмутся, он не знает, но подозревает, что при большом желании найти можно: он в фильмах видел).       Опускается занавес. Историк приказывает конферансье развлекать зрителей как можно дольше, и Тимофей с готовностью кивает, ласково гладит Гошу, прошептав ему что-то (наверное, признание в любви) в самое ухо, с не совсем спокойной душой оставляет котёнка на попечение Чернышова и принимает бой с недовольной публикой, пока Ян Андреевич разбирается с командой математиков за кулисами.       Сначала разъярённый историк оценивает обстановку, достаточно плачевную, надо сказать. Неизвестный забивается в угол и сюсюкается с перчатками, напоминая искажённую версию Низовцева. Сапфиров жадными глазами наблюдает за ним, дёргая кончики шарфа. Между ними стоит Счастливцева, взявшаяся непонятно откуда, трепетно поглаживает своего паука Тишу и бросает косые взгляды в сторону обоих фанатиков.       Обращаясь к Софье Богдановне, Ян Андреевич кивком головы указывает на Неизвестного и Сапфирова:       — Надеюсь, у вас есть хорошее объяснение этому.       — А что мы сделали? — невинно спрашивает куратор.       — Испортили наше великолепное, талантливое, продуманное до мельчайших подробностей, собирающееся произвести фурор в этом жалком городишке выступление, приманив этого придурка тряпками!       Валентин возмущается, оторвавшись от созерцания Николая:       — Попрошу заметить, мой дорогой, что это винтажные тряпки, которые были крайне... — Его внимание привлекают перчатки на руках историка, и его глаза расширяются до размеров тарелок; раздаётся страстный, полный искреннего мучения шёпот: — О-о-о-о, я попал в моднотряпочный рай.       — Значит, это ты натворил? — допрашивает Ян Андреевич, ничуть не смущаясь.       Из-за занавеса выскакивает Бессовестина, одной рукой придерживая незастёгнутый комбинезон, а второй указывая на Сапфирова.       — Ни с места, тряпочный преступник!       Чувство самосохранения преобладает над любовью к моде — Валентин даёт Ганнибалову клятву стать обладателем той пресловутой пары перчаток и ускользает от руки мщения команды противников.       — Ну и какой из тебя сыщик? — недовольно спрашивает историк.       — А сами-то? Вы, между прочим, мой начальник! — парирует Бессовестина, в то время как Оксана помогает ей застегнуть молнию на комбинезоне.       Макушка Чернышова выглядывает из-за ящика, а два лукаво сверкающих глаза с благоговением рассматривают профиль Евгении.       — Я на то и начальник, чтобы ничего не делать. Кстати... ты, кажется, отказалась от профессии сыщика.       Лицо Бессовестиной светлеет. Она пафосным жестом отбрасывает волосы назад, попадая прямо в лицо оторопевшей Оксаны. Она объясняет, протягивая одну руку вверх и вызывая восторг скрывающегося за ящиком шпиона:       — Сегодня я приняла важное в моей жизни решение. Отныне я буду сыщиком ОТП. — Она лениво зевает и добавляет: — А это пережитки прошлого.       Ян Андреевич пожимает плечами и натыкается взглядом на Софью Богдановну, которая с небольшим опозданием читает брату нотацию:       — То, что у тебя ничего не получается, не означает, что это вина окружающих.       Эти слова поднимают бурю, которая было уладилась сама собой. Историк с ядовито-желчными интонациями в голосе принимается рассуждать, активно жестикулируя:       — Ну конечно! Перчатки сами вдруг ожили и научились ползать! О-о-о-о, нет, я знаю, в чём дело: кто-то решил попрактиковаться в чёрной магии, причём в тот самый момент, когда выступает именно моя команда. Надо же! Какое удивительное стечение обстоятельств!       — Чёрная магия? Где? — мигом оживляется подорвавшийся на ноги Чернышов. — Я всю жизнь готовился к посвящению в некроманты. Я готов.       — Весь мой путь — сплошная ложь, — ноет Ян Андреевич, растягивая слова и нарочно раздражая сестру. — Моя честь растоптана. Сансей предупреждал не ходить дорогой зла. Мальчик сбил меня с истинного пути.       Софья Богдановна закатывает глаза и, махнув рукой в его сторону, уходит. Как только она скрывается из поля зрения, историк умолкает и нетерпеливым жестом взъерошивает волосы. Евгения уходит за занавес, и Чернышов провожает её томным взглядом. Вдруг он бледнеет, понимая, что Гоши рядом нет, и подрывается с места.       — Ян Андреевич, — зовёт Оксана, — что с Неизвестным делать? Мы же не можем оставить его в таком состоянии, он нам ещё нужен.       Изумрудные глаза скользят по бесформенной массе в углу.       — Есть только один действенный способ вернуть его в нормальное состояние. Ты не видела Ахматова?       Писателя находят в коридоре ДК. Он располагается на подоконнике так, чтобы блокнот лежал на коленях и не скользил вниз, придерживаемый руками. Ожидая своей очереди выходить на сцену, Ахматов понимает, что пока ничем полезен быть не может, поэтому отправляется в коридор, а сейчас тщетно бегает за вдохновением, которое издевательски смеётся и будто бы показывает ему язык. Он сердится, надувает щёки, иногда озвучивает свои мысли, но вдохновение неумолимо.       Ему кратко рассказывают о произошедшем.       — Непочтенный сударь вполне ясно выразился, — с достоинством отвечает Роман, — если наша команда одержит победу в этом бренном состязании, он перестанет вызывать нас на дуэль, а вы предлагаете нам преднамеренно вызвать ярость этого человека. Каков резон?       — Наша команда пока не выиграла, — веско говорит Оксана.       — Вы умеете убеждать, — после секундного колебания медленно проговаривает Ахматов. — Что требуется от нашей скромной персоны, наделённой многими благородными качествами, которых, тем не менее, лишён нисколько не уважаемый сударь со скучной фамилией Неизвестный?       — Ты можешь говорить менее витиевато? — возмущается Ян Андреевич. — Я теряю нить разговора, пока ты заканчиваешь предложение, а мне нужно иметь представление, о чём вы здесь толкуете.       Писатель улыбается одними глазами и, кажется, на время перестаёт сутулиться.       — Тьфу ты, разговариваете — не толкуете. Это заразно, — ворчит историк, морщится и специально спрашивает: — Ну чё?       Глаза Ахматова по-прежнему улыбаются, но его лицо дышит спокойствием. Он говорит:       — За любые непредвиденные последствия мы ответственности нести не будем, поскольку эта затея целиком на вашей совести. Впрочем, мы убеждены, что на вашей совести и без данного поступка...       Ян Андреевич стонет и хватается за голову, прерывая тем самым писательское красноречие.       — Чтобы сбежать отсюда, нужен был план. Смелый и отчаянный план. А у нас план простой: идёшь за кулисы, раздражаешь Неизвестного, возвращаешь его обыкновенное состояние. Всё ясно? Нет, не отвечай! Просто кивни!       Он кивает. Оксана, тихо прыснув, принимает серьёзный вид, когда к ней с убийственным взглядом оборачивается Ян Андреевич. Решив, что ему показалось, он невнятно чертыхается и увлекает подростков за кулисы, чтобы привести в исполнение незамысловатый план.       Со сцены недавно ушёл конферансье, и теперь на ней выступает Бессовестина, страстно читая монолог, исполненный искреннего желания изменить свою жизнь. За ней наблюдает застывший в одной поре Чернышов, и историк усмехается, проходя мимо. Его чуть было не останавливает Перов, исполненный желания поделиться своими впечатлениями, но куратор делает знак, и Тимофей обиженно уходит с дороги.       Неизвестный находится в том же состоянии, в котором его оставили, то есть сюсюкается с перчатками, блестящими глазами рассматривая их и читая им длинные тирады, полные искреннего восхищения и любви. В этот момент в нём будто сливаются две личности: Низовцева и Сапфирова.       Ян Андреевич с Оксаной останавливаются поодаль, а Ахматов приближается к углу, в котором прячется Николай, никак не отреагировавший на появление заклятого врага. Не смутившись, Роман бросается в атаку:       — Отнюдь не почтенный сударь, отчего вы расселись на грязном полу сего старинного здания? Вы изволите пачкать не столько ваше убранство, сколько безупречную репутацию нашей несомненно великолепной команды, стремящейся к победе и, мы уверены, безусловно заслуживающей её.       Ничего не происходит.       — Также мы вынуждены озвучить нашу точку зрения: пачкать вашу одежду незачем. Бренные перчатки в ваших руках не заслуживают столь пристального внимания со стороны даже такого индивидуума, как вы.       Дворянин поворачивает голову в сторону Писателя, в котором загорается огонёк надежды, но всего лишь меняет позу, чтобы удобнее сесть. Огонёк гаснет.       — Нам всегда было крайне любопытно, — с остервенением продолжает Ахматов, — по какой причине вы возомнили себя центром Вселенной? Почему остальные личности должны извиваться вокруг вас и мириться с вашим неслыханным высокомерием?       В ответ слышится неясное бормотание, адресованное перчаткам.       — Та блин! — не выдерживает Роман.       Историк перестаёт якобы биться головой о стену и поворачивает голову в сторону ученика. От неожиданности Оксана раскрывает рот и хлопает глазами.       — Ян Андреевич, раздражайте его сами!       Сдавшись, Ахматов пытается ускользнуть, но куратор возвращает его обратно толчками в спину. Несчастный стонет:       — Почему именно мы?       — Вы цапаетесь несколько лет.       Роман мрачно рассматривает Неизвестного, а Ян Андреевич возвращается на свой наблюдательный пункт, расположенный рядом с Оксаной.       — И что вы предлагаете нам делать с этим... телом?       — Попробуй пойти от обратного, — советует Беляева.       — То бишь?       — Восхитись им.       Ахматов выпадает от в осадок от подобного заявления.       — Восхититься? Да я... Да мы... Да он...       С ненавязчивым кашлем историк указывает на писательский блокнот в своих руках, взятый в заложники.       — А знаете... вообще-то... Вы не такой уж и ужасный человек. Вы, пожалуй, единственный, кто разговаривает так же культурно и литературно, как мы.       Неизвестный поворачивает голову, и Ян Андреевич знаком показывает, чтобы Ахматов продолжал.       — Может быть, мы даже могли бы найти общие интересы или — о Господи! — подружиться, — последнее слово он произносит со вздохом, полным скрытого раздражения против куратора, глухого отчаяния и смирения.       Николай поднимает голову, задумчиво рассматривает грустное лицо Романа, но моментально возвращается к перчаткам. На заднем плане слышится голос историка:       — Ну вот, налажал!       Помощь приходит неожиданно, причём от участника противоположной команды: из-за занавеса появляется Сапфиров, деловито проходит мимо возмущённого Яна Андреевича и с любопытством рассматривающей его Оксаны, деликатно отстраняет Ахматова, наклоняется к расслабившемуся Неизвестному, вырывает из его рук перчатки и преспокойно удаляется восвояси, не встречая сопротивления. Ему молча смотрят вслед, не в силах сдвинуться в места.       На ноги подрывается Дворянин, поспешно оправляя слегка помятую одежду, а из его губ льётся поток неконтролируемой речи:       — Наша репутация и наше убранство настолько безупречны, что их ничто не способно запятнать. Эти перчатки изумительны, превосходны, роскошны, сударь. — Будь здесь Сапфиров, он бы бросился на шею единственному понимающему его человеку. — Они заслуживают столь пристального внимания со стороны людей, по-настоящему разбирающихся в моде. Мы вовсе не возомнили себя центром Вселенной, здесь вы вновь ошибаетесь, поскольку мы возомнили себя всего лишь центром первой гимназии.       — Эй! — возмущается историк. — Я тут центр первой гимназии!       — И как вы смеете называть дворянина телом? Неслыханная дерзость! Это правда, что мы разговариваем с вами культурно и литературно, но мы гораздо более культурно выражаемся в обществе, поскольку не употребляем таких возмутительных слов, как «блин».       — Это оскорбление кулинарии! — ужасается Оксана.       — Никакие общие интересы нас с вами связывать не могут. Едва ли мы когда-либо сможем стать друзьями. Вы даже моим худшим другом не будете, сударь.       Вскинув подбородок, Неизвестный удаляется.       — Нифига себе его прорвало, — протягивает ему вслед Ян Андреевич.       — Он, что, всё время слушал меня? — тихо задаёт себе риторический вопрос Ахматов и, слегка покраснев, бормочет: — Приятно.       — Как говорится, — поучительным тоном заявляет историк, — слушай друга внимательно, а врага — ещё внимательнее.       — Там не так говорится, — замечает Оксана.       — Не важно!       На сцену в очередной раз выходит Бессовестина. Её героиня садится на поезд, чтобы уехать в большой город и кардинально изменить свою жизнь, исполнив заветную мечту. За кулисами переполох понемногу сходит на нет, но многие не расслабляются, а ожидают очередной невообразимой ерунды.       Ответственный за музыку Мирон вовремя включает песню Шакиры «Try Everything», вызывая облегчение куратора. Тут же его внимание переключается на Громову, стоящую около Софьи Богдановны и что-то ей докладывающую. Серьёзное лицо Александры, её чёткие, размашистые движения, собранные в тугой хвост шелковистые волосы, выгодно облегающая её фигуру спортивная форма — всё это очаровывает беднягу до такой степени, что он невольно раскрывает рот. Быстро оценив обстановку, рядом сидящая Оксана улыбается и запихивает в рот другу овсяное печенье собственного приготовления. Мирон кашляет и бросает на неё злобный взгляд.       Беляева вполголоса советует:       — То, что ты будешь пялиться на неё с открытым ртом и пускать слюни, ничем не поможет. Если пусть к сердцу мужчины лежит через желудок, то пусть к сердцу женщины лежит через...       — Что, через печень? — ворчит друг.       — Какая печень? Через грудную клетку, как у всех нормальных людей. Мы же с тобой анатомию проходили.       Услышав в последнем предложении скрытый упрёк, Мирон хмурится, но развивать тему подготовки к ЕГЭ по биологии и химии не собирается. Вместо этого он защищает представителей своего пола, вкладывая в свой вопрос как можно больше недовольства:       — Погоди, то есть мужчины не нормальные люди?       — Ну... мы никогда не понимали вашей логики.       — Тебе не кажется, что ты что-то путаешь? Это мы никогда не понимали вашей логики, разве нет?       Оксана вздыхает и закатывает глаза так, будто Мирон сморозил уникальную в своём роде глупость. Она убеждённым тоном говорит:       — Нельзя понимать то, чего нет.       Её логика заводит его в тупик. Опешив, он не находит что сказать.       — То, что вы называете логикой, — добавляет Беляева, — на самом деле наш исключительный ум и интуиция.       — Окси, постой... Раз женская логика — это исключительный ум и интуиция, как ты говоришь, то что же получается с мужчинами? У нас, по-твоему, ни логики, ни ума, ни интуиции?       — Да, — просто отвечает Оксана.       Это открытое оскорбление мужской расы. Назревает межполовой конфликт. Мирон бросается в атаку, с жаром опровергая доводы Оксаны, которая, однако, тоже не намерена сдаваться. Они спорят вполголоса, чтобы не мешать выступающим на сцене, и на время теряют связь с окружающим миром. А зря.       Словно ниндзя в ночи, некто прокрадывается к ноутбуку за спинами Оксимирона, бесшумно склоняется над ним, воровато оглянувшись по сторонам, и со знанием дела, то есть быстро и качественно, включает ненавистную многим песню Грибов «Тает лёд». Так же профессионально Холодова исчезает из поля зрения, пока никто не успевает что-либо понять.       — Не-е-е-е-е-е-е-е-ет! — с плачем кричат из зала.       Неловко раскланиваясь, Бессовестина шепчет:       — Ничего не могут нормально сделать.       Занавес.       Мирон, бледный как смерть, подрывается с места и набрасывается на ноутбук, пытаясь выключить песню, но, как назло, она заедает, тем самым раздражая зрительный зал ещё сильнее: «Никто не найдёт, никто не найдёт, никто не найдёт, никто не найдёт, никто не найдёт...» Оксана из принципа не приходит на помощь представителю мужского пола: у него нет ни интуиции, ни логики, ни ума, ни, как выясняется в ходе диалога, совести. Пренеприятное открытие.       За кулисами в бешенстве мечется Ян Андреевич, разыскивая куда-то запропастившуюся вместе с Громовой Софью Богдановну. Он натыкается лишь на учеников десятой школы, которые, конечно, не в курсе, что происходит, — на это ему намекает ангельское выражение на их лицах (только у Глумова выражение лица остаётся таким, как прежде, — демоническим).       Уйдя со сцены, Евгения присаживается на ящик, из-за которого совсем недавно выглядывала макушка Чернышова, и угрюмо рассматривает свои ноги, параллельно снимая неудобную куртку. В противоположном конце сцены, за другими кулисами, Артём переминается с ноги на ногу, посматривает на Бессовестину, думает: «Подойти или нет? Сила дьявола поможет или нет?» — и со вздохом заключает: «В другой раз».       Волнение в зале выходит успокаивать конферансье, и на этот раз его улыбка выглядит несколько натянутой.       Следующая локация — полицейский участок. На сцене стоит длинный стол, больше напоминающий стойку, за которым располагается Перов и дружелюбно болтает с Бессовестиной, окончательно вжившись в роль. Параллельно он поедает пончики и краем глаза наблюдает за зрителями. Юные актёры играют довольно-таки прилично, а небольшие промахи, как, например, забытые реплики, совсем не ощущаются.       Ян Андреевич больше не истерит, но по отрывистым движениям рук, обтянутых в перчатки, видно, что после новых промахов его нервная система даст трещину, и тогда никому лучше не попадаться под его горячую руку. По пятам навязчиво следует Сапфиров, не отказавшийся от намерения завладеть новой парой перчаток. Постоянное присутствие Валентина заметно смущает историка, в то время как Курчаев, как лев, не находит себе места, не понимая, почему верный помощник покинул своего Президента.       Выступление проходит гладко, даже чересчур гладко... Очередным значительным «но» становится Глумов.       Пока Тимофей внимательно слушает Евгению и мысленно готовится к своей речи, чувствуя, как от волнения в висках пульсирует кровь, Глумов отбирает у отвлёкшегося Чернышова котёнка и приближается к сцене, по-прежнему оставаясь за кулисами, чтобы его не было видно из зрительного зала. Он тянется своими толстыми, короткими, скрюченными, перемазанными в липком масле пальцами к шее Гоши. Перов отвлекается на жалобный писк и пялится на Глумова, с ужасом понимая, что в этом человеке нет ничего святого.       — Ах ты! — кричит, обрывая Евгению на полуслове, Тимофей. — Оставь Гошу в покое! — Хотя номер в самом разгаре, он подрывается с места и мчится на помощь коту.       — Видите, с кем приходится работать? — с леденящим хладнокровием спрашивает Ян Андреевич у рядом стоящего директора ДК. — Нам нужны новые кадры.       — Как я вас понимаю, — согласно кивают в ответ.       — Понимаете? — недоверчиво переспрашивает историк, и грустный вздох служит положительным ответом на его вопрос.       — Возьмите хотя бы нашу уборщицу. Когда она начинает мыть полы, в коридор можно не выходить. Безопаснее закрыться в кабинете и подождать несколько часов. Она как выскочит, как заорёт: «Свип-свип-свип!» — грубым басом. Вы не представляете, что это за зрелище. Кровь в жилах стынет. Я удивлён, как у меня ещё проблемы со здоровьем не появились. Или мой заместитель. Это отдельная история. Как меня нет, так сразу произвол! Как я на месте, всё равно произвол! Он всегда говорит, что меня нет.       — Но вы же иногда есть?       Директор вяло отмахивается.       — Вот именно, что я есть, а он говорит, что меня нет. Что за человек? А ещё у нас есть один актёр. Вечно у него находится множество вариантов того, каким образом следует исполнить роль. «Может, так? А может, вот так? Или так?» С ним работать — сущее наказание. К тому же бегает за заместителем, а тот убегает за уборщицей, а уборщица, как вы можете догадаться, бегает от всех со своей шваброй. И ещё повторяет: «Свип-свип-свип!» Этот звук меня преследует в кошмарах. — Мужчина вытирает лоб платочком глубокого синего цвета и вздыхает. — Есть ещё двое экспериментаторов. В гримёрку из-за дыма не зайти, на них постоянно жалуются, а уволить их нельзя: больно талантливые они, черти... Вам, наверное, не интересно?       — Пожалуйста, продолжайте, — просит Ян Андреевич, смутно угадывая в незнакомых людях знакомые черты.       — Два актёра постоянно спорят, кто из них какую роль будет играть. Буквально на днях они чуть не подрались за женскую роль, представляете! Женскую! И прекрасно знают, что эту роль никто из них не получит, но всё же спорили, кто из них сыграл бы лучше, если бы появилась такая возможность. А одну актрису я вовсе не могу уволить. Уже полгода как. Всё мне кажется, будто она скорбит. Совершенно никаких эмоций, совершенно. Невыносимо!       В этом «невыносимо!» звучит столько горечи, что Яну Андреевичу становится почти жаль директора. Он оборачивается к сгорбившемуся мужчине с псевдосерьёзным лицом и официально представляется, протягивая руку:       — Ян Андреевич.       Руку с достоинством пожимают.       — Андрей Янович.       — Что-то мне в вашем имени кажется знакомым...       — Честно говоря, мне в вашем тоже, но я никак не могу сообразить...       Они одновременно прикладывают пальцы к своим подбородкам, делают серьёзные лица и рассматривают друг друга от силы секунд десять. В их глазах пляшут смешинки. Наконец не удержавшись, они смеются, вызывая удивление учеников, причём историк смеётся своим специфическим смехом: «Га-га-га!», а в дребезжащем смехе директора слышится что-то генеральское, как часто бывает в водевилях: «Хе-хе-хе...»       Когда они успокаиваются, Ян Андреевич интересуется:       — А фамилия ваша, случайно, не Пасечник?       — Нет, не Пасечник — Пчеленко.       В изумрудных глазах мелькает уважение. Оглянувшись, учитель склоняется к уху директора и заговорщицки предлагает:       — Андрей Янович, может, по пивку?       Мужчина с упрёком смотрит на нового знакомого.       — Ну что вы, Ян Андреевич... Давайте коньяк.       И снова слышится странный смех, в котором мелькают довольные нотки: «Га-га-га!»       По ходу выступления всплывает одна прелюбопытная деталь: как только на сцене появляется Беляева, на неё тут же падают декорации. Факт остаётся фактом, даже если никто не может объяснить, что это: чистая случайность либо потусторонние силы. Чернышов, ясное дело, склоняется к последнему варианту — на это указывает его подозрительная молчаливость и не менее подозрительная книга, которую он повсюду таскает с собой. Историк с каменным лицом наблюдает за каждой падающей декорацией, не подавая никаких признаков заинтересованности.       И снова выходит Оксана, и снова падают декорации, и снова судьи подпрыгивают на своих местах, переживая за «несчастную девочку», которой всё нипочём. Она настолько убедительно рассказывает о постигшем её несчастье, настолько слёзно умоляет о помощи, настолько робко заглядывает людям в глаза, настолько её руки, протянутые к зрителям, дрожат, что многие еле сдерживаются от рыданий. В числе этих многих оказывается и главный судья: губы поджаты, глаза слезятся, а руки дрожат сильнее, чем у Оксаны. Кто-то не выдерживает наплыва эмоций и покидает зрительный зал, громко хлопнув дверью. Можно догадаться, что эта часть выступления производит фурор.       Члены жюри безоговорочно ставят максимальный балл за актёрскую игру, несмотря на беспрестанно падающие декорации.       Команда первой гимназии раскланивается, и актёры не удерживаются от широких улыбок. Особенно доволен конферансье: его выдают зажмуренные, совсем как у кота, глаза и таинственная улыбка, присущая только котам (мы подозреваем, сказывается влияние Гоши). За соперниками с недовольством наблюдает Софья Богдановна, губы которой сжимаются в тонкую полоску, и часть её подопечных.       Как только команда филологов собирается за кулисами, историк выдыхает:       — Отстрелялись.       — Ян Андреевич, — жалобно зовёт Мирон, — а что делать с этим? — и указывает на волосы, из которых торчит приклеенное ухо.       — Иди домой так, — пожимает плечами Оксана, забывая о межполовом конфликте.       — Да что я, с одним ухом домой пойду?       — Давай второе приклеим, — хмыкает Ян Андреевич.       — Давайте. А то выгляжу как идиот.       Общими усилиями преображают Мирона, который после завершения мучений критически оглядывает свою голову в зеркале и облегчённо выдыхает. Мысленно он называет себя красавчиком и отныне решает носить обруч с ушками. Оксана с любопытством тычет пальцем в ушки на голове друга, медленно доводя того до раздражительного состояния. Кажется, именно этого она и добивается, вспоминая сегодняшний спор.       Ян Андреевич мрачно стягивает с рук перчатки, кладёт их на стол и рассматривает ладонь с приклеенной к ней шторой. Убедившись, что ничем горю помочь нельзя, он тяжко вздыхает и собирается надеть перчатки обратно, но с удивлением обнаруживает, что они исчезли. Он оглядывается в поисках вора и взглядом вылавливает из общего потока людей медленно удаляющуюся спину Сапфирова.       — А ну стоять, тряпочный преступник! — Но Валентин успевает улизнуть, напоследок взмахнув перчатками; историк ругается: — Тьфу, нахватался ото всех. Надо пересмотреть «Гравити Фолз», а то скоро совсем забуду.       После очередного антракта, следующего за выступлением первой гимназии, выступает третья команда, одна из лидеров в конкурсе на лучшую школу города, но её постановка нас интересует мало, к тому же она не производит такого же эффекта, как предыдущие, и занимает гораздо меньше времени. Разве что можем упомянуть, что участники — ученики двадцатой школы.       Вечер заканчивается торжественной речью главного судьи и благодарностями, после чего все разбредаются по домам.       За последнее время сильно сдружившиеся Чернышов и Перов ускользают в неизвестном направлении, так что никто не успевает сообразить, куда они делись. Оксимирон с жаром спорят, спускаясь по ступеням ДК и на ходу застёгивая куртки. На этот раз их спор касается несколько иного вопроса: они выбирают, какое место подошло бы лучше всего для первого свидания. Постепенно их спор перерастает в мирное обсуждение химических формул и биологических терминов.       Выпуская изо рта пар, Холодова натягивает перчатки без пальцев (чтобы была возможность пользоваться телефоном даже во время мороза), затем лениво бредёт по улице, уткнувшись в экран. Следом мчится Низовцев, что-то выкрикивая с огромным энтузиазмом и тщетно пытаясь привлечь внимание Вани. Ничто не способно остановить Еврея, он нагоняет девушку и идёт с ней рядом.       Ахматов и Неизвестный презрительно оглядывают друг друга с ног до головы. Сегодняшнее происшествие не сдружило их, как можно было бы предположить, а, наоборот, усилило их неприязнь друг к другу. Фыркнув, они неохотно направляются в одну сторону, потому что — по закону подлости! — живут рядом, на одной лестничной клетке.       Вместе уходят и Курчаев с Сапфировым, но каждый занят своим делом. Ярослав жалуется на недостаточное внимание к своей персоне, намекая в большей степени на Александру, которая посмела халатно отнестись к своим обязанностям телохранителя. Валентин же упивается украденными у Яна Андреевича перчатками, в точности копируя недавнее поведение Неизвестного, когда тот сидел в углу.       Громова, Глумов и Бессовестина расходятся поодиночке кто куда, и ничего из ряда вон выходящего с ними не происходит. Зато, когда всегда невозмутимую (или безразличную) Счастливцеву забирают на дорогом автомобиле внушительных размеров, Ян Андреевич раскрывает рот от изумления и пялится на мужчину крепкого телосложения, открывающего Алисе дверь. Автомобиль отъезжает, а историк продолжает стоять с открытом ртом. Из состояния оцепенения его выводит Софья Богдановна: увидев её, он захлопывает рот и враждебно косится на сестру. Та отвечает тем же. Показательно фыркнув, куратор команды математиков гордо удаляется.       Последним из здания ДК выходит его директор. Ян Андреевич замёрзшими пальцами набирает лаконичное сообщение для Маргариты Сергеевны: «Я бухать».       На следующий день объявляют результаты новогоднего конкурса талантов, команды всех школ собирают в ДК, каждой вручают памятные дипломы: сначала — обыкновенным участникам, не занявшим призовых мест, затем — везунчикам, трём сильным командам, среди которых оказываются первая гимназия и десятая школа.       Третье место отдают двадцатой школе.       Напряжение возрастает.       Историк не может усидеть на месте, крутится туда-сюда, порывается вскочить на ноги, ломает пальцы на руках, сердито чувствует бешеное биение собственного сердца. Взглядом он находит сидящую далеко позади Маргариту Сергеевну, с тёмными кругами под глазами и впавшими щеками. Она ободряюще улыбается, и Яна Андреевича жалит укол вины за свою ночную выходку, за спонтанную пьянку с директором ДК.       Софья Богдановна вжимается в кресло затаив дыхание. В голове проносятся картинки вчерашнего вечера, мелькают обрывки реплик, слышится смех, в ушах начинает звенеть, сердце тревожно бьётся, совсем как у брата, хотя ей кажется, что он абсолютно спокоен, в отличие от неё. Когда он оборачивается к жене, куратор с горькой завистью думает, что ей не к кому вот так оборачиваться.       Момент истины приближается. Обстановка накаляется. Главный судья зачитывает заветные строки, неумолимо приближаясь к объявлению победителя и специально замедляя свой голос, делая его тягучим и жутко раздражающим.       Победа достаётся...       — У тебя есть право впечатлиться нашей впечатляющей работой! — радостно орёт Ян Андреевич.       Подорвавшись с места, историк танцует ламбаду, кривляется, прыгает на месте, еле сдерживает навернувшиеся от волнения слёзы — короче говоря, выделывается до невозможности. Его питомцы сидят под впечатлением, не в силах пошевелиться, не понимая, что только что произошло. Когда волна шока отступает, они восторженно визжат, а их глаза блестят от радости. Ахматов и Неизвестный обнимаются, на секунду забывшись, но почти сразу смущаются и отстраняются.       «Отомстить», — мелькает в голове почти у каждого участника команды десятой школы, в то время как Ян Андреевич подбегает к Маргарите Сергеевне, обхватывает её талию и кружит над собой воздухе, вызывая её испуганный трепет. Главный судья не может добиться тишины и растерянно стоит с оставшимся в его руках дипломом для победителей. О его существовании напрочь забывают.       Софья Богдановна уныло опускает голову и сжимает кулаки. Математики переглядываются и понимают друг друга без слов: это война.