Крещение школой

      Есть в году день, которого с нетерпением ожидает прекрасная половина населения, в то время как вторая его половина с хаотичной поспешностью пытается придумать, где бы им найти бункер или бомбоубежище или как пройти ускоренный курс по подготовке в космонавты. Нет, мы имеем в виду не Международный женский день, хотя его, в общем-то, вполне можно добавить в разряд двойственных праздников. Мы говорим о четырнадцатом февраля, Дне Святого Валентина, празднике, который пришёл к нам от американцев. Последних, кстати, мужская часть русских после этого недолюбливает.       Да-а-а, это один из тех дней, когда дамы наряжаются в лучшую одежду, что у них есть, вываливают на стол всю косметику, которую удаётся найти или отобрать у мамы, выбирают туфли с наиболее тонкой и длинной шпилькой, делают причёску несколько часов кряду, а над ногтями дрожат, как над величайшим сокровищем... Разумеется, этот список бесконечен, но ещё более разумеется, что из всякого правила бывают исключения.       Например, Неизвестный с нетерпением ожидал этого дня, чтобы сделать предложение (не руки и сердца, а перчатки и трости) своей возлюбленной, учащейся в школе, о которой мы никакого понятия не имеем. Почему? Да потому, что Николай оправдывает свою фамилию, как мы уже упоминали ранее, поэтому о нём практически ничего не известно.       Узнают об отказе дамы сердца из-за попытки Дворянина покончить с собой при помощи игрушечного пистолета. Странно, непонятно, возмутительно: почему он не стреляет, как говорится, «в самое сердце на пораженье»? почему в этой стране даже покончить с собой толком нельзя?       Отчаявшийся Николай вздыхает и отодвигает пистолет в сторону. Мимо проходящий одноклассник, от делать нечего, берёт пистолет, целится в висящую на стенде фотографию учительницы по биологии и попадает чуть ниже шеи. Восторгу снайпера нет предела. Он делится новостью о своём достижении с оставшейся частью земного шара, а некоторые индивидуумы глупо хихикают, показывая пальцами в сторону живописной фотографии.       Дворянин презрительно кривится, наблюдая за человеческим невежеством, и даёт себе клятву измениться. Он выполняет своё обещание и на следующее утро приходит в обыкновенной рубашке и чёрных штанах, сменив на них одежду в стиле девятнадцатого века, при этом отказывается от попыток вызвать кого-то на дуэль, потому что перчатки дорогие, из настоящей кожи (Сапфиров бы оценил). Он сохраняет трость, перчатки и речь в память о своём криминальном прошлом.       Право, мы находимся в затруднительной ситуации. Можно ли называть человека Дворянином, если он не стреляется с молодыми людьми по нескольку раз в день, не носит подобающую одежду и совсем отказывается вворачивать в свою речь галлицизмы? Нет, нельзя, подсказывает нам общественное мнение, но мы говорим: можно, потому что настоящий Дворянин познаётся не по внешности, а по душе.       В то время как Николай предпринимает неудачную попытку самоубийства, Ахматов пребывает в ужасе. Ему никогда не приводилось писать фанфики о любви, он презирал эту тему, плевался, ругался, создавал группы, в которых призывал отказаться от этого бесполезного чувства, но — увы! — смертные не понимают великой истины, доступной Писателю, одинокому, гонимому, непонимаемому...       От высокой концентрации этой ерунды в воздухе становится душно, но Роман стоически переносит страдания и свой балахон не снимает из принципа. Его терзает ещё одна мысль: у Бессовестиной — этой наглой девчонки! — подписчиков больше, чем у него. Кипящая в душе Ахматова, будто зелье ведьмы в котле, злость вырывается наружу, желчь просит излиться, и Писатель не в силах сопротивляться.       На Евгению пишут эпиграмму. Рассматривая её так и эдак, Роман понимает, что ему нравится, и пишет ещё. И ещё. И ещё. И ещё. И ещё. И ещё. И ещё. И уже не может остановиться.       В какой-то момент, оторвавшись от сочинения, Поэт поднимает голову и, не скрывая блеска в глазах, шепчет страстно:       — Я нашёл своё предназначение. Это труд всей моей жизни. Это то, к чему я так долго шёл.       Рядом стоящий Металлов, собрат Глумова, не удерживается от ленивого комментария:       — Только не сожги его, как Гоголь.       — Что, даже не будет злобных шуток о моём писательском даровании или его отсутствии?       — Зачем? О мёртвых либо хорошо, либо никак.       Поэт молча вглядывается в скучающее лицо Металлова, отворачивается от него, склонившись над тетрадью, и пишет медленную, тягучую, но от этого не менее злобную эпиграмму.       Как известно, новости распространяются с удивительной быстротой, которой могут позавидовать участники Олимпийских игр. Вскоре вся гимназия гудит о том, что среди учащихся появился второй Жуковский, и многие подходят к новоявленному поэту, который пишет стихотворения от силы два часа, и просят воспеть что-либо или настрочить любовное послание, пока не кончился День Святого Валентина.       Ахматов показательно игнорирует ничтожных людишек и в своих стихотворениях переключает внимание со злости на дар витийства:

О, я поэт? Даже не знаю. Скорее, нет. Я просто так страдаю.

      Среди более поздних набросков этак пятидесятивосьмой уже приближается к стройности звучания:

Мне говорить стихами Так нравится теперь. Благословлён богами? Или во мне пробудился зверь?

      Затем Поэт решает, что пришло время свершений, и выдаёт следующее:

Таланты живут в каждом, Но где-то просто спят. Нужно лишь прийти в их дом И громко постучать. Таланты все очнутся И бросятся к тебе, За дело как возьмутся — Быть творческой борьбе! Художник или скульптор? Учёный иль поэт? А может быть, оратор? Дам я такой совет: К прекрасному тянитесь, Творите волшебство, Вы просто улыбнитесь, И к вам придёт оно.

      Как Роман мучится над последней строкой — невозможно передать словами. Его страшно раздражает случайная отсылка к фильму «Оно», он пытается передвинуть рифмы, заменить дурацкое местоимение другим словом, но замена мешает восприятию, портит рифму и нарушает ритм. Вымарав целый лист, он комкает его и выбрасывает, чуть было не уничтожив важную реликвию. Скучающий Металлов подбирает листок, и за это одно ему можно сказать спасибо (но мы не скажем).       Когда весть доходит до Яна Андреевича, тот как будто сходит с ума, хотя считалось, что ещё больше сойти с ума невероятно. Историк орёт, как полоумный, хватается за волосы, тискает пишущего в агонии Ахматова и заискивающе просит, чуть ли не падая на колени:       — Ты будешь говорить стихами, да? Ну пожалуйста! Ну поговори стихами! Можешь не приходить на мои уроки! Я тебе пять по истории поставлю! И за этот, и за следующий год!       Величественным жестом отстранив от себя руки учителя, Поэт поднимает голову и отзывается с пафосной тирадой:       — Дар создавать поэзию не даётся случайным людям. Возможность созидать прекрасное налагает на созидающего неописуемую ответственность. Я должен творить безвозмездно, не ради подписчиков на бренном сайте, под названием Книга Фанфиков. Я должен целиком посвятить себя творчеству и ничего не просить взамен. Я должен доказать небесам, что они не зря наделили меня этим даром, что я достоин вписать своё имя в вечную книгу истории, внести себя в бесконечный поток постоянно меняющейся Вселенной, которая стремительно...       Но Ян Андреевич больше не слушает, расстраивается, словно маленький ребёнок, и уходит повышать себе настроение, то есть творить беспредел на первом этаже. Ахматов же продолжает рассуждать о предназначении поэзии и решает, что окончательно порывает с прозой, удаляет свой профиль на Книге Фанфиков и читает произведения коту, которого выпросит у родителей или украдёт у Перова.       С тем же ленивым вниманием прислушивается к однокласснику Металлов и скучающе зевает. Кажется, этого человека ничто не интересует, ничто не способно зацепить его настолько сильно, чтобы взволновать, вызвать какие-либо сильные эмоции. Зато язык у него считается самым острым в гимназии. Немногие рискуют вступать с ним в диалог, предпочитая держаться в стороне. Мы задаёмся вопросом: как же могли два язвительных человека ни разу не столкнуться друг с другом? Как говорится, противоположности притягиваются: Глумов исполнен желчи, Металлов — скуки. Вместе у них бы получился замечательный дуэт злостных шутников, но, к сожалению, слишком часто родственные души, живя рядом, совершенно об этом не подозревают.       Но мы снова отвлеклись.       Историк спускается на первый этаж, чтобы творить беспредел. Между прочим, в тот страшный день, когда он потерял везение и его бросили одного в ресторане, он было подумал, что это конец, что он больше не сможет доводить окружающих до белого каления и шутить, что гениальные мысли, которые роятся в его буйной головушке, останутся лишь мыслями. В тот день Ян Андреевич серьёзно задумался о будущем, но скоро это прошло, когда он понял: везение никуда не исчезало, просто Фил стал неким катализатором, из-за которого сместился баланс везения и невезения во Вселенной. Вот и всё.       Ох, как плясал историк, как плясал! Всю ночь он носился по квартире, не давая Маргарите Сергеевне спать, пугал Принца и Принцессу, звонил Софье Богдановне, чтобы поделиться радостью и заодно отомстить ей, порывался выскочить на улицу, но решил не рисковать — словом, покоя от него не было. Только под утро он уснул на пороге кухни в обнимку с пылесосом, на котором ещё недавно катался вместе с Натальей Александровной.       Сейчас, слегка сощурив глаза, он всматривается в проходящих мимо учеников. Из актового зала кричит музыка, поэтому некоторые дамы пританцовывают, кокетливо поглядывая в сторону потенциальных кавалеров, которые делают вид, будто не замечают призывных танцев. Яну Андреевичу это не интересно. Его внимание привлекает Бессовестина, стоящая посреди коридора и скандирующая:       — Сделаем ОТП каноном! Сделаем ОТП каноном! Сделаем ОТП каноном! Свободу шипперу! Свободу шипперу! Свободу шипперу!       На лавочке сидит Чернышов и пытается слиться со стеной, закрыв лицо руками и вздрагивая от каждой фразы. Рядом крутится Перов, которого происходящее забавляет: его лицо вытягивается, а губы расплываются в насмешливой, вздрагивающей от скрываемого смеха улыбке. Гоша сладко жмурится, выглядывая из-под толстовки Тимофея и вызывая умиление у окружающих.       Историк приближается к Бессовестиной, быстро окидывает взглядом стонущего Чернышова, интересуется:       — Это что за восстание шипперов? — и присоединяется.       — Ну-ну.       — Ян Андреевич! — с ужасом выкрикивает Артём. — И вы?       — Да ну?       — Я всегда за революцию и новые взгляды.       — Давайте свергнем историка! — резко оживляется Чернышов, вскакивая на ноги, и добавляет язвительным, злобным голосом: — Вы же за новые взгляды.       Ян Андреевич усмехается.       — Да! Давайте! Сделаем Яна Андреевича директором! Сделаем Яна Андреевича директором!       Экзорцист обратно падает на лавочку.       Ненавязчивый кашель заставляет историка обернуться. Маргарита Сергеевна, скрестив руки на груди, скептическим взглядом окидывает бунтовщиков, в особенности же своего мужа, который, будто по взмаху волшебной палочки, меняет выражение своего лица с довольного на невинное и удивлённое.       — Ой, Марго... А мы здесь шиппер поддерживаем!       Маргарита Сергеевна медленно переводит взгляд с хватающегося за волосы Чернышова на внимательно рассматривающую потолок Бессовестину. По пути она скользит глазами по Перову, который шепчет коту слащавые комплименты, и вздыхает.       — Да, я вижу. Зайдите ко мне, Ян Андреевич.       С постной миной историк плетётся за директором, поворачивается задом наперёд, показывает пальцами сердечко Чернышову и, зажмурившись, будто Гоша, продолжает путь в святую обитель директора. Чернышов мысленно молит Сатану, чтобы Яна Андреевича наказали. Как бы сказал Александр Сергеевич,

И чернокнижным языком Усердно демонам молился.

      Собравшись с мужеством, Артём обращается к Евгении, робко на неё поглядывая:       — Тебе идёт это платье.       — А тебе идёт Эдуард.       — Эдуард? Ну-ну.       Он грустно вздыхает и провожает уходящую Бессовестину глазами. Ему думается, что порой женщины бывают слишком слепы — или настолько хорошо притворяются, что не вызывают ни тени сомнения в собственной искренности.       Тем временем историку — неслыханно! — снова везёт: Маргариту Сергеевну отвлекает учитель по химии, поэтому её внимание больше не сосредотачивается на взбунтовавшемся Яне Андреевиче. Правда, очень скоро они встречаются, после того как звенит звонок. Историк нехотя плетётся на урок и, уже приближаясь к кабинету, слышит игру на фортепиано, что заставляет его остановиться и тихонько заглянуть в соседний кабинет.       Маргарита Сергеевна сидит к нему вполборота, прикрыв глаза. Её пальцы летают над клавишами, легко, изящно нажимая нужные, задерживаясь на них не более половины секунды и извлекая чудесной красоты и чистоты звук. Историк показывает ученикам, чтобы те молчали, не выдавая его присутствие. Он останавливается в дверях, прислонившись плечом к дверному косяку, и с поразительным для него вниманием вслушивается в печальную, тихо говорящую с душами мелодию.       Странное дело! Лицо Яна Андреевича преображается: оно больше не выглядит насмешливым, лукавым, игривым, как это бывает обыкновенно. Нет, нет, нет. Черты лица смягчаются, расслабляются, становятся естественными, обнажая сокровенные уголки внутреннего мира историка, показывая, что ему не чужды нежные чувства, хотя с виду кажется совсем наоборот. Это лицо выражает и нежность, и заботу, и восхищение, и задумчивость, и работу мысли, и любовь.       Ученики переглядываются между собой, указывают смеющимися глазами на учителя истории, подталкивают друг друга локтями и как будто смутно догадываются о чём-то неизмеримо важном, но скрытом от посторонних глаз.       Когда Маргарита Сергеевна заканчивает играть и открывает слегка удивлённые, но светящиеся изнутри глаза, Ян Андреевич вздрагивает и лицо его становится таким, каким было прежде. Только изумрудные глаза сохраняют выражение тепла и света.       — Марго, на втором этаже находится кабинет истории, значит, здесь правят анархия и Ян. Знаешь, что отсюда следует?       — Что? — рассеянно, тихо спрашивает она.       — Что интеллигентным, высокоинтеллектуальным людям здесь не место. Кабинет русского языка и литературы на первом этаже.       Маргарита Сергеевна в высшей степени скептически относится к любой реплике Яна Андреевича.       — Именно поэтому тебе, мой любимый таракан с крыльями, нужно спуститься, чтобы не вносить смуту в логово ненормальных.       Некоторые ученики сползают под стол из-за смеха. Прежде чем уйти, Маргарита Сергеевна говорит:       — Комплименты тебе никогда не давались. Не обходится без комментария:       — Почему вы назвали Маргариту Сергеевну тараканом с крыльями?       — В переводе с янита, — поучительным тоном отвечает историк, поднимая вверх указательный палец правой руки, — это означает «бабочка».       — Янит?       — У евреев — иврит, у тараканов — янит. Эх вы! — сокрушённом тоном, вздыхая, бузит Ян Андреевич. — Всё вам надо объяснять. Вам тоже не место на втором этаже. Это что же получается? Я один, что ли, здесь останусь?       Но появляется учительница по обществознанию, которая выгоняет историка из своих владений визгливым, противным голосом. Тот только недовольно морщится, но ничего не отвечает.       Пожалуй, мудро поступают Оксимирон, не приходя четырнадцатого февраля на учёбу и спасая нервную систему от нападок безумных влюблённых. Они прячутся в доме Мирона, возятся с реактивами, обсуждают по-гениальному злые планы и, скажем по секрету, собираются прогулять занятия до конца недели. Действительно благоразумные люди!       Правда, даже их затрагивает День Святого Валентина: Мирон посылает Громовой валентинку, которую ему, нераспечатанную, возвращают назад. Отверженный, Мирон жалуется Оксане на свою нелёгкую судьбу, валяется на ковре, пускает слюни, чуть не доходит до слёз, а девушка невозмутимо выслушивает бессвязную речь друга и, когда излияние подходит к концу, достаёт из сумки обруч с ушками, о котором Мирон мечтал после Новогоднего концерта.       Слышится радостный визг. Попеременно Мирон то бросается рассматривать обруч, то тискает Оксану в объятиях, то катается по ковру от переизбытка эмоций.       — Ты же понимаешь, что я тебе по гроб жизни буду обязан?       — Я записывалась в кулинары, а не в некроманты.       Мирон, лукаво прищурив глаза, в шутку спрашивает:       — У тебя, случайно, лимонада нет?       — Случайно — нет. Специально — есть.       Когда Оксана достаёт из сумки бутылку лимонада, друзья невпопад смеются, падают на ковёр и понимают, как всё-таки здорово просто дружить, без ненужной, раздражающей любовной суеты.       Так обстоят дела в первой гимназии. Что касается десятой школы, то она так же охвачена любовной лихорадкой, как и большая часть города N, но, как мы уже упоминали раньше, всегда находятся исключения, которые разукрашивают нашу жизнь, делают её более многогранной и яркой, внося необходимое разнообразие.       У Лопухова жизнь по-прежнему трудная, но весёлая. Он всё так же не разбирается ни в литературе, ни в биологии, ни в математике; всё так же вгоняет учителей в ужас своим неожиданным появлением около доски; всё так же придумывает несуществующие понятия, вызывая смех учеников и тяжёлые вздохи учителей; всё так же грустно смотрят его глаза, заставляя иногда смущаться и отводить взгляд в сторону; всё так же он старается улучшить своё безнадёжное положение.       Сегодня, например, на пятом уроке Татьяна Павловна даёт классу контрольную работу и, пока ученики пыхтят над заданиями, проверяет практические работы, которые должна была проверить ещё две недели назад. Когда в руки попадает тетрадь Лопухова, женщина морщит лоб и медленно листает тетрадь. Собравшись с духом, она открывает нужную страницу и начинает читать.       Застревает Татьяна Павловна на второй строчке, пытаясь расшифровать слово «основоположник».       — Лопухов, что у тебя за «слоноположник» в работе?       — Профессия племён Индии, — жалобно отзывается Лопухов, — класть и поднимать слонов, ведь они сами не могут, бедные животные.       Учительница устало потирает переносицу.       — Лопухов, как человек может поднять слона?       — С помощью рычага. На химии учили.       — Может, на физике?       — Да не, — уверенно отзывается ученик, ободрившись, — на географии.       — Сейчас география!       Изумлению Лопухова нет предела.       — Да? — невинно переспрашивает он, вызывая приглушённый смех класса. — Я думал, что биология.       Татьяна Павловна шумно выдыхает, исподлобья смотрит на десятиклассника и вновь погружается в изучение его работы, на этот раз с ненавистью вглядываясь в каждую букву, чтобы больше ничего не спрашивать у Лопухова.       Пока горе-ученик с грустью рассматривает контрольную работу, написанную кривым, непонятным почерком, многие молодые люди поглядывают в сторону невиданного явления — пришедшей в платье Громовой. Да что — в платье! Более того, она коротко подстриглась, по типу причёски напоминая Холодову, которая одобрительно кивает и целый день приговаривает: «Зачёт». Да что — новая причёска! Ещё более того, её привозит неизвестный молодой человек на внушительного вида автомобиле. Да что — молодой человек! Громова целый день улыбается — вот это да, вот это событие!       Кажется, Александру такое внимание ничуть не смущает. Наоборот, она его вовсе не замечает, витая где-то в облаках, занятая своими мыслями или, быть может, мечтами — кто знает?       С этого дня она отказывается от военной формы и кепки, от грубой, командирской речи и грозного вида. Она превращается в девушку, вгоняя школу в ступор на добрую половину месяца. Она переходит на нежные платья, но в основном обращается к чёрным джинсам и однотонным футболкам и майкам, цвета которых меняются каждый день. Только в одном случае Громова изменяет своему новому образу: во время тренировок, во время подготовки к Спартакиаде, которую Софья Богдановна поручает Александре как самой ответственной и наиболее подходящей кандидатуре. Разумеется, своё дело девушка выполняет на совесть, но об этом позже.       Говоря о Софье Богдановне, мы должны заметить, что куратор не так проста, какой хочет казаться: именно она решает взять в свои руки ситуацию с Холодовой и Низовцевым, решает довести их непонятные отношения до логичного (желательно счастливого) конца. Планы Софьи Богдановны рушатся. Ваня решительно отказывает Захару, вводя того в состояние прострации и депрессии. Но куратор не унывает. Она делает важный звонок, долго разговаривает с таинственным анонимом, загадочно улыбается и, положив трубку, с довольным выражением лица отправляется на оставшиеся занятия. Куратор ждёт только конца уроков, чтобы привети свой план в действие.       Тем временем Курчаев и Сапфиров, совсем как Ахматов и Оксимирон, не понимают суматохи вокруг влюблённой атмосферы. Они держатся друг к другу поближе, хватаются за локти, испуганно шарахаются от каждого одухотворённого лица и жаждут скорее попасть домой. Ярослав повторяет, словно мантру, фразу: «Великие люди обречены на одиночество», — и Валентин ему вторит, и даже наличие собственного имени в названии праздника нисколько не смягчает модника.       Когда на одной из перемен они сталкиваются с Кукуяшным, которого давно не видели, его вид вгоняет Президента в ужас: лицо Марка, по своему обыкновению, светится дружелюбием и любовью ко всему живому, над его головой сияет реальный нимб, а за спиной колышутся изящные крылышки. Сапфиров моментально набрасывается на крылышки, нежно, с опаской притрагиваясь к ним и бормоча:       — Какой хороший материал.       Курчаев мрачно комментирует:       — По мнению Президента, в шутке Глумова была доля правды.       — Ярослав Геннадьевич! — с упрёком отзывается Сапфиров. — Как вы можете? Вам стоит забыть об оскорбительных словах обыкновенного смертного, недостойного вас.       После этих слов Ярослав резко выпрямляется.       — Вас переполняет гордость?       — Нет, рюкзак тяжёлый.       Кукуяшный их не слышит. Он слишком окрылён (в прямом и переносном смыслах), и в его руках появляется корзиночка с лепестками роз, которые он разбрасывает вокруг, стараясь попасть на большее количество людей, чтобы вызвать их смех и улыбку. Правда, его скоро должна вычислить уборщица, но пока Марк может заниматься самодеятельностью дальше.       Он приговаривает, не в силах устоять на месте:       — Ах, как счастливенько! Ах, как замечательненько! В этот денёк все должны стремиться к прекрасненькому, совсем как этот незнакомый человечек!       Сапфиров с неодобрением рассматривает Егора Вишникина, который не смог, будучи истинным фотографом, пройти мимо незнакомого, но прелестного растения. Он извивается вокруг него и так, и эдак, стремясь подобрать лучший ракурс и совсем забыв о цели своего прихода — разговоре с директором по поводу конкурса на лучшую школу города.       Фыркнув, Валентин ворчит:       — Если бы душечка стремилась к прекрасному, объектив её фотоаппарата был бы направлен на Ярослава Геннадьевича.       Настроение Президента резко возрастает, и он расплывается в польщённой улыбке.       Не обращая внимания на друзей, Кукуяшный продолжает своё правое дело. Он отправляет валентинки многим девушкам, чтобы сделать им приятно, но в результате его оскорбляют бабником, козлом, сволочью, скотиной и подобными лестными словечками. Марк прячется от девушек по углам и испуганно выглядывает из-за каждого поворота. Учителям же нравятся знаки внимания ученика, и они, подобно Курчаеву, расплываются в польщённых улыбках, ласково пожимая руку ангелочку.       Есть ещё две причины, из-за которых Марк вынужден скрываться, мысленно прокручивая мелодию «Mission: Impossible». Во-первых, уборщица всё-таки вычисляет его личность и с озлоблением сметает лепестки роз, поглядывая на учеников волчьим взглядом, доводя до испуга Егора Вишникина, который снова предпринимает попытку сфотографировать цветок. Спасаясь, он решает, что один кадр ничего не решит и удаляется из десятой школы. Во-вторых, Кукуяшый совершает глупый, невероятно глупый поступок: он отправляет Глумову валентинку с таким содержанием: «С Днём Святого Валентина, Максюша! Не будь такой злючкой, найди в этот день свою вторую половиночку».       Глумов в истерике. Кукуяшный паникует. Глумов мечется по школе, как будто, действительно, собирается кого-то сжечь на костре. Кукуяшный спасает крылышки и нимб, которые ему не принадлежат. Глумов буквально пышет желчью. Кукуяшный теряет ангельскую доброту и бесстрашие.       Марка спасает одно обстоятельство, которое круто меняет жизнь Глумова и обнаруживает его истинное лицо. Причиной становится, конечно же, Майя Парусинова. На днях должен состояться то ли спектакль, то ли концерт, на котором Майя играет цыганку. Несмотря на предубеждение окружающих против этой роли, она может подчеркнуть выразительность, и лукавство, и неприступность, и некую загадочность натуры. Да, мы вынуждены признать, что Майе эта роль идёт до безумия, как будто она родилась для неё и всю жизнь только искала возможности выплеснуть энергию.       Девушка готовится к выступлению, бегает по школе в цыганском платье, с бубном, завораживая окружающих, заставляя на несколько минут остановиться и задумчиво посмотреть ей вслед, задаваясь вопросом: что за чудное мгновение только что пронеслось мимо?       Из-за проблем дома и пошлых, оскорбительных комментариев и намёков Игольницына Майя срывается, не выдерживает давления и убегает в пустой кабинет, пока половина школы собирается в актовом зале, чтобы посмотреть выступление местной рок-группы. Она никого не хочет видеть, отталкивает подруг и со злостью на себя пытается сдержать глупые, ненужные слёзы, но — не может, из-за чего злится и плачет ещё сильнее.       Ураганом настигает Глумова, озлобленного против Кукуяшного, Софья Богдановна и быстро рассказывает, в чём дело. И вот — Глумов в кабинете, стоит напротив сидящей на полу Майи, которая протягивает в его сторону руку, ставя барьер между ними, хотя не знает: этот барьер преследует их уже несколько лет. Этот барьер ставит не она. Его ставит Глумов.       — Уйди, — срывающимся голосом, глотая слёзы, шепчет Майя, и её рука дрожит, а ослабленные пальцы сами собой опускаются. — Не... хватало только... твоих шуток.       Максим — ни слова. Молча всматривается в её заплаканное, почти уродливое лицо. Майя опускает руку и вся сжимается, превращаясь в маленький, беззащитный комочек.       — Ну что ты стоишь?       Она зажимает рот ладонью, чтобы не разрыдаться вслух. Глумов стоит над ней, как палач, как единственный судья, и молчит, молчит, доводя до бешенства, уничтожая сильнее, чем если бы он издевался над ней.       — Давай, шути, — с неожиданным приливом сил шипит она, всё ещё вздрагивая всем телом, — ты же так любишь это делать.       — Я не шутить люблю. Я тебя люблю.       Барьер разрушен.       Глумов бесшумно опускается на пол и прижимает к себе маленькую, почти крошечную фигурку Майи, которая, кажется, успела уменьшиться за этот день в несколько раз. После его слов, прозвучавших, как удары топора в пустом лесу, она больше не сдерживает ту боль, которая копилась в ней столько времени, пока никто не видел её, не знал её переживаний.       Понемногу Майя успокаивается. Максим невесомо прикасается губами к её волосам, но обнимает сильно, заставляя задыхаться.       — Не положено ведьмам, — бессвязно бормочет девушка, — рыдать... в обнимку... с инквизитором.       — Да, не положено, — ласково отзывается Глумов, — гореть хуже будут.       Она тихо, но коротко смеётся, всё ещё вздрагивая.       — А ещё... инквизиторам не положено любить ведьм.       Глумов ослабляет хватку так, чтобы можно было посмотреть в глаза Майи. Его взгляд пугает её: пристальный, немигающий, почти змеиный, почти убийственный, но вместе с тем не причиняющий никакого вреда — разве люди умеют так смотреть?       — Люди почти всегда хотят уничтожить то, что любят. Или наоборот: почти всегда любят то, что хотят уничтожить. А я тебя уничтожать не хочу. Я отказываюсь быть инквизитором.       Он досадует на себя: слова звучат до жути книжно, как будто фальшиво и натянуто, хотя он вкладывает в них всю душу, в отсутствии которой так долго пытался убедить окружающих, но Майя верит ему не потому, что наивна, и даже не потому, что проницательно разгадывает его тайны, но потому, что сейчас эти слова не приобретают книжного смысла, а звучат необходимо, словно луч солнца в тёмной комнате.       И этот момент будет длиться вечно, хотя окончится через несколько минут, когда кто-то зайдёт в кабинет, и включит ненужный свет, и проводит удивлённым взглядом заплаканную девушку и обнимающего её остряка. Этот момент будет длиться вечно, потому что лучшие мгновения жизни не стираются из памяти, а прокручиваются много-много раз, становятся маленькими светлячками, указывающими путь в будущее, в жизнь. Эти моменты будут длиться вечно до тех пор, пока о них кто-то вспоминает, пока кому-то они важны. И это — то бессмертие, к которому люди стремятся вот уже несколько тысячелетий, не замечая, что оно у них под носом.       Они уходят из школы, не дождавшись конца занятий и не предупредив ни классного руководителя, ни родителей. Медленно бредут по улицам города, плечом к плечу, не смотря друг на друга, молча, не чувствуя неловкости или недосказанности. Один из тех молчаливых, идеальных моментов.       — Максим, — тихо зовёт Майя, когда они подходят к её подъезду.       — Чего?       — Ты когда-нибудь бываешь счастлив?       — Конечно, — серьёзно отвечает Глумов, — вот закидываю котёнка на дерево или отбираю конфету у ребёнка — и сразу становится тепло на душе.       — А если без шуток?       — Если без шуток, то каждую ночь рыдаю в подушку.       Майя смотрит на него затаив дыхание.       — Почему?       — Редко котята и дети с конфетами попадаются.       Она недовольно морщит нос, а Глумов улыбается, слегка наклонив голову набок.       — Хоть бы раз серьёзно ответил.       Неожиданно, совсем разрушая свой образ, Максим улыбается и порывисто обнимает Майю, сжимая её всё так же сильно, будто она может вырваться и убежать, либо раствориться в воздухе, либо оказаться сном.       — Не надо тебе, Парусинка, знать, что происходит в моей чёрной душе. В ней слишком темно и грязно для тебя. Думаю, надо купить шампунь и помыть.       — Дурак, — убеждённо произносит Майя в его плечо.       — Зови меня Шутник-2000, — гордо отзывается улыбчивый голос.       — Дурак-2000, — радостно смеётся Парусинка и лукаво щурится, слегка отстраняясь.       — А правда ли, что ты боишься щекотки?       Отпустив её, он делает несколько шагов назад.       — Нет, врут жалкие людишки.       И они смеются, заставляя стайку голубей вспорхнуть в мрачное, серое небо.       После этого Глумов перестаёт есть печенье тоннами и усиленно занимается спортом, но от язвительных шуток не избавляется. Как всегда, он кажется бесчувственной сволочью (всё-таки переквалифицировался из брутальной свиньи) на людях, но вместе со своей Парусинкой превращается в милого плюшевого мишку. Когда порой они встречаются взглядами в школе, Майя стыдливо прикрывается тетрадкой или учебником, а Глумов улыбается, причём в его улыбке нет ни капли желчи, но длится она всего несколько секунд — яркая вспышка. Кому расскажешь — не поверят.       Но мы пока оставим счастливых Глумова и Майю Парусинову, чтобы довести до конца историю любовной лихорадки Низовцева. План Софьи Богдановны относительно его всё-таки приходит в исполнение, когда Захар, расстроенный, бредёт вечером через парк, направляясь домой, и «случайно» сталкивается с родственной душой.       Девушка воровато оглядывается по сторонам, наклоняется, поднимает с земли несколько монеток, и звучит фраза:       — «Денежки я приберу... нечего им тут валяться».       «Это — судьба», — решает Низовцев, прирастает к земле, раздумывает совсем немного и подбегает к девушке, чтобы познакомиться. После этой встречи Еврей будто бы оживает, расцветает и понимает, что больше может не скрывать своей любви к деньгам, вести себя так, как ему заблагорассудится, и никто не будет осуждать его или воротить от него нос. К нему даже возвращается привычка добавлять ко многим словам частичку «таки», но всё равно изредка набегает воспоминание о Холодовой, окрашенное ностальгией и тёплой грустью, но быстро проходит, растворяясь в памяти.       Та девушка становится для Низовцева лучшим другом, понимающим его с полуслова, и пусть возмущённо задыхаются те, кто считает, будто дружбы между мужчиной и женщиной быть не может. Неправда. Ещё как может.       В тот же вечер Софья Богдановна встречается со своей племянницей в кафе, где они беседуют, смеются, напоминая близких подруг либо дружных сестёр. Глаза девушки светятся, она счастливо улыбается и откидывает рыжие волосы уверенным жестом.       — Ну как всё прошло? — лукаво интересуется Софья Богдановна.       — Тётя Соня, я никогда не встречала подобных людей.       Девушка взахлёб рассказывает о том, как они гуляли в парке, обсуждали валюту и антиквариат, договаривались встретиться на выставке, которая будет проводиться на следующей неделе, и ещё долго топтались под подъездом, пока кончики пальцев не оледенели и родители не крикнули с балкона, что пора домой.       Софья Богдановна улыбается, скрывая улыбку за чашкой кофе.       — Значит, понравился?       — Ещё бы! Не понимаю, как можно отказать такому человеку. — Девушка фыркает: — Глупо.       А её тётя лишь улыбается, больше не вставляя ни слова.       Пока девушка переключается на новую тему, продолжая рассказывать так же увлекательно и свободно, на телефон куратора приходит сообщение, которое заставляет Софью Богдановну слегка покраснеть: «Привет. С Днём Святого Валентина :) А ты занята в эту субботу? Просто не хочу потерять своё везение, а ты стала моим амулетом. Это не означает, что ты должна всё время быть рядом. Ты можешь и не пойти. К тому же... Ах, чёрт. Придёшь?»       Пальцы куратора нажимают всего на две буквы: «Да».       Это «да» ставит уверенную точку в конце сумасшедшего Дня влюблённых, но мы твёрдо уверены, что влюблёнными нужно быть не в определённые календарные дни и даже не в определённого человека, но в каждый день своей жизни и в каждого встречающегося в ней человека. Жить, принимая обе стороны монеты: и грустную философию, и бесшабашный юмор.