Крещение школой

      По окончании четырнадцатого февраля перед Маргаритой Сергеевной всплывает проблема: близится двадцать третье февраля — День Защитника Отечества, после которого незаметно подползёт двадцать шестое февраля, самые опасные сутки в году — День рождения Яна Андреевича. Конечно же, можно плыть по течению и понадеяться на благоразумие историка, подумать, будто бы в этом году он не будет приглашать байкеров в гимназию, спаивать учеников или отвозить их праздновать его День рождения на пасеку, но кого она обманывает? Разве Ян Андреевич повзрослел? Нет, нет и ещё раз нет. С годами становится только запущеннее.       Маргарита Сергеевна принимает единственное верное, с её точки зрения, решение: она отправляет бузовика в безотлагательную двухнедельную командировку, за несколько тысяч километров от города N, чтобы спасти от окончательного разрушения не только остатки своей нервной системы, но и первую гимназию. Командировка представляет собой курсы повышения квалификации для учителей, и не важно, что историку в этом году ехать не надо.       Это известие радует Яна Андреевича, и он готовится творить беспредел в других городах и покорять незнакомых людей своим изысканным, неповторимым, уморительным юмором. Ну, с его точки зрения. Он даже не догадывается о том, что после его отъезда Маргарита Сергеевна вздыхает с облегчением: теперь она может занавесить в квартире шторы, надеть любимую, но некрасивую, помятую, растянутую футболку, соорудить на голове слабый пучок, стереть макияж, купить несколько пакетов с вредной, но безумно вкусной едой, включить на ноутбуке сериалы, которые нравятся ей, и отдыхать, наслаждаясь тишиной, одиночеством и, что самое главное, спокойствием. Словом, идиллия, высшее блаженство.       Не менее обрадованы ученики, особенно участники соревнования на лучшую школу города. Отъезд Яна Андреевича означает, что никто не будет издеваться над ними под видом подготовки к Спартакиаде, что можно бездельничать, заниматься своими делами, готовиться к экзаменам и никто не посмеет слова поперёк сказать. И ученики возобновляют вечерние молитвы в честь Святой Марго, вводя ещё и утренние.       Можно сказать, рады все. Историк — тому, что он может побывать в новых местах, встретить новых людей, придумать новые шутки и издевательства. Остальные — тому, что историк может побывать в новых местах, встретить новых людей, придумать новые шутки и издевательства, которые не будут — слава Святой Марго! — услышаны в городе N.       Очень быстро энтузиазм Яна Андреевича угасает: в городе С не то что не принимают его шуток — хуже! — на них не реагируют, бросая в сторону «чудака» косые, неодобрительные взгляды. Учителя настолько погружены в курсы, настолько дорожат каждым произнесённым на занятиях словом, что у них не остаётся времени на веселье. Естественно, на этом фоне заметно выделяется жизнерадостный, полный сил и энергии историк, который в день своего приезда собирался было устроить небольшую вечеринку. Скучные, серые людишки, разумеется, разрушили его планы.       Спустя несколько дней после приезда Ян Андреевич постепенно начинает сходить с ума от скуки, но своё тяжёлое состояние переносит стоически, не позволяя себе жаловаться Маргарите Сергеевне или просить её забрать его домой. Для учеников эти дни становятся самыми счастливыми, безмятежными и свободными.       В переписке первой гимназии штиль. Ни ветерка, ни уж тем более урагана, ни даже намёка на какое-либо движение, какую-либо форму жизни. Тишина. Благодать. Ни ссор, ни дружеских шуток. Ни жалоб, ни смеха, ни слёз. Ничего, пока однажды, ночью девятнадцатого февраля, в понедельник, всем участникам команды, включая куратора, не приходит сообщение в виде грандиозного стихотворения, с которого начинается обсуждение... Чего? Мы можем смело ответить: всего.       Роман Ахматов:

В ночи ночной я много слышу: Шорох, сопение, храп... Последнее, признаться, ненавижу. Ну прекрати же, пап! А мама спит неслышно, Лишь миленько сопит. Во снах её так пышно. Так пусть и дальше спит! Но папе я не дам спать! Он МНЕ спать не даёт. Пора б ему и долг отдать! Сегодня сын шампунь отца прольёт, Чтоб понял бедолага, Что некуда бежать. Во мне же есть отвага, Чтоб папе навалять! Шампунь я точно вылью И тапочки попрячу, Покрою свитер пылью И всю еду схомячу. Тогда уж мы посмотрим, Кто в доме господин! Из дома мы его прогоним, Храпеть лишь будет он один! Но это всё лишь шутки, Я папочку люблю. Засуну в рот ему перчатки... И мирно дальше сплю.

      Артём Чернышов: Ничего себе. Ты почему не спишь?       Роман Ахматов: Ты тоже не спишь.       Артём Чернышов: Мне можно. Я живу в районе, полном вампиров.       Роман Ахматов: Это твоё предположение?       Артём Чернышов: Ну да, я должен быть готовым ко всему.       Тимофей Перов: Ну да? Ну да.       Николай Неизвестный: Мы ломаем голову над вопросом: почему нам телефон спать не даёт? Оказывается, здесь вы ведёте переписку.       Роман Ахматов: Мог бы выключить Wi-Fi.       Николай Неизвестный: А если мы что-либо пропустим?       Николай Неизвестный: Между прочим, мы считаем, что перчатки лучше отдать нам, если материал качественный, иначе испортите прелестную вещь.       Роман Ахматов: Это всего лишь рифма.       Николай Неизвестный: Вы вводите в заблуждение благородных личностей!       Евгения Бессовестина: Что вы тут разорались? Фанфики читать невозможно.       Артём Чернышов: ...       Тимофей Перов: !!!       Евгения Бессовестина: ???       Евгения Бессовестина: Неужели никто не спит? Ни одного адекватного человека нет?       Мирон Рисположенский: А как же я? Я же адекватный. Или нет?       Мирон Рисположенский: Почему это никто не спит? Я вот спал. Пять минут назад.       Мирон Рисположенский: Кто первый начал?       Оксана Беляева: Поджарим его, этого писаку.       Роман Ахматов:

Ах, милая подруга, Вы так забавны, право, Но знает пусть округа: На вас найду управу!

      Мирон Рисположенский: Когда она успела стать тебе подругой? Почему я не в курсе?       Роман Ахматов: Для рифмы даже ты мне подругой станешь.       Евгения Бессовестина: Мирон, а ты ревнуешь? Да-а-а-а-а-а-а-а-а?       Лукавый смайлик.       Артём Чернышов: Лучше сразу согласись.       Мирон Рисположенский: Почему я должен соглашаться, если ты не согласился? Где логика?       Артём Чернышов: У меня исключительные обстоятельства.       Мирон Рисположенский: Какие обстоятельства?       Артём Чернышов: Я сказал: исключительные.       Ян Пасечник: Ага! Бездельничаете без меня, салаги!       Мирон Рисположенский: Почему салаги?       Ян Пасечник: Мне так захотелось.       Мирон Рисположенский: А откуда вы узнали, что мы бездельничаем?       Ян Пасечник: Я сам бездельничаю. «Для этого и нужны выходные: заниматься бессмыслицей».       Ян Пасечник: Но вы должны работать.       Ян Пасечник: А ну бегом тренироваться!       Мирон Рисположенский: В два часа ночи?       Ян Пасечник: Да! Пять кругов вокруг кладбища!       Мирон Рисположенский: Почему вокруг кладбища?       Ян Пасечник: Потому что Чернышов без кладбища, я чувствую, не придёт.       Артём Чернышов: Выезжаю.       Тимофей Перов: А) Гоша не согласен бегать вокруг кладбища; Б) Я не согласен бегать вокруг кладбища; В) Мы не согласны бегать вокруг кладбища; Г) Кладбище не согласно, чтобы вокруг него бегали; Д) Дядя Витя не согласен, чтобы мы бегали вокруг кладбища; Е) Я устал.       Артём Чернышов: Пять вариантов?!       Евгения Бессовестина: Эдуард прогрессирует.       Тимофей Перов: Эдуард? Ну-у-у-у-у-у не-е-е-е-ет. Я Перов. Тимофей Перов.       Николай Неизвестный: Сие есть наша прерогатива! Наша фраза!       Ян Пасечник: Пафос — твоя прерогатива?       Николай Неизвестный: Да! Вы не смеете воровать у нас эту привычку!       Мирон Рисположенский: Почему Лера не запомнит, как зовут Тимофея?       Евгения Бессовестина: -.-       Евгения Бессовестина: Кто такая Лера?       Артём Чернышов: Моя девушка.       Евгения Бессовестина: Никаких девушек! Ни-ни! Только мальчики!       Артём Чернышов: Почему ты решаешь за меня?       Евгения Бессовестина: Потому что я пишу эту историю!       Артём Чернышов: Если ты — автор моей жизни, то многое проясняется.       Ян Пасечник: Вот это семейные разборки. Жаль, в такие моменты никогда не бывает рядом попкорна.       Роман Ахматов: Ты совсем с ума сошла со своим шиппером, Женя. Переходи на поэзию.       Артём Чернышов: Почему ты назвал её Женей?       Мирон Рисположенский: Подождите! Задавайте меньше вопросов. Я тоже должен внести свою лепту.       Мирон Рисположенский: Почему ты назвал Леру Женей?       Роман Ахматов: Я понял, что писатели (как прозаики, так и поэты) должны держаться вместе.       Оксана Беляева: Это всё отлично и мило, но давайте спать.       Ян Пасечник: Эй! Вы, жестокие, лишённые каких бы то ни было высоконравственных чувств дети, собираетесь бросить вашего любимого учителя на растерзание одиночеству?       Тимофей Перов: Ну да.       Тимофей Перов: Ну мы уже бросили.       Ученики молча соглашаются с выводом Перова и выходят из сети. В конце концов, понедельник всегда считался тяжёлым днём, а если ещё и всю ночь не спать, переписываясь с вредным учителем и забавными товарищами, то можно вовсе не дойти до ворот гимназии. Учителям и родителям ведь не объяснишь, что учиться не хочется, что с нетерпением ждёшь следующих выходных, что лучше бы прогулять несколько дней, что гораздо интереснее пререкаться с учителем истории в социальных сетях... Не поймут.       Остаётся только Ахматов, которому не спится из-за прилива вдохновения — ах, эта коварная Муза! На какие выходки она порой способна!       Ян Пасечник: «Я вас на молекулы разберу!» Я всем вам двойки по истории поставлю!       Роман Ахматов: Вы мне уже поставили пятёрки. За этот и за следующий годы.       Ян Пасечник: Брысь!       Роман Ахматов:

Вы, подлый человек, Обещания не храните. Вас не прощу вовек! Отсюда уходите!

      Правда, уходит не Ян Андреевич, а Поэт, но, как говорится, начинающему писателю для рифмы можно пожертвовать всем, даже содержанием.       Историк бесится. Долго он сидит в комнате один, скрестив руки на груди и со злостью уставившись в неопределённую точку в пространстве. Долго он раздувает ноздри, недовольно сверкая изумрудными глазами кота. Долго он раздумывает над местью неблагодарным подросткам и наконец приходит к тому, что берёт телефон, делает несколько злобных селфи с живописным средним пальцем на переднем плане и отправляет в беседу.       Его выходка остаётся без ответа. Фотографии игнорируют так же дружно, как ушли ночью. Мирон в шутку ставит одну из них на главное фото беседы, вызывая в историке ещё большую волну обиды и недовольства, но забавляя других участников команды, которые, заходя в социальную сеть, каждый раз то ли посмеиваются, то ли улыбаются, то ли тихонько фыркают от смеха.       Можно сказать, первое стихотворение Ахматова, присланное в беседу, становится неким катализатором для последующих диалогов, потому что в тот же день, девятнадцатого февраля, штиль вновь сменяется лёгким ветерком, постепенно усиливающимся.       На этот раз первым пишет Неизвестный, поражённый предшествующей подготовкой к экзамену по математике. В результате он решает, что ничего не понимает, ничего не знает, ни в чём не разбирается и не достоин звания Дворянина. Вот так математика убивает в людях веру в себя.       Николай Неизвестный: Мы измождены тяжёлой умственной работой, которой от нас требуют безжалостные преподаватели во главе с Министерством Образования. У этих индивидуумов не осталось ничего святого. Жалкие крестьяне!       Тимофей Перов: А) Ты ничего не сдашь! Б) Ха-ха-ха-ха-ха! В) Ой, у меня тоже экзамены; Г) Я ничего не сдам!       Николай Неизвестный: А вам-то отчего переживать? Девятый круг ада — это не одиннадцатый.       Артём Чернышов: Поддерживаю. Для нас, одиннадцатиклассников, это последний шанс.       Мирон Рисположенский: +       Оксана Беляева: ++       Евгения Бессовестина: ---       Евгения Бессовестина: А нам с Ромчиком ничего не нужно сдавать.       Мирон Рисположенский: Ромчик?       Артём Чернышов: Какой он, к чёрту, Ромчик? Ты издеваешься?       Евгения Бессовестина: А что такого? Как сказал Ромчик, писатели должны держаться вместе.       Роман Ахматов: Не называй меня Ромчиком. Меня это смущает.       Евгения Бессовестина: Хорошо, Ромасик.       Роман Ахматов: Женщины.       Оксана Беляева: Сразу говорите, что кому на экзамены приготовить для моральной поддержки, для снятия стресса. Мне нужно закупать ингредиенты уже с марта, иначе не успею. Эх, тяжёлая судьба кулинаров.       Оксана Беляева: Тимофей, можешь несколькими вариантами.       Тимофей Перов: А) Мне не нужно разрешение; Б) Ну, надо подумать... В) Подождите-ка, я могу несколько вариантов озвучить и ты всё приготовишь? Г) Ну, в алфавите тридцать три буквы...       Злорадный смайлик.       Мирон Рисположенский: А разве не тридцать одна, если убрать твёрдый и мягкий знаки? Или ты настолько виртуоз, что можешь придумать слова даже на эти буквы?       Мирон Рисположенский: И одно место не слипнется?       Тимофей Перов: Ну, нет, язык к нёбу не прилипнет.       Тимофей Перов набирает сообщение.       Артём Чернышов: Мне несколько пачек соли и пельмени.       Мирон Рисположенский: Яблочный пирог.       Николай Неизвестный: Политое воздушными сливками тирамису с потёртым миндалём и шоколадом.       Тимофей Перов набирает сообщение.       Евгения Бессовестина: Я тоже хочу!       Роман Ахматов: Поддерживаю Женю.       Оксана Беляева: Надо было в девятом классе оставаться на второй год.       Евгения Бессовестина: Нет совести у меня, а не у тебя.       Оксана Беляева: У всех, кто здесь собрался, нет совести.       Николай Неизвестный: Попросим без оскорблений! У нас есть!       Николай Неизвестный: Процентов на двадцать.       Тимофей Перов набирает сообщение.       Ян Андреевич, потрясённый подобным невниманием к его ничуть не скромной персоне, дожидается тишины и вклинивается в диалог с помощью тьмы обиженных смайликов. Потом ещё. Ещё. Ещё. И ещё. И ещё. И ещё.       Мирон Рисположенский: Ян Андреевич, может, вы прекратите?       Ян Пасечник: Неть.       Обиженный смайлик.       Тимофей Перов: А) Артистичный арахис; Б) Бравый борщ; В) Вишнёвое вино; Г) Гороховые голубцы; Д) Дынная долма; Е) Ежовая ежевика; Ж) Жареный жёлудь; З) Земляничный зефир; И) Интеллектуальные ириски; Й) Йодный йогурт; К) Кровавые креветки; Л) Лиловый лимон; М) Мармеладная мышь; Н) Нежные нагитсы; О) Отменный окорок; П) Патетические персики; Р) Римское рагу; С) Сахарный сидр; Т) Термоядерные трюфели; У) Уважаемая утка; Ф) Федеральные фрикадельки; Х) Храбрый хрен; Ц) Циничная цапля; Ч) Чёрный чай; Ш) Шумный шашлык; Щ) Щедрые щи; Э) Эльфийский эль; Ю) Южная юшка; Я) Ярмарочное яблоко.       Мирон Рисположенский: А тебе одной буквы «ч» достаточно не будет?       Артём Чернышов: Тимофей! Сатана ты мой! Изыди!       Мем с крестом.       Евгения Бессовестина: Да! Признал! Он твой!       Артём Чернышов: [CENSORED]       Николай Неизвестный: Здесь приличное общество!       Тимофей Перов: А) [CENSORED]; Б) [CENSORED]; В) [CENSORED]; Г) [CENSORED].       Николай Неизвестный: Не смейте оскорблять наши благородные глаза!       Артём Чернышов прислал голосовое сообщение.       Тимофей Перов прислал голосовое сообщение.       Николай Неизвестный: Не смейте! Не смейте! Не смейте!       Тимофей Перов: Не сметь? Ну-ну.       Артём Чернышов: А то что? Ты больше не вызываешь никого на дуэли.       Тимофей Перов: Ну да, это больше не актуально.       На этой ноте переписка сворачивается из-за звонка, оповещающего начало урока. Ученики разбредаются по кабинетам. Кто-то торопится из-за строгого учителя. Кто-то решает прогулять ненужный или незначительный урок. Кто-то вразвалочку поднимается по лестнице, зная, что за опоздание ему ничего не будет. Кто-то решает, что булочка с соком важнее информатики, и остаётся в буфете. Кто-то никак не может распрощаться с лучшим другом или любимым человеком. Кто-то едва сдерживает слёзы, на дрожащих ногах шагая по коридору. Кто-то громко, заразительно смеётся, не боясь нарушить спокойствие в кабинетах. Кто-то в хаотичном порядке прячет телефон в сумку. Кто-то, совершенно не волнуясь, собирается сидеть в Интернете во время урока.       Между прочим, в последней группе оказывается Мирон, который, честно отсидев шестнадцать минут урока, на начале семнадцатой не выдерживает.       Мирон Рисположенский: Почему вы молчите? Уроков испугались, слабаки?       Роман Ахматов: Помолчи, у нас английский, нас казнят.       Мирон Рисположенский: А как же риск? Выброс адреналина?       Евгения Бессовестина: Если бы у Ромасика была биология, тогда бы он, возможно, подумал над выбросом адреналина.       Мирон Рисположенский: А у тебя что?       Евгения Бессовестина: Физ-ра.       Тимофей Перов: Прогуливаешь? Ну-ну.       Евгения Бессовестина: Да, моей совестью не запрещено. А вы с Чернышовым прогуливаете физ-ру, чтобы провести время вместе?       Умиляющийся смайлик.       Артём Чернышов: Скорее бы урок химии. Взорву к чертям гимназию, чтобы больше не слушать слэшерских намёков.       Евгения Бессовестина: Не злись, не злись.       Мирон Рисположенский: Перов, Чернышов, вы лучшие друзья?       Тимофей Перов: Ну да.       Евгения Бессовестина: А лучшим друзьям нужно пройти огонь, воду и совместный шиппер.       Бессовестина присылает смайлик кулака, Мирон отвечает тем же.       Артём Чернышов: Мирон, ты с ней заодно?! С каких это пор?       Мирон Рисположенский: С тех пор как меня избили в аквапарке, я заодно со всеми.       Оксана Беляева: Лебезишь.       Мирон Рисположенский: Почему сразу «лебезишь»? Может, я спасаю свою физическую оболочку от инородного вторжения и уничтожения? Я жить хочу!       Оксана Беляева: А печали не хочешь?       Тимофей Перов: Печали? Ну-ну.       Роман Ахматов: Да помолчите, иначе эпиграммы на всех напишу.       Больше сообщения не приходят.       Затишье продолжается до двадцать второго февраля.       Трудно описать блаженство Маргариты Сергеевны и учеников, которые чуть ли не плачут от счастья перед сном, осознавая, что завтрашний день пройдёт без происшествий в виде чудачеств Яна Андреевича и без уроков истории, благодаря чему глаз радуется значительно уменьшенному расписанию. Да-а-а, бриллиантовые деньки, когда от историка не слышно ни в Интернете, ни по телефону, ни в реальности.       Как известно, любое затишье предзнаменует бурю, приближающуюся медленно, но неотвратимо: подобным образом нарастает скука Яна Андреевича и жажда человеческого общения. Он не выдерживает одиночества на курсах, не выдерживает огромного количества нормальных людей — и начинает жаловаться, избирая объектом своих излияний сначала Маргариту Сергеевну, а затем учеников.       Ян Пасечник: Я устал...       Ян Пасечник: Я устал.       Ян Пасечник: Я устал!       Ян Пасечник: Здесь люди настолько серьёзные и адекватные, что я чувствую себя идиотом.       Ян Пасечник: Ну да, я и без них веду себя как идиот, но хотя бы не чувствую себя им.       Ян Пасечник: Заберите меня домой! Я соскучился по Принцессе!       Историк не учитывает лишь того, что пишет он во время уроков, поэтому на его душераздирающие сообщения отвечают не сразу.       Мирон Рисположенский: Почему вы ноете?       Тимофей Перов: Ну да, вы же мужчина, вы должны быть мужественным.       Ян Пасечник: Даже мужчинам иногда нужно побыть размазнёй.       Евгения Бессовестина: Пожалуйтесь Маргарите Сергеевне. При чём здесь ученики?       Артём Чернышов: У нас своих проблем хватает.       Евгения Бессовестина: У вас с Эдуардом проблемы? Давайте создадим беседу, я выслушаю ваши претензии и переживания, дам совет, поспособствую процессу улучшения отношений, почитаю несколько глав из своего фанфика...       Артём Чернышов: У меня геометрия, я ушёл из этого дурдома.       Николай Неизвестный: Мы абсолютно согласны с раздражённым экзорцистом.       Ян Пасечник: Не бросайте меня!       Тимофей Перов: А) Когда перестанете ныть, тогда и вернёмся; Б) Поскольку вы никогда не перестанете ныть, мы никогда не вернёмся; В) Вы над нами издевались, теперь наш черёд; Г) Страдайте, му-ха-ха-ха!       Ян Пасечник: Неблагодарные дети!       Ян Пасечник: Я вас на пасеку отвезу! Закопаю! В бане с пчёлами закрою!       Ян Пасечник: Я заставлю вас посмотреть мультфильм о пони!       Роман Ахматов: Если это вместо уроков, то мы согласны.       Ян Пасечник: Я буду преподавать вам квантовую физику в закрытой бане с пчёлами, стоя в защитном костюме и наблюдая за вашими страданиями!       Ян Пасечник: И не важно, что я не знаю ни одного раздела физики!       Мирон Рисположенский: Вы понимаете, что мы можем использовать эти слова против вас, пожаловавшись Маргарите Сергеевне, родителям, учителям и/или прокуратуре?       Тимофей Перов: Ну и ну.       Николай Неизвестный: Достойная месть переходящим грани дозволенного личностям.       Евгения Бессовестина: По-моему, это слишком жестоко.       Ян Пасечник: Хоть кто-то стал на защиту своего любимого учителя!       Евгения Бессовестина: Я про физику.       Ян Пасечник: Мизантропы!       Тимофей Перов: Да ну?       Мирон Рисположенский: Разве это не вы хотели нас силой увезти за город и пытать?       Ян Пасечник: Разве я не говорил, что в учителе должна быть загадка, что учитель имеет право?       Оксана Беляева: Не нужны нам такие учителя.       И Оксана решительно исключает Яна Андреевича из беседы, при этом удаляя его фотографию с гордо торчащим средним пальцем. Ученики облегчённо выдыхают, продолжая усиленно конспектировать за преподавателями и внимательно вслушиваясь в каждый озвученный факт. Ну, так поступают считанные единицы. Остальные же бездельничают, переписываются с друзьями с помощью листочков (старый, проверенный метод) и с азартом делают так, чтобы их не поймали на горячем.       Ян Андреевич погружается в шоковое состояние. Его! Самого любимого учителя первой гимназии! Исключают из беседы! И кто? Наглые, безразличные к чужим судьбам, наверняка злорадствующие дети! Дети! Которым он не сделал никакого зла! Которым он отдавал самое дорогое, самое ценное, что у него есть, — шутки собственного сочинения! Неблагодарные!       Обиженно надув губы, купив в магазине два пакета с вкусненьким, он закрывается в комнате и демонстративно не ходит на курсы, объявляя забастовку. Кому он её объявляет — становится загадкой, которую мы не в состоянии объяснить, но о которой мы считаем своим долгом написать, потому что так оно было в действительности.       На шестом уроке, когда школьные массы находятся на последнем издыхании, переписка в беседе снова возобновляется.       Мирон Рисположенский: Послушайте, мы не переборщили?       Николай Неизвестный: Мы так не считаем.       Роман Ахматов: Соглашусь с Неизвестным. Шутки Яна Андреевича стали невыносимыми.       Оксана Беляева: Может, хоть меньше издеваться над нами будет.       Тимофей Перов: Меньше издеваться? Ну-ну. Когда он приедет, он нам устроит сладкую жизнь.       Артём Чернышов: Чёрт, а он прав. Нам надо бы объединяться не против друг друга, а против десятой школы.       Евгения Бессовестина: Ну нет, они мне нравятся. Забавные ребята. Многих шипперить можно.       Евгения Бессовестина: Только недоделанный инквизитор раздражает.       Николай Неизвестный: А нас раздражает заносчивый блондин (вероятнее всего, крашеный), который возомнил себя центром Вселенной и собрал вокруг себя свиту. Мы забыли его ничтожное имя.       Артём Чернышов: Курчаев.       Николай Неизвестный: Действительно ничтожное. Никакой загадки в фамилии! Ничего таинственного, завораживающего, неизвестного...       Мирон Рисположенский: А что, если Чернышов на самом деле шпион?       Молчание.       Артём Чернышов: Вы почему молчите?       Молчание.       Артём Чернышов: Эй...       Молчание.       Артём Чернышов: Тимофей! Ты мне тоже не веришь?       Молчание.       Артём Чернышов: Неизвестный, я вижу, как ты это читаешь, злорадно улыбаясь!       Николай оборачивается, по-прежнему злорадно улыбаясь. Он показывает Чернышову руку с перчаткой, многозначительно поднимая брови и намекая на возможность дуэли, невзирая даже на то, что Дворянин обещал их больше не проводить. Глазами он указывает на аккуратно прислонённую к парте трость, на этот раз намекая на то, что любые претензии выльются в неприятные для Артёма последствия.       Экзорцисту остаётся только недовольно пробормотать ругательство по-латыни.       А учитель не дремлет.       Это удивительное существо способно вычислить завзятого обманщика, не говоря уже о новичках. Это существо обладает поразительной интуицией, верно подсказывающей ему, где искать мелко исписанные шпаргалки. Это существо появляется в коридорах именно тогда, когда его появления ожидаешь меньше всего или когда оно вовсе не желательно. Это существо умеет подбирать взгляды такой длительности, что невольно захочешь выучить в совершенстве все формулы, связанные с тригонометрическими уравнениями, либо биографии каждого русского писателя, лишь бы избежать подобной участи.       Учитель никогда не дремлет, даже когда создаётся подобная видимость. Нужно только помнить об этой важной черте, чтобы уметь лавировать меж школьных будней. К сожалению, участники команды филологов забывают это фундаментальное правило, что приводит их в кабинет директора, то есть к Маргарите Сергеевне. Если сказать точнее, то приводит их скорее не забывчивость, а Клавдия Филимоновна — учительница географии, обладающая настолько противными характером и голосом, что порой кажется, будто она не человек вовсе.       Мало того, что она терроризирует свой несчастный 10 «В», так она добирается ещё и до чужих классов, и до преподавательского коллектива, влезая везде, охотно раздавая советы и напоследок ворча, что нынче дети абсолютно потеряли интерес к чему бы то ни было и стали равнодушными невеждами. Несмотря на жутковатое имя-отчество и ворчливый характер, Клавдии Филимоновне недавно исполнилось... честно говоря, мы затрудняемся указать точный её возраст. Мы предполагаем, что около сорока пяти лет, хотя порой создаётся впечатление, будто ей все восемьдесят.       Итак, команду филологов за шиворот приводят в кабинет директора: Клавдия Филимоновна заметила, как на её уроке Мирон — ничтожный смертный, который посмел оскорбить святую науку, под названием география! — активно строчил сообщения в беседу, под поэтическим названием «Общество анонимных гимназистов». Разумеется, под горячую руку учительницы попали и остальные участники беседы — гимназисты, к сожалению, не анонимные.       Маргарита Сергеевна вежливо выслушивает шипение Клавдии Филимоновны, ничем не обнаруживая ни разочарования, ни удивления, ни заинтересованности, ни строгости — ничего. Ученики стоят, потупив головы и не осмеливаясь бросить даже коротенького, быстренького взгляда в сторону директора. Для них она остаётся неоспоримым авторитетом, их Святой Марго, любимым и хорошим человеком. Если бы у них спросили, за что они так любят Маргариту Сергеевну, они бы, скорее всего, не смогли ответить на этот вопрос сразу, вразумительно. Начались бы сбивчивые, глупые объяснения, которые бы их не удовлетворили, из-за которых они бы, вспылив, махнули на спросившего рукой и ушли.       Когда дверь за довольной Клавдией Филимоновной закрывается, Гоша робко выглядывает из-под рубашки Тимофея, испуганно поглядывая на Маргариту Сергеевну. Никто не шевелится. Видны лишь головы застывших учеников.       — Женя, — тихо зовёт Маргарита Сергеевна, и Бессовестина вздрагивает, — ты ведь ответственная, умная девочка. Тянешь на золотую медаль, к которой идёшь с первого класса, а сегодня... Тимофей, ты столько книг прочитал, столько передач просмотрел, столько всего знаешь, так умело разговариваешь несколькими вариантами и в то же время ведёшь себя совсем по-детски.       Гоша, беззвучно пискнув, скрывается под рубашкой, приятно пощекотав кожу замершего хозяина.       — Николай, про тебя даже говорить стыдно. Раз уж играешь роль Дворянина, играл бы до конца, оставаясь благородным, воспитанным молодым человеком, не отступая от установленных тобой же правил. А вы, Оксана, Мирон? Вам мало того, что у вас, скажем так, натянутые отношения с некоторыми учителями? Осталось лишь несколько месяцев. Не испортите себе аттестат незаслуженными оценками: из-за глупостей вы можете усложнить себе жизнь, которая, поверьте, и без того будет запутанной, порой даже непонятной.       За окном тихо падает снег, а небо навевает тоску своей однообразностью, одноцветностью, скукой. Ветки акации покачиваются на лёгком ветру, ласково заглядывая в кабинет директора. Маргарита Сергеевна прерывисто вздыхает, почти неслышно, почти незаметно, и переводит взгляд на Ахматова и Чернышова.       — Ахматов, Чернышов, а с вами что? Хотя ты, Рома, только в десятом классе, тебе учиться целый год, а ты, Артём, недавно перешёл к нам, у тебя проходит период адаптации, я не понимаю, почему вы себя неподобающе ведёте.       Понурив головы, ученики стоят и не решаются ни взглянуть на директора, ни произнести хоть слово. Маргарита Сергеевна, ласково осмотрев каждую макушку, не удерживается от улыбки.       — Вы это ожидали от меня услышать? — спрашивает она чуть-чуть насмешливо, но как-то по-доброму, совсем просто. — Что же, воспитательную беседу я с вами провела, моя совесть чиста, учителя довольны. Здесь вас больше ничто не держит.       Ученики потихоньку оживают. Неизвестный, скажем прямо, в восторге. Он изящно раскланивается перед Маргаритой Сергеевной и убеждённо говорит:       — Маргарита Сергеевна, вы ангел.       Она тихо смеётся.       — Я слышала, вы Яна Андреевича обидели, исключив из беседы.       — Маргарита Сергеевна! — вспыхивает Бессовестина. — Он сам виноват! Поверьте! От его шуток и жалоб прохода нет!       — Охотно верю, Женя. Не забывай, кто я.       Евгения сконфуженно улыбается и слегка краснеет, за чем краем глаза наблюдает Чернышов, и уголки его губ вздрагивают, а из глаз льётся свет ласковой нежности.       — Знаете, идите, пожалуй, на уроки, а по поводу жалоб учителей можете не переживать.       Все безропотно повинуются.       Стоит Тимофею только взяться за ручку двери, стоит только ему параллельно поддержать вопросительно выглядывающего из-под рубашки Гошу, как голос Маргариты Сергеевны их останавливает:       — Ах да, ещё одно: сделайте для вида кроткие лица, походите ниже травы, тише воды, — и заговорщицки добавляет: — А после выходных можете переписываться. Только аккуратно.       Николай не выдерживает наплыва чувств: радостно заорав, он подбегает к директору, хватает её руки и поспешно, лихорадочно расцеловывает, начиная от кончиков пальцев и заканчивая запястьями. Маргарита Сергеевна растерянно поглядывает то на Неизвестного, то на остальных учеников, то на свои руки: что делать?       Мирон ненавязчиво кашляет:       — Нам не пора?       Не менее ненавязчиво Чернышов оттягивает Дворянина.       Оказавшись за пределами кабинета директора и осторожно прикрыв за собой дверь, оставив Маргариту Сергеевну в удивлённой растерянности потирать свои руки, они переглядываются. Буквально спустя несколько секунд все, помимо Чернышова, одновременно произносят, будто слова молитвы:       — Во имя Святой Марго.       Перов строго бьёт друга локтем под бок.       — А ну повторяй.       — Во имя Святой Марго, — покорно соглашается Артём, принимая новую веру.       Состроив важное выражение лица, Бессовестина объявляет:       — Ты прошёл боевое крещение. Теперь ты настоящий гимназист.       Новоявленный гимназист скептически приподнимает брови и косится на Мирона, с упрёком замечая:       — Вы же меня за шпиона приняли.       Команда дружно поворачивает головы в сторону Мирона, который защищается:       — А что сразу Мирон? Разве не нужно перестраховаться? Разве я не беспокоюсь о нашей команде? Разве я не хотел как лучше? Разве я не стараюсь быть максимально полезным? Разве я не оправдываю свою привычку постоянно задавать вопросы, от которой практически нет пользы?       Оксана сочувственно гладит его по голове, аккуратно минуя обруч с ушками. Мирон успокаивается и робко поглядывает на Артёма, который поспешно кивает: мол, забыли.       Двадцать второе февраля заканчивается без происшествий. Двадцать третье февраля не приносит никаких сюрпризов, несмотря на опасения Маргариты Сергеевны и напряжённое ожидание выходок от Яна Андреевича. Всё идёт тихо, мирно. Выходные проходят быстро, незаметно, как это всегда бывает с выходными. Наступает двадцать шестое февраля, понедельник, — День рождения историка, о котором ученики благополучно забывают, наживая себе в лице Яна Андреевича врага, который сначала жёстко отомстит, а затем будет вести себя как ни в чём не бывало.       С утра поздравляет мужа Маргарита Сергеевна, на которую тот пока не успевает обидеться. Несколько позже, около полудня, подтягиваются некоторые друзья (в основном байкеры), которые успели отойти от празднования Дня Защитника Отечества, и только ближе к вечеру в сети появляется Софья Богдановна.       Софья Золотарёва: Мой не дорогой и не любимый, даже не родной (процентов на пятьдесят) братец, я искренне поздравляю тебя с Днём рождения, желаю утонуть на своей пасеке и умереть липким и счастливым.       Софья Золотарёва: И невезучим, потому что Фил вернул себе везение.       Ян Пасечник: Ага! Значит, вы всё-таки встречались после того дня!       Ян Пасечник: Я гениальная сваха.       Довольный смайлик.       Софья Золотарёва: И одинокая. Никто не помнит о твоём Дне рождения.       Ян Пасечник: А Марго?       Софья Золотарёва: Родственники и байкеры не в счёт. Это само собой разумеющееся.       Софья Золотарёва: Кто из твоих друзей, если они вообще у тебя есть, вспомнил о твоём Дне рождения?       Ян Пасечник: Кабан в больничке. Его пчёлы покусали. Он панику развёл. Думает, что заразился и скоро станет пчелой. Насмотрелся, видимо, «Marvel».       Софья Золотарёва: А остальные?       Ян Пасечник: Я уверен, что ты подговорила Кривопалого не поздравлять меня.       Подозрительный смайлик.       Внимание историка переключается на другую переписку, проигнорировать которую он просто не в состоянии: любимого сына поздравляет с Днём рождения не менее любимая мама.       Наташка Золотарёва: Сы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ына-а-а-а-а-а-а-а-а-а!       Наташка Золотарёва: Сегодня, в этот прекрасный день (сколько там лет назад, мама уже не помнит), родился ты, мой дорогой мальчик, хотя сначала мы подумали, что это была девочка.       Ян Пасечник: Мама, зачем мне этот факт?       Наташка Золотарёва: Ну а ты как думаешь, почему мы тебя Яном назвали? Я всегда хотела дочку Яну, но, когда родилась Софья, я подумала, что это будет перебор.       Наташка Золотарёва: Как если бы вас назвали Александром и Александрой.       Наташка Золотарёва: Или Евгением и Евгенией.       Ян Пасечник: Мама, я поняла.       Ян Пасечник: Понял*       Ян Пасечник: Чёртов Т9.       Наташка Золотарёва: Как видишь, и этот факт пригодился.       Наташка Золотарёва: Если бы не Марго, я бы заволновалась.       Ян Пасечник: Мама!       Наташка Золотарёва: Не волнуйся, сына. Мама верит в твой гетеросексуализм.       Ян Пасечник: Мама, это смущает! Прекрати!       Наташка Золотарёва: Слушай, а почему у Софьи нет до сих пор жениха? Может...       Многозначительный смайлик.       Ян Пасечник: Уже есть.       Ян Пасечник: И прекращай смотреть своё аниме.       Наташка Золотарёва: Ой, сына, мне надо идти. Папа пытается сбежать от меня.       Ян Пасечник: Он уже сбежал.       Наташка Золотарёва: Да другой.       Наташка Золотарёва: Хоть этого удержать надо.       Наташка Золотарёва: Хорошенько напейся и напойся.       Наташка Золотарёва: Можешь даже стриптиз заказать.       Наташка Золотарёва: Я Марго ничего не скажу.       Наташка Золотарёва: Даже если это будет мужской стриптиз.       Ян Пасечник: Мама, всё.       Наташка Золотарёва: Ну ладно, ладно.       Наташка Золотарёва: Я тебе привезу подарок в июне.       Ян Пасечник: Зачем мне подарок спустя три месяца?       Наташка Золотарёва: Интрига.       На этом поздравления заканчиваются. Больше никто не вспоминает об историке, который вечером решает устроить себе вечеринку для одного человека. Он включает по телевизору банальную мелодраму, раскладывает на кровати несколько пачек с носовыми платками, приносит из мини-холодильника большую упаковку мороженого и с волнением следит за судьбами Марии и Ивана, которые никак не могут обрести своё счастье, никак не могут встретиться из-за тысячи препятствий и зависти жестоких родственников. В конце фильма историк обливается слезами, захлёбывается в мороженом, с жуткой радостью наблюдая за сценой воссоединения Марии и Ивана, которые сохранили в своих сердцах любовь, несмотря ни на что. Так и засыпает: включённый телевизор, размазанные по лицу слёзы и расплывающееся по одеялу пятно мороженого.       Словом, довели Яна Андреевича до ручки.       Снится ему летний вечер. Снится, как он шагает по асфальту с робкой, стесняющейся школьницей. Снится, как она сжимает его ладонь и бросает быстрые взгляды испуганного зверька. Снится, как они замедляют шаг около её подъезда, чтобы продлить это мгновение. Снится, как он тянет её назад, обхватывает своими огромными, по сравнению с ней, руками и зарывается носом в волосы, целуя, вдыхая до головокружения практически отсутствующий запах. Снится ему, как вздрагивают её ресницы, когда она поднимает голову и смотрит на него почти со страхом, с ужасом. Снится, как он наклоняется и не удерживается от улыбки, когда она прерывисто вздыхает, по своей привычке — до боли дурманящей привычке! — и он осторожно касается её губ. Снится, и он чувствует, как что-то переворачивается у него внутри, как где-то в груди появляется невидимое препятствие, которое мешает дышать, не даёт сделать нормальных вдохов-выдохов, как это смешное чувство пугает его, уже немолодого и так много повидавшего человека. Снится, и его захватывает волна разливающейся стремительно, как рассекающий волны корабль, давно забытой, потерявшейся где-то в повседневных заботах любви. Снится, и, пока эта девочка доверчиво обхватывает его своими маленькими, почти детскими ручками, он понимает, что хотел бы словить этот момент, спрятать его и доставать как можно чаще, любоваться им, не забывать его, не отпускать, не растворять в материальном, неважном.       Снится...       И он просыпается рано утром, проспав два или три часа, и смотрит в некрасивый белый потолок, по которому бегут скрытые трещинки, и знает, что его глаза опухли от слёз, и понимает, что надо убрать давно растаявшее мороженое, и шарит рукой по постели, чтобы найти телефон, а мысли витают не здесь и даже не сейчас, а где-то в городе, в котором он давно не был.       Летним вечером, много-много лет назад...       И он вспоминает, как ведёт себя на людях, как шутит, как улыбается, как часто дурит, как притворяется ничего не понимающим, глупым, хотя на самом деле знает всё и понимает. И мыслями рвётся к тому летнему, далёкому вечеру, ускользнувшему от него так быстро, так незаметно. И ему становится грустно не от того, что тот миг прошёл, а от того, что он его забыл и даже не пытался создать новые, не точно такие же, а подобные ему. Может, даже лучше. Может, более вечные. Может, более счастливые.       Как же он это упустил?       Ян Андреевич садится на кровати и находит телефон на ковре, экраном вниз. Восемьдесят четыре сообщения от друзей, которые не забыли о нём, а сговорились заранее и написали ему в последнюю минуту двадцать шестого февраля. Он открывает аудиозаписи, и находит русскую, старую, уже вышедшую из моды, да и никогда не входившую в неё, песню, и включает, и оживает в памяти уже другой вечер, весенний, мартовский, кажется.       И Ян Андреевич догоняет себя.

И весь мир прахом разлетится, если ты ответишь «нет», и вмиг навеки обратится лютой тьмою белый свет. И сердце пламенем пылает, освещая пустоту, в которой, по тебе скучая, я в беспамятстве бреду... И только имя твоё сохраню навсегда в сердце, и на устах, и в дурной голове. Скажи мне: волей каких сил тебя смогу я вернуть, пройти заново путь ошибок, что сотворил?..

***

      Двадцать восьмого февраля, за день до возвращения историка, в беседе возобновляется жизнь, возрождается обсуждение того, что же им всё-таки делать.       Оксана Беляева: Смертный час приближается.       Мирон Рисположенский: Может, вернём его в беседу?       Евгения Бессовестина: А вы всегда вместе не только в реальной жизни, но и в сети?       Артём Чернышов: Перестань. Сейчас не время.       Евгения Бессовестина: Ладно.       Артём Чернышов: Не обижаешься?       Евгения Бессовестина: Не.       Евгения Бессовестина: Потом отомщу.       Мирон Рисположенский: Так что с Яном Андреевичем делать будем?       Тимофей Перов: А) Давайте бороться против него его же оружием: закопаем его на пасеке; Б) Давайте не будем бороться и спрячемся под диваном; В) Давайте делать вид, что его не существует; Г) Давайте ничего не делать.       Мирон Рисположенский: Что, голосуем?       Мирон Рисположенский: Лично мне нравится вариант Б.       Оксана Беляева: Трус. Я за А.       Евгения Бессовестина: Мне кажется, он сам приползёт к нам. На коленях.       Николай Неизвестный: Мы подразумеваем одного и того же человека?       Артём Чернышов: Ян Андреевич вряд ли приползёт на коленях. Скорее, он нас на них поставит.       Роман Ахматов: Подождите, подождите.       Роман Ахматов: Женя, ты написала реферат по Достоевскому?       Артём Чернышов: Какой, к чёрту, Достоевский? Достали со своим Достоевским. Мы здесь обсуждаем важный стратегический шаг, а вы...       Евгения Бессовестина: Ромасик, не слушай глупых Чернышовых.       Евгения Бессовестина: Я настолько умна, что уместила все свои мысли в пустой папке.       Мирон Рисположенский: Где ты нашла здесь нескольких Чернышовых? Или у тебя появился воображаемый друг?       Николай Неизвестный: Мы предположим, что экзорцисты должны видеть нечисть. Видимо, Евгения также решила стать экзорцистом.       Артём Чернышов: Да, присоединяйся ко мне!       Оксана Беляева: Или выйти замуж за Чернышова.       Евгения Бессовестина: Я не против.       Молчание.       Евгения Бессовестина: Не против стать экзорцистом! А вы что подумали?       Артём Чернышов: -.-       Тимофей Перов: Ну подождите. Давайте вернёмся к Яну Андреевичу.       Мирон Рисположенский: Зачем к нему возвращаться? Кому он нужен?       Николай Неизвестный: Вероятно, Маргарите Сергеевне.       Тимофей Перов: Бедная женщина...       Тимофей Перов: Ну.       Евгения Бессовестина: Минута молчания в честь Святой Марго.       Минута молчания в честь Святой Марго.       Роман Ахматов:

Я предлагаю выйти на тропу войны, Покажем же историку, из чего сделаны мы. Пусть он нас больше не обижает, Пусть ярость нашу он познает! Ну или просто в уголке рыдает.

      Тимофей Перов: А) Давайте пустим всё насамотёк; Б) Давайте морально готовиться к Судному дню; В) Давайте надеяться на лучшее; Г) Я пошёл отсюда.       Ничего не решив, они, в сущности, выбирают первый предложенный Тимофеем вариант.       Поздно вечером Оксана возвращает Яна Андреевича в беседу, но он, к удивлению учеников, не шутит, не ябедничает, не жалуется, а подозрительно молчит. Некоторые предполагают, что тараканы в голове историка не спят, но притаились, а другие решают не подливать масла в огонь, поэтому никак не комментируют поступок Беляевой.       Снова Яну Андреевичу снится летний вечер, пока он возвращается в поезде домой, прижавшись щекой к ладони, на месте которой представляет ладонь маленькой девочки, по имени Рита.