Крещение школой

      Последний звонок по праву можно назвать самым счастливым днём для всех школьников. В этот день ставится уверенная точка в конце учебного года, после которой следуют долгожданные летние каникулы. Правда, для некоторых эта точка превращается в многоточие, если нужно сдавать экзамены и готовиться к выпускному, но пока что можно насладиться хотя бы краткой, но всё-таки передышкой.       Пожалуй, один Ян Андреевич не помнит, какой сегодня день: его слишком переполняет гордость за то, что он сделал. До начала праздника ещё достаточно много времени, порядка двух-трёх часов, но он уже бодро носится по всей гимназии, размахивая каким-то предметом и поминутно прижимая его к груди. Если помните, около месяца тому назад он заключил пари с Ахматовым, согласно которому ему нужно было написать произведение, соответствующее четырём условиям:       1. Оно должно быть драматическим.       2. В нём не должно быть Яна Андреевича.       3. В нём должен быть глубокий философский смысл.       4. Оно должно быть написано до начала летних каникул.       В день заключения пари историк твёрдо для себя решил, что как-нибудь выкрутится, не написав при этом ни строчки. Можно сказать, он придумал для себя пятое условие, о котором больше никто не знал. Определившись с этим, он бросился в ноги Бессовестиной (в переписке, конечно), умоляя её помочь ему в написании произведения, соответствующего всем четырём (пяти) пунктам. Долго просить не пришлось: Евгения согласилась достаточно быстро и, хотя бросила писательскую карьеру, в ту же ночь настрочила потрясающий рассказ.       Ян Андреевич, получив на следующий день документ с рассказом, не дошёл даже до конца первой страницы, категорически отказавшись выдать его за свой. Бессовестина, оскорбившись, загорелась другой идеей — опубликовать только что созданный шедевр в каком-нибудь местном журнале под псевдонимом Артения Беснышова и тем самым доказать, что у неё есть талант. Её рассказ приняли, напечатали и отозвались о нём довольно благосклонно, прибавив, правда, что автору стоит совершенствоваться дальше, чтобы достичь профессионального уровня. Восторгу юной писательницы не было предела: она визжала так долго и яростно, не теряя при этом голоса, что родители не выдержали и отправили её в деревню к бабушке. Визжать она продолжала и там. В перерывах между визгом она размышляла над своим творческим путём и сформулировала своеобразный девиз: «Подробностей! Мыслей! Чувств!»       Маргарита Сергеевна тем временем была вынуждена выслушивать жалобы мужа на его нелёгкую судьбу, пославшую ему жестоких учеников, постоянно издевающихся над беззащитным учителем и проч. Не добившись желаемого эффекта, Ян Андреевич притих и задумался. Во время своих глубоких размышлений он ни с того ни с сего вспомнил, что его жена довольно часто читает что-то в чёрном блокноте в кожаном переплёте, и перерыл всю квартиру в его поисках. Найдя, он прочитал его от первой до последней страницы. Прочитав, умилился. Умилившись, опубликовал все записи в том же журнале, в который отдала свой рассказ Бессовестина. Конечно же, это произошло без ведома его жены.       Название для этих записок историк подобрал, надо сказать, броское — «Как стать бандиткой». Эти записки представляли собой полную историю знакомства Яна Андреевича с Маргаритой Сергеевной с некоторыми последующими дополнениями. Имена главных героев — единственное, что он изменил в первоначальном варианте записок: вместо Маргариты и Яна появились Евлампия и Харитон, что вызвало много озадаченных комментариев со стороны как читателей, так и самих издателей. Однако Ян Андреевич был непоколебим.       Сейчас он гордо шагает по коридорам первой гимназии, держа в руке заветный номер с напечатанным в нём произведением, под которым в целях безопасности стоит, конечно же, псевдоним. В кабинете химии его уже ждут Ахматов, Бессовестина и Неизвестный: первые двое в качестве критиков, а последний в качестве секунданта, официально скрепившего пари.       Проигнорировав приветственные шутки Яна Андреевича, критики моментально принимаются за чтение, в то время как Неизвестный заводит с учителем светскую беседу. После светской беседы они играют в морской бой. Когда надоедает морской бой, переходят к «Дураку» и другим карточным играм. После восемнадцати партий учителю ужасно хочется сыграть в «Мафию», и он готов даже позвать учеников со всей гимназии, но критики как раз заканчивают чтение.       — Про байкеров здорово, — выносит вердикт Ахматов, — а про Германию надумано.       Историк выглядит оскорблённым:       — Это тебя ещё Димка не слышал!       — Ян Андреевич, — серьёзно говорит Бессовестина, — вы думаете, я не узнаю в шутках Харитона ваши шутки, а в измученной Евлампии нашу Маргариту Сергеевну? К тому же вы забыли изменить имя собаки: немногие додумаются назвать ротвейлера Принцессой.       В официальном тоне Евгении слышатся нотки зависти: ей явно приходятся по душе записки Евлампии.       — Ну хорошо, — сдаётся учитель, — я здесь есть, но никто не запрещал писать автобиографию!       Николай хмыкает, вспомнив одно из условий пари, но никто этого не замечает.       — Погодите, — изумлённо хлопает глазами Ахматов, — так это всё правда? Вы действительно таскали Маргариту Сергеевну на пасеку?       — Ну да, она особо не отпиралась.       — Я вижу, — замечает Роман и читает место с диаметрально противоположным содержанием. — В любом случае ваша биография поражает.       — Я не виноват, что моя жизнь — комедия.       Ян Андреевич при необходимости готов пуститься в объяснения: все условия на самом деле соблюдены, хотя на первый взгляд кажется обратное. Он ждёт нападения со стороны критиков или секунданта, но, к великому его удовольствию, Ахматов объявляет:       — Вынужден признать, что записки получились довольно неплохими.       Бессовестина нехотя с ним соглашается. Неизвестный несколько разочарован благополучным разрешением конфликта и отсутствием дуэли. Собственно историк ликует, что победа достаётся ему таким простым способом, и нетерпеливо потирает руки, обращаясь к Роману:       — Иди учи историю, салага.       — То есть?       — В следующем году у тебя по ней будет экзамен. Я ещё никогда не принимал экзамен по истории, в этом году будет мой первый раз: Елена Николаевна уходит на пенсию — и уж я отыграюсь на всех прогульщиках!       — Я не прогуливал ваши уроки, — защищается Ахматов.       — Это не важно, — улыбается историк, и от этой улыбки присутствующим становится не по себе.       После этого Ахматов и Неизвестный расходятся по школе, каждый к своему классу, а Бессовестина выходит из кабинета химии вместе с Яном Андреевичем. Они вместе идут по коридору и ещё немного обсуждают записки, причём учитель делает всё возможное, чтобы сохранить иллюзию своего авторства. Ему это удаётся: Евгения ни о чём не подозревает.       — Мы с Марго всегда были каноном, — удовлетворённо замечает он.       — Ян Андреевич, ваша жизнь не фанфик, — ворчит юная писательница, по-прежнему охваченная завистью.       — А ты откуда знаешь? — лукаво спрашивает Ян Андреевич и, остановившись, поднимает руки вверх и обращается к потолку: — Эй, автор моей жизни, я хочу новый байк! И пиццу!       — Вы же не думаете, что вам на голову тут же свалится пицца?       — Не думаю, — спокойно отвечает учитель, опуская руки. — Нужно немного подождать.       Евгения пожимает плечами, и они продолжают путь. Оказавшись на втором этаже, они лицом к лицу сталкиваются с молодым парнем, держащим в руках коробку с пиццей. Бессовестина недоверчиво косится сначала на учителя, потом на курьера.       — Вы Ян Андреевич Пасечник? — в лоб спрашивает парень.       — Да, — с подозрением окинув взглядом курьера, отвечает историк. — Откуда ты знаешь?       Парень выразительно указывает глазами на красные волосы Яна Андреевича, и тот окончательно успокаивается.       — Это вам, — быстро проговаривает курьер, вручает коробку с пиццей получателю и тут же мчится вниз по лестнице.       — Ну вот, видишь, — открывая коробку и с наслаждением вдыхая запах ещё тёплой пиццы, хвастается Ян Андреевич, — уверен, что я любимчик автора.       — Не подавитесь, — мрачно желает Евгения и с горячностью добавляет: — Уверена, что любимым персонажем была бы я!       — Хотеть не вредно. У тебя нет той харизмы, которая есть у меня.       — Зато мы молодые и амбициозные! — обиженно парирует Бессовестина, уже спускаясь по лестнице на первый этаж.       — Эй, я не старый! — кричит ей вслед историк и поспешно щупает своё лицо, боясь обнаружить морщины. Немного успокоившись, он вздыхает, откусывая приличный кусок от пиццы: — Эх, приходится самому радовать себя любимого, потому что я знаю: от автора моей жизни ничего не дождёшься.       С первого этажа слышатся крики: именно там кипит сегодня жизнь в первой гимназии, потому что Последний звонок будут отмечать не в актовом зале, где можно скоропостижно скончаться от духоты, а на улице, в обширном дворе, где хотя бы можно укрыться в тени. На втором и третьем этажах изредка снуют туда-сюда одинокие фигуры и стоит более-менее сносная тишина — Ян Андреевич решает остаться на втором этаже. В основном его решение связано с нежеланием делиться с кем бы то ни было пиццей.       Удобно устроившись на подоконнике и таким образом спрятавшись в тени, учитель наслаждается каждым съеденным кусочком, растягивая удовольствие. Когда большая часть пиццы уничтожена, он вдруг слышит пронзительный рёв мотоцикла и замирает. Этот рёв кажется Яну Андреевичу сладчайшей музыкой, он отличается чистотой и выдаёт качественный мотоцикл. Повернув голову к окну, он быстро шарит глазами по улице и вскрикивает от удовольствия, заметив ярко-красный мотоцикл, который тут же нарекается самым лучшим в мире. Изумрудные глаза загораются счастьем. Ян Андреевич влюбился.       Как раз в это время по этажу без дела шатаются Оксимирон, спасающиеся от поручений классного руководителя. Чутко наблюдающий за обстановкой Мирон, заметив сидящего на подоконнике куратора, хмурится и всматривается в него лучше: выглядит он как сумасшедший. От этой мысли Рисположенского отвлекает медленно сползающая с колен учителя коробка с пиццей. Спустя несколько секунд она негромко падает на пол.       — Мирон, даже не думай, — проследив за взглядом друга, говорит Оксана.       Поздно. Мирон, бросившись дальше по коридору, хватает коробку, поднимает некоторые выпавшие из неё кусочки и начинает есть, не отходя от подоконника, на котором сидит Ян Андреевич. Беляева очень скоро оказывается рядом.       — Мирон, это же отвратительно!       Он кивает со счастливым видом.       — Как низко ты пал, — вздыхает Оксана.       — К самому полу! — подтверждает Мирон. — Зафто фкуфно, разве нет? Будеф?       Она категорически отказывается, но, наблюдая за тем, с каким аппетитом он откусывает, и чувствуя этот потрясающий запах, сдаётся:       — Ну разве что этот кусочек...       — Я фнал, — довольно кивает Мирон, протягивая подруге не пострадавший в результате падения кусочек, — фто ты меня поддержишь.       Для Яна Андреевича мир перестаёт существовать. Остаются только маленький участок улицы, на котором стоит желанный мотоцикл, и сам Ян Андреевич, разрабатывающий план по его получению.       — Я должен заполучить его, — шепчет он. — Любой ценой.       Встав с подоконника, как во сне, и не услышав приветствия учеников, он направляется прямиком к лестнице спуска, чтобы воплотить в реальность коварный план, созревший в его голове. Оксимирон смотрят ему вслед, жуя пиццу. Как только он исчезает из поля зрения, Оксана оборачивается к другу, чтобы что-то ему сказать, но осекается: синий костюм Мирона, в том числе его рубашка, испачкан в пицце, а Последний звонок начнётся совсем скоро.       — Мирон.       — Я знаю, о чём ты думаешь, веришь?       — Нет.       Воровато оглянувшись, он наклоняется к её уху и шепчет:       — Ты ведь тоже хочешь купить ещё одну пиццу?       Она категорически отказывается, но, вспомнив потрясающий вкус пиццы и посмотрев на свои пальцы, на которых остаётся немного плавленного сыра, соглашается, правда с одним условием:       — Но мы должны всё съесть до линейки.       — Разве я когда-нибудь тебя подводил? — с упрёком спрашивает Мирон.       — Да, ты меня постоянно подводишь, — шипит спустя сорок три минуты Оксана, стоя на линейке, посвящённой Последнему звонку и втихомолку уничтожая вместе с другом недавно купленную пиццу.       — Ты встречала хоть одного человека, который добровольно отказался бы от пиццы?       Оксана мычит в ответ что-то нечленораздельное.       — Ты не против, если я буду считать твоё мычание согласием?       Оксана мычит в ответ что-то агрессивное.       — Ты всегда была такой злюкой?       — Тш! — шикает на Мирона учитель восьмых классов, стоящий слева, и смеряет его неодобрительным взглядом.       Больше он не предпринимает попыток заговорить с окружающими, медленно и тихо ест пиццу вместе с подругой и иногда наблюдает за тем, что происходит на самодельной сцене, окружённой толпой учеников разных классов.       Неподалёку от Оксимирона из соседней толпы одиннадцатиклассников настойчиво высовывается лохматая голова, которая пристально всматривается во весь двор гимназии, как будто наблюдая за гладиаторским боем или осматривая свои безграничные владения. Лохматая голова крутится то в одну, то в другую сторону, но желаемого, видимо, не находит: спрятавшись на время, она снова возвышается над одноклассниками, но спустя какое-то время исчезает.       Неизвестный, от скуки внимательно наблюдающий за лохматой головой, не удерживается от комментария:       — Сударь, у вас шея вытянулась, как у гуся.       Лохматая голова, метнув молнию в его сторону, угрожает:       — Сейчас у тебя шея втянется, как у черепахи.       — Понял, — миролюбиво отвечает Николай, но почти сразу добавляет: — Всё же вы слишком беспокоитесь о своей даме.       Чернышов грустно вздыхает:       — Какое «слишком»? А вдруг она кому-то скажет, что видит в них пару? Вдруг получит по полной? А кто её защитит? Стоит там сейчас одна, шипперит людей...       — Всему виной женщины, — глубокомысленно изрекает Неизвестный, и Артём соглашается с ним, грустно вздохнув.       Надо сказать, в словах Чернышова больше правды, чем может показаться на первый взгляд. Совершенно в противоположной от одиннадцатиклассников стороне стоят десятиклассники, в густой толпе которых можно увидеть и Бессовестину. Она, откровенно говоря, скучает: ни одной интересной пары и ни одного интересного намёка на пару в радиусе её поражения не наблюдается. Ей остаётся только мир её фантазий, в котором причудливо пересекаются парочки из различных фэндомов.       Всё меняется, когда до слуха Евгении долетают немецкие ругательства. Встрепенувшись, она оглядывается: около неё останавливаются Меттерних и Моргенштерн, снова препирающиеся между собой. Лицо шипперистки светлеет. Она прикладывает кулачки к щёчкам и начинает тихо повизгивать от удовольствия, смущая других десятиклассников.       — Извините, — вклинивается она в их немецкий разговор, задыхаясь от восторга, — но из вас получилась бы потрясающая пара!       Они одновременно произносят какие-то немецкие слова.       — Вы так мило смотритесь! — не унимается Бессовестина. — Такая химия! Искра, буря, ОТП!       Она хочет восхищаться и дальше, но её хватает за руку Ахматов.       — Ты с ума сошла, чтобы двух немцев шипперить? Они же ненавидят друг друга.       — Вообще-то немца и полунемку, — поправляет Евгения.       — Да сейчас Третья мировая начнётся из-за тебя!       Меттерних и Моргенштерн переглядываются, и в их глазах читается одобрение: хоть кто-то признаёт, что они не оба чистокровные немцы. С этого короткого примечания всё и начинается. Оттеснив Ахматова в сторону, они наперебой рассказывают тихо визжащей Бессовестиной о своих интересах, при этом стараясь говорить как можно тише, чтобы не навлечь на себя гнева рядом стоящих учителей.       Наблюдая за этой картиной, Роман обеспокоенно качает головой:       — Безумица.       Не менее обеспокоен на противоположном конце двора Чернышов. Каким-то образом высмотрев свою даму в густой толпе (видимо, одно из заклинаний всё-таки сработало), лохматая голова опускается и взволнованно шепчет:       — Почему Ахматов взял её за руку?       — Режим ревности активирован, — комментирует Неизвестный.       — А ты чего нормально заговорил?       — Да надоел уже.       Артём с подозрением косится на Николая, не веря своим ушам.       — Дратути! — орёт ему кто-то в самое ухо так жизнерадостно, что ему становится плохо и он испуганно подпрыгивает на месте и оборачивается.       Неизвестный, услышав новое приветствие Перова, хватается за сердце и охает. Чернышов считает своим долгом придраться к нему:       — Не переигрывай.       — Кто бы говорил. «О, моя дама сердца! Она там с Ахматовым! О!»       Увидев на лице Тимофея злорадное удовольствие, Артём несильно толкает Дворянина, и тот, оступившись, задевает рядом стоящего одиннадцатиклассника, очень крупного и грозного по телосложению. Медленно развернувшись, этот человек смотрит на хрупкого Николая сверху вниз и низким басом гудит:       — Проблемы?       — Нет, любезнейший, ни в коем случае, — почтительно отвечает Неизвестный, поклонившись.       Человек напряжённо рассматривает Николая, слабо усваивая только что прозвучавшую реплику и пытаясь сформулировать ответ.       — Дратути! — жизнерадостно улыбается Перов, помахав человеку рукой.       — Дурак, — шепчет Чернышов.       Лицо человека медленно, совсем как у ленивца из «Зверополиса», расплывается в улыбке:       — Дратути!       Человек медленно отворачивается, а Перов, Чернышов и Неизвестный отходят на некоторое от него расстояние (насколько, конечно, это позволяет сделать толпа). Они не обращают внимания на недовольные взгляды и замечания, и экзорцист, покосившись на Тимофея, ровным голосом говорит:       — Ты спас жизнь Неизвестному. Зачем ты это сделал? Может, он бы являлся ко мне призраком. Это ведь так круто — иметь личного призрака.       — Я буду твоим личным призраком! — объявляет появившаяся из ниоткуда Бессовестина.       — И ты тут! — подпрыгивает Артём.       — А что? Там скучно.       — Подтверждаю, — кивает Ахматов, — они только о Rammstein и говорят.       Все приходят к выводу, что Последний звонок — прескучное школьное мероприятие, нужное только учителям и родителям, и что большая часть их одноклассников — прескучный народ, с которым нельзя решиться ни на какую авантюру.       Николай предлагает:       — Премногоуважаемая дама и уважаемые господа, мы предполагаем, что наиболее разумным выходом из сложившейся ситуации может быть только побег с этого унылого праздника жизни. Вы согласны с нашим предложением?       Все соглашаются и уже начинают обсуждать, куда можно пойти, как вдруг Бессовестина вспоминает:       — Но ты же танцуешь вальс.       — Без нас обойдутся.       Ахматов хмыкает:       — Разве без вас мир не рухнет?       — Рухнет, — серьёзно отвечает Неизвестный, — но восстанет из пепла, как феникс.       — А Оксимирон? — беспокоится Евгения. — Заберём их с нами?       — Мне кажется, — отзывается Роман, — не стоит. По-моему, им и так весело.       Все соглашаются и с этим, когда видят, как Мирон давится пиццей, а Оксана остервенело стучит ему по спине. Чернышов случайно скользит взглядом по жизнерадостному Перову и осторожно спрашивает:       — Тимофей, а ты чего молчишь?       — Дратути!       — Лучше бы ты молчал.       — Дратути?       — Ты меня уже задратутил, — не выдерживает Артём.       — Дратути! — злорадствует Тимофей.       Нервы экзорциста вот-вот готовы не выдержать, он вот-вот набросится на своего лучшего друга, но Неизвестный мягко отстраняет его тростью, защищая спасшего ему жизнь человека. Чернышов бубнит по-латыни проклятия или заклинания, а Бессовестина успокаивающе гладит его по спине, приговаривая, что у Эдуарда появился новый поклонник.       Пять подростков незаметно уходят с Последнего звонка, притворившись, будто их послали по какому-то важному и неотложному поручению. Ни один учитель не обращает на них внимания большей частью потому, что все любуются недавно вернувшимся из Австралии Алексеем Владимировичем — законным директором первой гимназии. Маргарита Сергеевна не отходит от него ни на шаг, подробно отвечает на каждый заданный вопрос и рассказывает об успехах (она показывает пальцами кавычки) Яна Андреевича в конкурсе на лучшую школу города. Тем не менее выясняется, что Алексей Владимирович в курсе всего происходящего в городе и даже более того: он знает, что первая гимназия будет участвовать в финальном этапе вместе с десятой и двадцатой школами.       Директор изъявляет желание встретиться с историком, но того нигде не видно, он будто сквозь землю провалился, и никто не знает почему. Маргарита Сергеевна абсолютно уверена, что в ближайшие пятнадцать минут он что-нибудь натворит. Алексей Владимирович утверждает, что человек не способен чудить каждую минуту своей жизни. Учителя даже готовы заключить пари, но мешает публичность: всё-таки они находятся на празднике, причём у всех на виду. Спор приходится отложить в дальний ящик.       Сценарий стремительно приближается к вальсу, но вдруг выясняется, что пропал один из партнёров.       — Алексей Владимирович! Алексей Владимирович! — пробирается через учителей завуч.       — Что случилось?       — Мы не можем танцевать вальс: партнёр пропал.       — Кто?       — Неизвестный.       — Почему вы не знаете? — строго спрашивает директор.       Завуч, растерявшись, не понимает. Маргарита Сергеевна тихо уточняет:       — Николай Неизвестный. Это фамилия.       — Ах да, — вспоминает Алексей Владимирович. — Неужели никем нельзя заменить?       — Никем, — вздыхает завуч.       — Но почему тогда включили музыку?       Завуч бледнеет. Алексей Владимирович оглядывается, пытаясь выяснить, что происходит. Маргарита Сергеевна сдавленно стонет и на вопросительные взгляды директора и завуча отвечает:       — Я же говорила, что в ближайшие пятнадцать минут что-то произойдёт. Вы проиграли мне пари.       Алексей Владимирович собирается возразить, что это не подтверждено, но вынужден так и замереть с открытым ртом: мелодия вальса ни с того с сего сменяется мелодией страстного танго, а на «сцену» вылетают учитель истории с густо краснеющей одиннадцатиклассницей. По пути Ян Андреевич вырывает из букета зевающего по сторонам первоклассника розу, вставляет её между зубов и продолжает уверенно вести свою стесняющуюся партнёршу. Проходя мимо директора, он ему подмигивает и делает стремительный поворот в такт музыке. Всем хочется одновременно сказать: «Это не тот танец!», но они настолько изумлены происходящим, что не могут выговорить ни слова.       Оксимирон перестают на время есть пиццу и протискиваются в передние ряды. Оксана одобрительно кивает:       — Страстный танго с сыром на галстуке. По крайней мере, Аня никогда его не забудет.       Честно говоря, мы не представляем, что чувствует в этот момент Аня, но краска спадает с её лица, и теперь его покрывает только лёгкий румянец. Глаза у неё светятся, и она с восторгом смотрит на Яна Андреевича, который продолжает умело танцевать.       Тополёвский-Пухов, выполняющий сегодня обязанности диджея, ничего не путает и в нужный момент резко обрывает танго, включая мелодию вальса. В тот же момент одиннадцатиклассники выходят на «сцену», окружая большим кругом Яна Андреевича и Аню, которые кружатся посередине. Всё внимание сосредоточено на центре, хотя там ничего интересного не происходит: они топчутся на месте, потому что историк умеет танцевать только танго. В самом конце Ян Андреевич отпускает свою партнёршу и галантно преподносит ей розу из своих зубов. Аня трепетно прижимает розу к груди и, задыхаясь, говорит:       — Ян Андреевич, это лучший танец в моей жизни!       — Я знаю, — довольно отвечает историк, но, когда ученица поспешно его обнимает, немного смущается и неловко бормочет: — Так, так, так... А я уж думал, приятных сюрпризов не будет...       Как только объятия прекращаются, учитель под бурные аплодисменты удивлённых зрителей растворяется в толпе и исчезает в неизвестном направлении.       — Не верю, — категорически заявляет Маргарита Сергеевна.       — Что? — рассеянно переспрашивает директор.       — Ян не станет помогать людям из добрых побуждений. Здесь есть подвох.       Алексей Владимирович снисходительно улыбается:       — По-моему, вам стоит больше доверять своему мужу.       Маргарита Сергеевна косится на него с непонятным выражением в глазах.       — По-моему, вам стоит меньше доверять моему мужу. Он слишком харизматичен.       На телефон директора приходит сообщение, и он поспешно достаёт его из кармана, в то время как завуч берёт ситуацию в свои руки и выступает с какой-то напутственной речью. Открыв и прочитав сообщение, Алексей Владимирович понимает, что у него дрожат руки. Маргарита Сергеевна без церемоний отбирает у него телефон.       Сообщения присылает, конечно же, Ян Андреевич. В первом содержится селфи историка рядом с ярко-красным мотоциклом Алексея Владимировича, причём на его пальцах висят ключи, а также подпись: «Я назову его Рэд». Во втором — тоже селфи историка, который уже сидит на мотоцикле в шлеме и показывает большой палец. К нему прилагается следующая подпись: «Лёха, ты же не против, если спаситель Последнего звонка ненадолго одолжит твой мотоцикл?» В третьем — голосовое сообщение, но ни у кого не возникает желания его прослушать.       Если вам интересно, как у Яна Андреевича оказываются ключи от мотоцикла, то это не секрет, мы вам расскажем. Дело в том, что историк заключил сделку со смышлёным первоклассником, пообещав ему нечто особенное, после того как тот принесёт для него ключи одного дяди. Первоклассник первоклассно справился с поручением. Потрепав волосы ребёнка, Ян Андреевич объявил:       — Ну что, малец, тебе пятёрка по истории.       — Но у нас ещё нет истории.       — На будущее, — подмигнул ему учитель, присвистнул и отправился спасать Последний звонок в корыстных целях.       После угона мотоцикла похититель бесследно пропадает, как ни ищут его по всему городу N, на пасеке и в пределах области. Дома он также не появляется, но Маргарита Сергеевна сохраняет удивительное спокойствие, утверждая, что и её непутёвый муж, и ярко-красный мотоцикл Алексея Владимировича вернутся; это вопрос времени. Утешения нисколько не утешают директора первой гимназии, только что вернувшегося из Австралии и сразу втянутого в маленькое приключение (злоключение). Впрочем, успокаивается он довольно быстро, надеясь, что Маргарита Сергеевна права, но выглядит унылым. А Маргарита Сергеевна знает, что права.       Спустя две недели после Последнего звонка наступает день Х — день экзамена по истории у одиннадцатиклассников, который должен принимать Ян Андреевич. Весь педагогический состав первой гимназии в замешательстве: как проводить экзамена без экзаменатора? Директор колеблется: отменить невозможно, но и провести также невозможно. Как быть? Неужели просить Елену Николаевну, ушедшую на пенсию, вернуться на несколько дней? Верх абсурда! Маргарита Сергеевна настаивает на том, чтобы экзамен провели; она уверена, что похититель появится именно сегодня, пусть даже с опозданием. Большая часть педагогического состава против; некоторые даже заявляют, что нужно уволить такого безответственного учителя, но директор всё-таки склоняется на сторону Маргариты Сергеевны.       Экзамен начинается в 9:00. Первая группа одиннадцатиклассников заходит в класс, и каждый рассаживается по одиночке, думая, что экзаменатор вот-вот явится. Ученики несколько удивлены тем, что в кабинете нет ни завуча, ни директора, которые должны присутствовать при проведении устного экзамена, но на смену удивлению быстро приходит радость: чем меньше преподавателей, тем спокойнее и свободнее дышится.       После того как проходит двадцать минут и в кабинете никто больше не появляется, ученики начинают волноваться. Тихончук, твёрдый двоечник, нервно ёрзает на стуле и раздражается:       — Я даже не могу завалить экзамен, потому что учителя ещё нет.       — Зачем ты это говоришь? — спокойно отвечает Акинин, круглый отличник. — Мы и так это видим.       — Просто акцентирую внимание, — огрызается двоечник и оборачивается к Неизвестному: — Слушай, он же твой куратор. Ты не знаешь, где он?       Николай слегка наклоняет голову:       — Достопочтенный Ян Андреевич не докладывают нам об их местоположении, хотя мы пользуемся их глубочайшим уважением.       — Так, уважаемый ты мой, отвечать будешь первым.       Все оборачиваются: на пороге кабинета стоит Ян Андреевич, в помятой одежде, со слегка заросшим лицом, припухшими глазами и, насколько можно понять, кем-то облитый полным ведром воды. Голос у него хриплый, низкий, как будто он круглосуточно на протяжении этих двух недель либо кричал, либо курил. Пройдя к своему кожаному креслу, он проваливается в него и блаженно прикрывает глаза. Выглядит он неважно.       Неизвестный качает головой и с сочувствием интересуется:       — Что за несчастье приключилось с вами по пути?       — Мы не видели вас с тех пор, — замечает Акинин, — как вы угнали мотоцикл директора. Вы же вернули его?       — Ты не представляешь, что со мной произошло, сынок, — хрипит Ян Андреевич и по мере рассказа медленно выпрямляется в кресле: — Я скрывался, как мог. Я жал на газ, но они меня догоняли. Пули свистели над моей головой. Я чуть не погиб дважды. Я оказался на краю обрыва и смело перепрыгнул его на своём верном скакуне. Рэд не подвёл меня. Блюстители закона были близко. Они всё наступали и наступали, и мне оставалось только...       — А если правду?       Историк пронизывает Акинина холодным взглядом и так же холодно отвечает:       — Если вы не верите в правду, то мне не о чем с вами разговаривать.       Он достаточно резко откатывается от стола, и ученики синхронно вздрагивают. Он роется в шкафчике за учительским столом, что-то бормоча, и морщит нос, приступая к осмотру ящиков стола. Заметив, что ученики удивлённо за ним наблюдают, Ян Андреевич воинственно объявляет:       — Билеты достаём, — на столе появляется вереница небольших листочков. — Ага!       Ученики испуганно подпрыгивают на своих местах после громкого возгласа учителя: он торжественно держит над головой фен, когда-то давно принесённый им из дома в гимназию, вспоминает, как когда-то использовал его в качестве микрофона, испытывает чувство ностальгии и вздыхает. Пока Ян Андреевич чуть ли не впервые в жизни использует фен по назначению, а одиннадцатиклассники думают над ответами, мы можем рассказать, что с ним происходило на протяжении двух недель после угона.       Историк без ума от трёх вещей: мультсериалов, мотоциклов и своей жены, — поэтому иногда (довольно часто) может совершать глупости во имя своей неистовой любви. Так произошло и в этот раз: с первого взгляда влюбившись в ярко-красный мотоцикл, уникальный по всем параметрам, он тут же решил заполучить его любой ценой.       После угона похититель восторженно колесил сначала по городу N, потом вокруг своей пасеки, после чего перешёл на масштабы всей области. Естественно, он делал остановки у своих друзей-байкеров, восхищавшихся, подобно ему, потрясающему мотоциклу, попавшему Профессору в руки. Ему было важно чувствовать выброс адреналина, переживать каждый миг езды, ощущать объятия ветра у себя на лице, любоваться огнями ночного города, слышать прекрасный рёв мотора где-то совсем рядом, гнать по пустой дороге, чувствуя себя повелителем не только ночи и этого маленького пространства, но и всего мира... Словом, даже в таком человеке, как Ян Андреевич, прячется маленький романтик.       Похититель очень бережно обращался с мотоциклом, ревностно оберегая его от непогоды и любых опасностей. Если бы на Рэде появилась хоть одна царапина, пусть даже незаметная, он бы себе этого не простил. В этом плане Алексей Владимирович мог быть спокоен. Всё произошло так, как предсказывала Маргарита Сергеевна. К слову, к моменту появления учителя на экзамене мотоцикл был возвращён своему законному владельцу.       Очень скоро Ян Андреевич заканчивает сушить волосы и прямо при учениках переодевается в сухую одежду, которую находит в одном из бездонных ящиков своего учительского стола. Хотя одежда помята сильнее, чем предыдущая, а волосы торчат в разные стороны, он выглядит намного лучше. Снова расположившись в кожаном кресле, он показывает, что время на подготовку вышло.       Когда Неизвестный поднимается со своего места, экзаменатор протестует:       — Не-не-не, даже не думай. Я не хочу слушать твои занудства. Я и так поставлю тебе 4.       — Но мы вожделеем 5!       — Господи, зачем ты использовал это слово? Вожделеет он... Ну садись, рассказывай.       Последние слова произнесены с неохотой, но Николая это не останавливает. Он садится за первую парту, напротив учительского стола, читает вопросы в билете и начинает хорошо рассказывать всю нужную информацию, не пропуская ни единой важной детали. Глаза историка медленно слипаются, и он широко зевает.       — Не-не-не, не это. Что-нибудь интересное.       — Но экзамен же по истории, — замечает Тихончук.       — Да, — соглашается экзаменатор, — пусть расскажет из истории.       — Но вы сами всё знаете, — возражает Акинин.       — Удиви меня, — обращаясь к Неизвестному, говорит Ян Андреевич, — и я поставлю тебе 5, которую ты вожделеешь, — и передёргивает плечами на последнем слове.       Задумавшись, ученик рассматривает висящие на стенах портреты исторических деятелей (в том числе портрет Яна Андреевича), недолго раздумывает над «чем-нибудь интересным» и начинает так:       — Сие произошло во времена отдалённой Первой с половиной мировой войны. Могучее татаро-яновское войско наступало. Мы играли с нашими премногоуважаемыми друзьями в бридж, когда на горизонте появилась низкая и полная фигура узурпатора. Его мерзкие усики нагоняли на нас тоску и приближали к бездне отчаяния, однако мужественный Николандр Третий, готовящийся воссесть на престол, не растерялся и промолвил: «Граждане! Неужели мы позволим злобному учи... военачальнику вступить на нашу землю? Я, то есть мы собственной персоной будем защищать наш народ — благородных никотистов! Уж ежели мы одолели злобного Ахмалеона, то и Чингисьяна разобьём! Так возьмём же наши мечи!..»       — Так, всё, — пытается остановить его Ян Андреевич, но поздно: разгорячённый собственной речью, Николай поднимается во весь рост и яростно жестикулирует.       — Засим вновь наступали ахматисты, приверженцы проклятого Ахмалеона, вечные враги прославленных никотистов, оставшиеся верными своему ничтожному вождю даже после разгрома. Тогда мы вновь промолвили: «Нам даже мечи не нужны, граждане! Мы сможем одолеть сей народ голыми руками! Я одержу победу в танце!»       Неизвестный останавливается, чтобы перевести дыхание, и опускается на стул.       — Ты, определённо, удивил меня, — бормочет историк.       — Тогда славься же, — снова подскакивает Николай, — великий Николандр Неизвенский!       — Пять! Пять! — хрипит экзаменатор, держа карандаши крестом. — Только уходи!       Немного успокоившись, Николандр Неизвенский забирает свои немногочисленные вещи, раскланивается и удаляется прочь, удовлетворённый полученной пятёркой по истории. Как только дверь за ним закрывается, Ян Андреевич хмыкает:       — Тьфу, пафос какой. Всем известно, что самым великим полководцем был Тамерьян.       Оставшиеся в кабинете ученики переглядываются, сомневаясь, что им выпадет такой же счастливый билет, как их однокашнику: Неизвестный владеет историей, как профессор, поэтому Ян Андреевич позволил ему так просто получить пятёрку. Того же нельзя сказать об остальных одиннадцатиклассниках...       — Ну, — улыбается экзаменатор, — кто следующий?

***

      Вечная проблема, с которой сталкиваются преподаватели в школе, — это тотальное нежелание учеников придерживаться официального стиля одежды. За это они готовы рвать и метать, хотя, впрочем, от этого мало толку: никто всерьёз не воспринимает их гнев. Он увеличивается в разы, когда подобное происходит во время важных праздников или мероприятий, как, например, Последний звонок, но больше всего они злятся, когда их не слушают выпускники или отличники; вы можете себе представить, что происходит, когда эти три фактора совпадают.       Глумов никогда не отличался покладистостью характера и безропотным послушанием. К этому привыкли все, кто его знает, но некоторые преподаватели настойчиво предпринимают попытки перевоспитать его или просто указать ему, как нужно поступать правильно. При этом они, естественно, не добиваются желаемого.       Сегодня происходит аналогичная ситуация: Максим, выпускник и отличник, приходит на Последний звонок, важный праздник, в рубашке в сине-красную клетку, но, слава богу, не в джинсах, а в чёрных брюках. Директора последнее, однако, мало волнует. Заметив инородный объект в толпе белых рубашек, женщина стремительно пробирается к нему. Инородный объект беседует с участниками команды десятой школы в ожидании Софьи Богдановны, которая должна появиться с минуты на минуту. Занятый общением, он замечает директора, только когда на него бросаются в атаку:       — Глумов! Почему рубашка не белая?       — Она внутри белая.       — Глумов!       Он, состроив страшную мину, начинает растёгивать рубашку и пританцовывать.       — Захар, — томным голосом зовёт он, — включите музыку. На этом можно прилично заработать.       Директор вздыхает, качает головой:       — Пожалуй, только психическое расстройство, — и отвлекается на другого преподавателя, с которым срочно нужно что-то обсудить.       — Ну вот, — следом вздыхает инородный объект, о котором уже забыли, — моё искусство не оценили.       Низовцев, как настоящий бизнесмен, начинает разрабатывать план, согласно которому можно в максимально сжатые сроки невиданно разбогатеть только на стриптизе Глумова. Майя вызывается продавать билеты. Начинающий стриптизёр ликует:       — Я горяч, как ведьма на костре.       Курчаев громко хмыкает:       — Скорее холоден, как сгоревшие угли.       — Ты просто не в состоянии оценить всю силу искусства. Майе вот нравится! Да и вы, в принципе, должны оценить, — обращается он к Сапфирову и Кукуяшному, многозначительно поведя бровями.       Брезгливо поморщившись, Валентин отходит от него на несколько шагов:       — Почему он такой ужасный? Фи! Может, он существует в противовес светлому лику нашего Президента?       — Максимушка, — ласково зовёт Марк, — застегни, пожалуйста, рубашечку: ты распугиваешь людей.       — А тебе, что, не нравится? — удивляется Глумов и снова поводит бровями, но на этот раз в сторону Курчаева и Сапфирова: — А, ну понятно почему. Эх, — добавляет он, застёгивая рубашку, — не дают порядочному человеку заработать.       Покосившись на стриптизёра, Низовцев тихо говорит с едва заметной угрозой:       — А кто сказал, что ты в доле?       — Жулик! — начинает орать на весь коридор Глумов, привлекая всеобщее внимание. — Проходимец! Негодяй! Сволочь!       — Закончил подбирать синонимы? — невозмутимо спрашивает Захар. — Их не продашь. А вот рубашки можно продать. Снимай.       — Опять? — ревёт Глумов. — Определитесь, чего вы хотите!       Как раз в это время появляется Софья Богдановна: именно она организовала в коридоре встречу со своими воспитанниками, чтобы обсудить некоторые моменты, касающиеся заключительного этапа на лучшую школу города, но немного опоздала из-за суеты перед Последним звонком. До начала праздника остаётся катастрофически мало времени, поэтому она говорит отрывистыми, сердитыми фразами:       — Вы что здесь устроили? Последний звонок! Живо на улицу!       Несмотря на взвинченное состояние куратора, Глумов не может отказать себе в удовольствии съязвить:       — Так в рубашке или без?       — Конечно, без! — возмущается Софья Богдановна. — Что за внешний вид? Марш переодеваться!       — А может, всё-таки стриптиз?       — Глумов!       — Эх, не любите вы меня, Софья Богдановна.       Куратор с ненавистью рычит, и Сапфиров спешит исправить ситуацию, несмотря на своё презрение к инородному объекту:       — Пойдёмте, душечка, я вас переодену.       Курчаев с изумлением смотрит на своего верного помощника, в верности которого сейчас приходится сомневаться.       — Э-э-э, а вот этого не надо, — протестует Глумов, пока его подхватывают с обеих сторон Валентин и Марк и куда-то уводят. — Я не готов участвовать в ваших шалостях, мальчики. Не прикасайтесь ко мне своими грязными руками! Караул! Я жертва произвола!       Никто не обращает внимания на голос вопиющего в школе, потому что все уже давно привыкли ко всякого рода ЧП, ставшим в десятой школе нормой. Тем более кричит Глумов. Тем более ни директор, ни Софья Богдановна, ни другие участники команды не вмешиваются в происходящее, а значит, всё в порядке. Только два человека не согласны с последним выводом: собственно жертва произвола и светлый лик Президента, который сейчас выглядит прямо противоположным — мрачнее тучи.       Достоинство Президента оскорблено, и никто не может за него отомстить, потому что его соратники жестоко предали его, бросив в ужасающую пустоту одиночества и отсутствия модной одежды! Его прекрасные костюмы будет носить Глумов! Какая низость! Какое святотатство! Какое унижение! Разве теперь он, Ярослав Курчаев, достоин быть Президентом? Нет! Всё кончено! Столько лет перечёркнуто всего лишь одной минутой, одной репликой!       И Ярослав вот-вот готов пустить слезу из-за подобных размышлений.       Тем временем Сапфиров и Кукуяшный приводят сопротивляющегося Глумова на второй этаж и останавливаются вместе с ним напротив одной из дверей. Модник настроен решительно. Он собирается преобразить Глумова, втайне считая его своим подопытным кроликом, своей куклой, с которой можно делать всё что угодно (в отношении одежды, конечно). Марком же движет не столько решительность, сколько любопытство.       — Максимушка, пройди в гримёрочку.       — А ничего, — морщится Глумов, — что ваша гримёрка — это чулан уборщицы? — но тем не менее с опаской приоткрывает дверь и заглядывает внутрь.       Ничего не видно. В каморку не попадает ни один луч света, в воздухе кружит пыль, к тому же в ней нет окон, а справа от Глумова вырисовывается непонятный силуэт, похожий на человека. Жертва произвола открывает дверь немного шире и принимает непонятный силуэт за уборщицу, решив спастись если не сопротивлением, то хотя бы шутками.       — Здравствуйте, тётя Зина, — с ироническими нотками в голосе произносит Максим и кланяется. — Видите, она до сих пор здесь, — продолжает он, пока Валентин и Марк молча вталкивают его внутрь. — А вдруг она умерла? Я не хочу сидеть рядом с трупом!       Преимущество на стороне Сапфирова и Кукуяшного. Сопротивляться бесполезно. Шутки не помогают. Глумов оказывается в тесном чулане, в котором почему-то не включают свет, и тут же чувствует, как с него начинают стаскивать одежду.       — Почему вы меня раздеваете? Я сам могу! Заха-а-а-а-а-а-а-ар, музыку!       На первом этаже включается музыка, которую смутно можно расслышать и в чулане. Марк удивляется:       — Как это, Максимушка?       — Магия фанфикшена, здесь всё возможно, — ворчит Глумов и, откашлявшись, снова берётся за старое: — Марк, а куда ты там полез своими шаловливыми ручонками? Деньги вперёд!       Слышно, как в темноте грустно вздыхает Кукуяшный. С не менее грустной интонацией он обращается к своему сообщнику, и нам даже кажется, будто в его голосе слышится небльшая надежда на положительный ответ:       — Валентинюшенька, можно его убить?       Ему отвечает не менее грустный голос:       — К сожалению, нельзя, милуша...       — У-у-у, кажется, я здесь лишний, — вклинивается в реплику Сапфирова Глумов.       — ..., он нам нужен, — с мрачной решимостью заканчивает Валентин.       — Так, стоп. Мне это уже не нравится. Помогите!       Но никто не поможет. Сообщники делают своё дело, в то время как Глумову приходится смириться со своим положением. Изредка можно услышать его недовольное ворчание. Отчасти благодаря этому ворчанию их находит Курчаев, который, страдая от предательства своих соратников, не меньше страдает от любопытства. Убедившись в том, что сообщники и жертва произвола находятся в чулане уборщицы, он останавливается около двери и молча прислушивается.       Ничего не происходит. До слуха Президента доносятся едва различимые звуки, которые невозможно охарактеризовать. Курчаев становится ближе к двери.       — Это что, кружева? — жалуется Глумов.       — Это манжеты, дорогуша, — поучает его Валентин.       — Они мне не нравятся, — категорически заявляет подопытный. — Я стал похож на мою бабушку. А меня даже нет в её завещании.       — И почему я не удивлён, милочка?       Это уже чересчур. Ярослав врывается в чулан, широко распахивая дверь, пропуская внутрь свет и тем самым заставляя всех троих поморщиться и прикрыть глаза. Курчаев надменно спрашивает, выпрямившись и задрав подбородок:       — Почему Президент не в курсе, что здесь происходит?       — Глумов сопротивляется своему преображению, Ярослав Геннадьевич, — морщится Сапфиров, прикрывая глаза ладонью, — и совершенно напрасно. Теперь, — обращаясь к подопытному, с гордостью заявляет Валентин, — вы стали меньше похожи на... на... на... Вы стали больше похожи на приличного человека.       Превратившись за несколько секунд в элегантно одетого китайца, Максим с непонятным выражением рассматривает своё одеяние (иначе сказать невозможно).       — Почему я завёрнут, как рождественский подарок?       Снова вмешивается Курчаев:       — Это что, манжеты?       — Вот-вот, я о том же, — поддакивает Глумов.       — Валентин, как ты мог? — со слезами на глазах вздыхает Президент. — Мои манжеты!       Сапфиров фыркает и, привыкнув к свету, прямо смотрит в лицо своему обвинителю:       — Стиль нужно привевать каждому.       Президент враждебно парирует:       — Но некоторым он просто не к лицу.       Пока происходит эта перепалка, Кукуяшный, снова движимый любопытством, близоруко щурясь, рассматривает уборщицу. Тётя Зина не шевелится, не дышит, ничего не произносит и никак не реагирует на проникших в её каморку подростков. Как изначально сказал Глумов, она похожа на труп. Марку становится не по себе. Он делает несколько шагов назад, врезается спиной в Максима и робко произносит:       — Глумушка, мне кажется, ты был прав. Она не дышит.       Сапфиров и Глумов замирают, переглядываясь. Марк прячется за спину элегантно одетого китайца и дрожит от страха. Сапфиров громко глотает. Курчаев с непониманием смотрит на каждого, приподнимает одну бровь и оборачивается к тёте Зине. Быстро осмотрев «труп», он закатывает глаза:       — Дурики, это же манекен.       Валентин хватается за сердце и ахает.       — Ярослав Геннадьевич! Как вы можете осквернять свою речь такими словами?       Ярослав обиженно фыркает, скрещивая руки на груди.       — Вы же оскверняете элемент президентского гардероба, одевая его на... на... на Глумова.       — Вот не нравится мне, что вы недоговариваете! — возмущается Глумов, обиженно топая ногой, как маленький ребёнок.       Никого не удивляет, что в каморке уборщицы находится манекен.       Марк кое-как находит свои очки, которые снял прежде, чем войти в тёмный пыльный чулан. Он робко выглядывает из-за плеча Глумова и своими глазами убеждается в том, что перед ним действительно манекен, но страх его не покидает. Он не менее робко приближается к манекену и осторожно прикасается пальцем к его щеке. Манекен — надо же! — не шевелится, и Марк с облегчением выдыхает, хотя до конца не может унять дрожь.       Разбираясь с манекеном, Кукуяшный пропускает ссору между Курчаевым и Сапфировым. Глумов, скучающе подперев кулаком подбородок и усевшись на какой-то ящик, тоскливо вздыхает, слушая нисколько не интересную ссору. Ему хочется поскорее выйти из душного, пыльного чулана, но Курчаев, оккупировав проход, не даёт никому ни выйти, ни зайти. Когда Марк снова прячется за спину Глумова, он даже не шутит по этому поводу. Вместо этого он громко зевает и принимает то же положение.       — Ну и отлично! — кричит Ярослав. — Всё кончено!       — Прекрасно! — задыхается Валентин, обмахиваясь шарфиком.       Президент громко хлопает дверью, прежде чем уйти. Каморка уборщицы погружается во мрак. Глумов кашляет и флегматично замечает:       — Не волнуйся, Сапфиров, у тебя есть запасной вариант.       Мы уверены, что в любой другой ситуации Глумов повёл бы бровями в сторону Марка. Возможно, он делает это даже сейчас.       — Неблагодарный, — фыркает Сапфиров, открывая дверь и в очередной раз превращая своего подопытного в китайца. — Я всё для него делал, всё! Марк, мы снова убедились, что не стоит связываться с президентами. Все они одинаковые.       Все трое выходят из чулана и спокойно закрывают за собой дверь.       — Самовлюблённые, — поддакивает Глумов.       — Да, — твёрдо соглашается Сапфиров, по-прежнему обмахиваясь шарфиком.       — Надменные.       — Да.       — Высокомерные.       — Да.       — Эгоистичные.       — Сущая правда.       — К тому же геи, — ни с того ни с сего ляпает Глумов, пока они спускаются по лестнице на первый этаж, и доблавляет с подлой улыбочкой, явно надеясь на бурную реакцию: — Совсем как ты.       — Совершенно верно, — так же твёрдо соглашается Сапфиров, и мы не можем утверждать, что в этот момент его мысли заняты чем-то другим.       — А... — начинает Глумов и осекается: такого он явно не ожидал.       Больше они не разговаривают. Сапфиров возмущённо обмахивается шарфиком, видимо думая о неблагодарном Президенте. Марк слишком напуган только что случившимся в чулане и со страхом оглядывается по сторонам, рассчитывая, видимо, на то, что манекен будет его преследовать. Глумов озадачен неожиданным ответом Сапфирова и постоянно косится в его сторону.       На первом этаже пусто. Во дворе десятой школы уже идёт Последний звонок, и слышно, как директор что-то объявляет по микрофону. Скоро эта речь сменяется музыкой. Марк подходит к окну, немного отодвигает тюль и смотрит поверх голов первоклассников на танцующих восьмиклассниц, а сам думает о манекенах, которые будут преследовать его до конца жизни. Сапфиров и Глумов останавливаются напротив большого зеркала. Оба с гордостью рассматривают новый образ Максима, который вертится у зеркала.       Кажется, ещё чуть-чуть — и с губ Глумова сорвутся слова благодарности, но вдруг на весь коридор раздаётся пронзительное «шо». Максим и Валентин оборачиваются: Холодова, удивлённо раскрыв рот, пялится на странного подростка, не сразу признавая в нём Глумова. Потерев глаза кулаками, она удивляется ещё больше:       — Шо? Шо это такое? Ты напялил на себя школьную гардину, шо ли?       Глумов моментально приосанивается. Он поднимает указательный палец левой руки вверх:       — Это...       Сапфиров хватается за сердце и ахает, готовый к очередному оскорблению в свой адрес. Марк быстро к нему подходит и поддерживает его за локоть.       — ... винтаж. Ты ничего не понимаешь, женщина.       Блестящие глаза модника, направленные на Глумова, светятся безграничным уважением.       — А под рубашкой шо? — недоверчиво спрашивает Холодова, неуверенно приближаясь к преобразившемуся остряку.       — Мощный пресс.       Ваня громко, искренне, приятно смеётся, запрокинув голову назад и обнажив зубы. Кукуяшный, Сапфиров и Глумов засматриваются на неё, невольно спрашивая себя, видели ли они когда-нибудь её смеющейся.       — Хо-хо-хо. Так уж и мощный, так уж и пресс.       Лукавый тон Холодовой заставляет Глумова очнуться. Он становится похожим на гуся, выпячивает грудь и напрягает пресс.       — А ты вообще не модная.       У Сапфирова вот-вот случится настоящий инфаркт. Он всё ещё хватается за сердце, которое в действительности покалывает, и ахает, и стонет, и держится за испуганного Кукуяшного, который шепчет:       — Сапфирчик, дыши.       — Сделай ему искусственное дыхание, — язвит Глумов направо и поворачивается налево, к Холодовой, чтобы съязвить ещё и в эту сторону, но она хладнокровно бросает:       — Чудовище, — и проходит мимо него, всё-таки собираясь попасть на Последний звонок.       Выглянув из рюкзака, на обидчика своей любимой хозяйки воинственно рычит Мэй.       — Эй! — кричит ей вслед Глумов. — Это вообще-то моя кошка!       — Ноу, ноу лонгэр (Нет, уже нет), — хитро улыбается Ваня, открывает большую деревянную дверь, впуская в школу звуки музыки, и выходит на улицу.       Снова становится относительно тихо и пусто. Хмыкнув каким-то своим мыслям, Глумов случайно бросает взгляд на умирающего Сапфирова, которого Марк вынужден был посадить на лавочку. Максим показательно крутится у зеркала, вызывая очередную волну вздохов, ахов и стонов умирающего модника, и делает вывод:       — Да, я великолепен.       — Глумов! — над самым ухом раздаётся яростный голос Софьи Богдановны.       — Да что? — ревёт Глумов и резко оборачивается. — Я же ничего не сделал!       — Правильно, — спокойно отвечает куратор и тут же срывается: — Почему ты ничего не сделал? Ты, Сапфиров и Кукуяшный должны быть на Последнем звонке двадцать минут назад! Немедленно на улицу!       — Вот так всегда, — театрально вздыхает Глумов, готовый начать очередную язвительную речь, но грозный взгляд Софьи Богдановны останавливает даже такого безбашенного остряка, как он: она сегодня явно не в духе, поэтому лучше не рисковать.       Подростки выходят на улицу, а куратор вспоминает, кого она ещё не видела в школьном дворе. Уверенно кивнув, она направляется на поиски оставшихся трёх учеников: Громовой, Курчаева и Низовцева, причём Александру, насколько она помнит, сегодня в школе не было видно. Не будь Софья Богдановна сегодня такой взбудораженной, она, может быть, почувствовала бы беспокойство, но сейчас её мысли перескакивают с одной на другую слишком быстро, совсем как её ноги по ступенькам.       Дождавшись, пока куратор скроется на лестнице и коридор окончательно опустеет, Курчаев выходит из-за угла и приближается к зеркалу. Несколько минут он рассматривает своё отражение: строгий мужской костюм, начищенные лакированные ботинки, элегантная бабочка, немного растрёпанные волосы, злые глаза. Вспомнив, как на этом самом месте недавно вертелся Глумов, Ярослав начинает его пародировать, делая невероятные пируэты у зеркала.       — О мои манжеты! О мои драгоценные манжеты! — злобно кривляется он. — О Валентин, ты такой молодец! О Валентин, спасибо тебе огромное за твою прекрасную работу! О мои новые манжеты! Это же винтаж! Как они прекрасны! О! О! О!       Внезапно Курчаев останавливается, окидывает свои манжеты пристальным взглядом и шепчет:       — Они само совершенство. Я само совершенство! Да, Яруся, ты молодец. Ты роскошен.       Он любуется своим отражением в зеркале и поворачивается то в одну, то в другую сторону, как будто прямо сейчас у него проходит фотосессия. Удовлетворённо кивнув головой и решительным жестом поправив волосы, он на весь коридор восклицает:       — Да! Я идеален!       Возле лестницы что-то падает, и слышится испуганный голос:       — О фунты стерлингов! Что случилось?       Низовцев поднимает упавший на пол телефон (между прочим, это старая модель Nokia, которую все считают давно вымершей) и с беспокойством осматривает пол в поиске трещин или вмятин. Не заметив никаких повреждений, он облегчённо выдыхает, но сразу вспоминает крик Курчаева и с новым беспокойством набрасывается на него с вопросами:       — Что такое? Доллар ещё поднялся? Мировая биржа рухнула? Ваня вышла замуж за Глумова? Нет, я знаю,— в ужасе шепчет Захар. — Доллар не поднялся. Он упал!       Бизнесмен хватает свою Nokia, быстро набирает чей-то номер и скрывается за углом.       — Поднялся уровень красоты в этой школе, — самодовольно объявляет Курчаев в пустом коридоре и подмигивает своему отражению.       Посмотрев на наручные часы, он кивает, крутится ещё несколько минут у зеркала, поправляет бабочку, снова приглаживает волосы, хлопает руками по костюму, чтобы убрать с него пылинки, и подходит ко входной двери. На улице чей-то голос, явно принадлежащий ученику, делает в микрофон небольшое объявление. Затем на несколько секунд воцаряется тишина, вслед за которой раздаются первые аккорды знакомой песни. Это «The Greatest Show»*.       Сделав глубокий вдох, Ярослав улыбается:       — Встречайте своего Президента, — и выходит на улицу.