Найди меня, если сможешь

POV Тайлер Людям свойственно ошибаться. Ведь ошибки — это признак того, что ты не закончился, что ты жив. Так или иначе, совершая ошибки, мы стремимся больше их не повторять, а поэтому любыми путями избегаем повторного столкновения с ними. Это неправильно. Избегая чего-то, что сделало тебе худо в прошлом, ты ненароком можешь пропустить что-то важное в будущем. Упал с велосипеда в детстве? Решил, что больше никогда в жизни не сядешь на двухколесный? Кажется, это совершенно не важная информация, которая абсолютно никак не пересекается с реальной жизнью, но в итоге: ты пропустил прекрасный закат, который открывается у велосипедной дорожки на берегу реки; судьбоносную встречу с кем-то особенным и счастливую жизнь, овеянную свежим ветерком и вечерними прогулками вместе с тем самым «кем-то особенным», которого ты пропустил из-за собственных страхов и неуверенности в себе. А все почему? Потому что в детстве ты гнался наперегонки с соседским мальчиком и проиграл, ибо велосипедная цепь не вовремя слетела… Ты не можешь отнекиваться от чего-то, что действительно важно в этой гребаной жизни, аргументируя это тем забавным фактом, что, якобы, у тебя «слетела цепь». Цепь-то слетела, но не велосипедная, а эмоциональная. Ты раздавлен и убит. Но пока не физически, а лишь морально. Хотя… ощущения такие, словно твое тело тебе не принадлежит вовсе, и ты уже даже не уверен, что действительно существуешь во времени. Все слишком пространственно и неестественно, что, кажется, вот-вот и перед глазами всплывет белый экран и какой-нибудь бородатый мужик в роли Бога (или кого попроще) начнет свою речь о том, каким ты был хорошим человеком (даже в том случае, если человек ты говно) и как жаль, что ты несвоевременно скончался. Но ты не скончался. Ты жив. И прямо сейчас открываешь глаза и видишь не белый экран, а сероватый потолок больничной палаты. Он стал мне настолько родным, что осознание действительности пришло ко мне лишь в тот момент, как только аппарат для отслеживания работы сердца начал беспорядочно пикать, от чего у меня вдруг проснулась жуткая ноющая боль, которая пробегалась абсолютно по всему телу. Через какое-то время дверь со скрипом открылась и в комнату кто-то влетел. Я все еще не понимал, что происходит, однако постепенно начинал чувствовать пальцы на ногах и мурашки, атаковавшие их. — Мистер Джозеф, — ласковый женский голос прозвенел в комнате, — если вы меня слышите, моргните два раза. Моргнул два раза. Но не по просьбе, а от того, что глаза сильно слезились. Все еще пытаясь бороться с сильной сонливостью, которая, буквально, в любой момент могла меня победить, и с усиливающейся болью, я громко сглотнул, хотя в горле было подобие Сахары. Медсестра быстро всполошилась и уже через минуту безуспешно пыталась напоить меня из трубочки до тех пор, когда в палату не вошел главврач и отругал беспечную за «неправильный подход и незнание ситуации». — Мистер Джозеф, — начал было он, присев на стул рядом с автоматизированной кроватью, на которой мертвенно лежал я, — вы находитесь в центральной больнице Далласа. Пожалуйста, не беспокойтесь, — врач взглянул на кардиограф и вновь перевел взгляд на меня. — Сейчас ваше здоровье полностью под нашим контролем. Я уверяю, что совсем скоро вы пойдете на поправку, а пока отдыхайте. Врач встал и, подойдя к испуганной и все еще сконфуженно улыбающейся медсестре, прошептал ей на ухо что-то типа «три кубика мексидола» и, перед тем как покинуть палату, вновь обратился ко мне: — На данном этапе лечения ваше тело все еще не слушается вашего мозга, поэтому не переживайте, что некоторое время вам будет сложно свыкнуться с этим. Через несколько дней это пройдет. «Очень заманчиво», — пробежалось в моем сознании, которое, к удивлению, почти прояснилось. Однако я не почувствовал, как медсестра вколола мне лекарство, — чувства все еще притуплялись, но пульсирующая боль постепенно сходили на нет. И я уснул. А когда проснулся, мне доходчиво объяснили, что я пробыл в коме шестеро суток.

***

Когда ты чего-то искренне ждешь, оно не всегда случается, хотя, люди говорят, «главное верить». Я заручился этими словами и стал верить. В себя. Хотя это получалось не всегда, я не переставал верить, надеялся, что вот-вот и все то, что мы все пережили за этот год, наконец забудется… Однако у всего есть последствия. Поглаживая мягкие волосы Джоша, который уютно расположил свою голову у меня на коленях и, кажется, уснул, хотя сидя на деревянном стуле это сложно, я уже какое-то время слушал его ритмичное дыхание. Он часто навещал меня в больнице, хотя был немногословен: держался скованно и редко оставался дольше, чем на десять минут, что очень меня настораживало, ведь наши разговоры сошли практически на нет, изредка размениваясь обычными «привет» и «до встречи». Однако сегодня, в неприятно снежную погоду, Джош, кажется, впервые за все время, что я нахожусь здесь, улыбнулся сразу, как только вошел в палату и встретился с моими глазами. Он послушно прошел к окну, раскрыл шторы так, что дневной свет стал попадать в сероватую комнату, в которой я обитал уже порядка месяца. Может быть то, что зима постепенно подходила к концу, послужило отпускным механизмом, благодаря которому Джош наконец оттаял: он еще раз широко улыбнулся и сел на свое привычное место напротив меня, неосознанно потянулся к моей руке и взял мою ладонь в свою. Приятное тепло и позабытое тепло его тела. Я совру, что не заулыбался в ответ, заразившись той атмосферой, которая пришла вместе с Джошем, ведь, смотря на счастливого парня, я не мог не стать тоже счастливым. — Я рад тебя видеть, — выдавил из себя я, немного заикаясь. Щеки Дана моментально порозовели, и я невзначай вспомнил, как сильно он смущался, когда я первым брал его за руку во время прогулок. — Я рад, что ты вернулся, Тай, — многозначительно прошептал он. Робкая улыбка тут же слетела с его лица и, кажется, растворилась навсегда, так что мне оставалось лишь запомнить ее и восстанавливать в памяти каждый раз, когда мне снова захочется ею насладиться. — Джош… Я никуда не уходил, — пытаясь разбавить настораживающе-неловкую атмосферу, чуть погодя ответил я, когда Джош, пересилив себя и свою откуда-то появившуюся стеснительность забрался на мою койку и прилег у края. Я еще какое-то время наблюдал за его плавными движениями: он несмело поглаживал мою руку и не решался что-либо сказать. Видимо, моих слов было достаточно для того, чтобы образовавшиеся между нами барьеры вновь пропали. Поэтому мне оставалось лишь наслаждаться тишиной, которая за несколько недель стала для меня привычным явлением, и не думать о том, что совсем скоро я вновь останусь один, как только Джош уйдет. Совсем скоро мне начало казаться, что еще немного я и засну: мне было тепло и приятно, за окном начинался снегопад, такой редкий для наших широт, а мужчина, которого я люблю, прямо сейчас обнимал меня и, кажется, тоже начинал засыпать. Но это только казалось, ибо вскоре Джош, устало проведя тыльной стороной ладони по моей щеке, заставил меня встрепенуться. Я не хотел, чтобы он уходил. Только не сейчас, когда я начал вновь привыкать к его присутствию в своей жизни. Но он не планировал покидать меня, что я понял из его застенчивой и в то же время беспокойной полуулыбке. Он еще раз прикоснулся к моей щеке и, буквально, пододвинулся ко мне настолько близко, насколько позволяла довольно узкая кровать и соображения совести (моя недавняя операция на селезенке), а затем, словно пытаясь вымолить что-то, взволнованно произнес: — Прости меня… — За что? — не понимаю почему, но на глаза начали набегать слезы. Слышать эти слова от Джоша, глаза которого, кажется, тоже были уже на мокром месте, было не столько неожиданно, сколько больно и невыносимо. Я чувствовал себя уязвимо и виновато, поэтому не понимал, что несу и почему прямо сейчас закусил губу, чтобы сдержать крик. — За то что, — я чувствовал, как Джоша трясло: ему очень тяжело давались эти слова, а мне, наверное, еще более тяжело было их слушать, — разрушил твою жизнь. — Ты не разрушил мою жизнь, — улыбнувшись сквозь слезы, внезапно (планомерно) обрушившиеся из глаз, простонал я и потянулся к руке Джоша, а он, в свою очередь, уткнулся в мое плечо, — идиот… Моментально влажность в больничной палате номер двадцать три повысилась, потому что мое плечо намокло от слез Джоша, а я, уже не сдерживая себя и свои эмоции, прошептал:  — Ты стал моей жизнью.

***

Чувство вины разъедает тебя изнутри: начинает с головы и заканчивает сердцем. Ты жалок, и твоя жизнь не стоит и ломаного гроша: ты уже давно не подросток, но так и не оправдал ожидания родителей, не работаешь на работе мечты, — у тебя нет мечты, — не обзавелся семьей и в конечном счете, по канону, не вырастил сына и не посадил дерево, не говоря уже о «построил дом». Говоря об обязательствах и доме… У меня больше нет ни того, ни другого, однако я все еще не могу сказать, что я свободен, что я могу улететь. Мой дом сгорел, а вместе с ним и несколько месяцев жизни, которые я жил, — пытался жить, — по-новому, не так, как раньше. Хотя я и не особо любил то место, где мне приходилось обитать, от мыслей о том, что все разрушено, у меня по-прежнему пробегалась дрожь по телу… Вместе с обвалившейся крышей этого старого домишки разрушилась и моя связь с людьми, которые просто так, не требуя ничего взамен, помогали мне обжиться в новых стенах. Казалось бы, мне нечего было терять, но это не так. Даже один единственный человек, который так или иначе оказался в моей жизни и каким бы то ни было образом оставил о себе приятные воспоминания, не может просто так исчезнуть. Ведь так? Люди приходят и уходят, а воспоминания о них остаются. Так почему все те силуэты, иногда всплывающие в моей памяти, постепенно отдаляются, уходят и растворяются?.. Они боятся? Почему? «Я рассадник неудач», — эти мысли постоянно кружат в моей голове. Однако забыть о них на какое-то время помогает сознание, которые твердит мне, что контролировать абсолютно все никому не подвластно. С какой-то стороны это так, но смириться с тем, куда завел меня и близких мне людей мой эгоистичный поступок, я пока не в силах. И смогу ли пережить это?.. Забыть?.. Отвлекаясь от навязчивых мыслей, я ненароком возвращаюсь в реальность, которая, кажется, решила сыграть со всеми нами злую шутку: именно по моей вине Алекс борется за свою жизнь уже третьи сутки, а Джош настолько бледный, что его кожа, кажется, просвечивает, когда на неё попадает солнечный свет. Не говоря уже об бедной Элисон, которая не отходит от реанимации ни на шаг, хотя и понимает, что большие нагрузки плохо сказываются не только на ее здоровье, но и на здоровье малыша. Раньше она хотела назвать его Джошуа.

***

Несколькими неделями ранее. Около часа ночи. В районе центрального парка разгорелся крупный пожар, который охватил уже два дома и плавно перешел на детскую площадку. В доме, который был первым охвачен пламенем, еще немного и обвалится крыша. Расплавленный профнастил стекает по стенам, — в воздухе, помимо запаха гари, витает режущий ноздри смрад паленого пластика. Выехала уже пятая пожарная машина, — принято было вызвать подкрепление из Далласа. Огонь постепенно разрастается, однако очевидцы утверждают, что в первом доме находится человек. Как выяснилось в ходе расследования: этот ненормальный и есть поджигатель. Он с восьмьюдесятью пятью процентами обгорания тела был доставлен в городскую больницу Гарленда, а по истечении двух дней в состоянии искусственной комы был вывезен в Даллас. Сейчас молодой человек борется за свою жизнь, — его жизнедеятельность поддерживается благодаря аппарату искусственной вентиляции легких… Никаких обнадеживающих предсказаний у врачей нет… А поэтому: — П-почему… он? — от безысходности закрыв лицо ладонями, пробубнила Элли. — Почему?.. — На все воля Божья, — ответила ей женщина, сидящая напротив. — Если что-то и случается, значит, так надо… — Это несправедливо, — продолжила девушка, проигнорировав слова незнакомки. — Он не должен был… — слезы, словно по команде, покатились из ее глаз, а затем, дрожащим голосом она воскликнула: — Ненавижу! — Дорогая, — мягко произнесла женщина и, озадаченно поглядывая по сторонам, пересела на диван к Элисон, — я знаю, каково это: видеть, как тяжело приходится родному человеку, и не иметь возможность помочь ему, — она начала поглаживать девушку по голове, а та, пытаясь перестать плакать, прикусила губу. — Если хочется плакать — плачь, — добавила неожиданная собеседница. — Нельзя держать все в себе, — она робко улыбнулась и, притянув рыдающую уже взахлеб девушку в свои объятия, явно намекая, добавила: — Я вижу, что сейчас тебе нужно думать не только о себе… Кажется, именно в тот день малыш в животе Эллисон впервые дал о себе знать: легонько толкнулся, а впоследствии несмотря ни на что заставил плакать свою маму не от обиды и боли как раньше, а от счастья. Он, хотя еще и не был полноценным человек, но словно понимал, что его матери сейчас нужна поддержка настолько сильно, как никогда раньше. — Он, кажется, шевелится, — вздрогнув от неожиданности, Элли, словно по старой привычке, уложила ладони на живот и мягко улыбнулась, хотя улыбаться, кажется, было совершенно неуместно. — Шевелится, — лучезарная, но уставшая и измотанная улыбка на лице девушки выдавала ее с поличным. Женщина, сидевшая рядом и некогда успокаивающая ее, также дружелюбно улыбнулась и похлопала по плечу: — Он должен гордиться своей мамой, потому что она сильная, — она снова улыбнулась и, прежде чем уйти, сказала: — Маленький Тед* вырастет хорошим человеком благодаря тебе. — Его отец будет гордиться им, — гордо заявила Элисон. Через две недели было принято решение отключить Алекса от аппарата поддержания жизнедеятельности.

***

Страховки, выплаченной мне за сгоревший дом, едва хватило на оплату лечения, поэтому, как только меня выписали из больницы, я перебрался к Джошу. Оставшиеся деньги я вложил на достойные похороны Алекса, на которые так и не смог попасть. Чувство вины сжирало меня изнутри, и мне казалось, что вот-вот и я растворюсь под тяжестью груза, который упал на мои плечи. Но так или иначе, каждый в какой-то степени виноват, и сейчас, когда уже все кончено, рыться в прошлом не имеет абсолютно никакого значения: что было, то было. Главное — закончилось. Было решено, что дело по поджогу и «похождения Клода» следует объединить и направить на дальнейшее расследование в вышестоящие органы. Мои дневники и все те улики, которые мне удалось собрать за несколько месяцев, изъяли, а мою кандидатуру в дальнейшем стали рассматривать в качестве лейтенанта. Через два месяца состоялся суд, в котором Джош выступил как свидетель, а я и Элли — как потерпевшие. Адвокатам удалось доказать невиновность Алекса, хотя поначалу это казалось невозможным. Собранной мною информации оказалось достаточным для того, что списать все те убийства на Клода. Итого: пять душ, которые безвременно покинули этот мир из-за эгоизма и расточительности одного психопата, стали, наконец, чисты и свободны. Дело по поджогу также было приписано Клоду и списано на его «манипуляторские способности», благодаря которым тот, предположительно, убедил растерянного Александра Муна совершить поджог моего дома, чтобы, якобы, стереть, а точнее превратить в пепел не только меня, но и ту информацию, которую я успел собрать на него к моменту моего спланированного похищения: боясь за жизнь Элли и их малыша, Алекс пошел на отчаянный шаг, однако выдержать напряжения не смог и, поддавшись эмоциям, решил закончить все на том, что зашел в горящий дом. Это страх?.. Или отчаяние?.. Мы уже никогда не узнаем об этом, однако, память о благородном поступке нашего друга, мужа и отца навсегда останется в наших сердцах точно так же, как и память о том, через что нам пришлось пройти для того, чтобы стать счастливыми.