i found a way to reappear

Жизнь Чеён поделилась на две части: дни она проводила, ухаживая за больной девушкой, а затем допоздна вместе с Пассакорном пыталась выяснить, что за сила забросила её в прошлое и, самое главное, как ей теперь вернуться назад. Чеён очень мало спала, и хотя во время обучения на медицинском факультете она к такому привыкла, ей с каждым днём становилось всё хуже. Под глазами появились отёки, лицо осунулось, губы побледнели. При этом она ни на секунду не задумалась о том, чтобы передать свои обязанности кому-нибудь другому. Пассакорн удалил большую часть слуг из дома, чтобы сократить расходы семьи, но кое-кто ещё оставался, да и Пакпао могла бы перебороть свой страх перед болезнью и поухаживать за дочерью. Несколько раз Пассакорн робко предлагал Чеён сменить её, и всякий раз она отказывала. Она делала для своей пациентки соки и заваривала чай с мятой — Пранприя попробовала его впервые в жизни и долго плевалась, но под строгим надзором доктора послушно выпивала чашечку. — Это чуть облегчит боль, — уговаривала Чеён, и Пранприя делала глоток за глотком, морщась и шипя, как маленький рассерженный зверёк. После этого она обычно съедала немного салата с базиликом (базилика в нём было больше, чем чего-либо другого) и снова укладывалась на плоскую подушку, принималась разглядывать потолок. — Спой мне песню, — однажды попросила она, когда Чеён почти что задремала в своём кресле. — А? — Чеён с трудом вернулась в реальный мир, потерявшись в своих тяжёлых и ярких грёзах о доме, Дженни и Джису, родных. — У меня голоса нет. — Ты ведь разговариваешь, — хитро сощурилась Пранприя. — Значит, есть, не обманешь. Спой мне какую-нибудь песню о твоей родине. Мне нравится, как звучит ваш язык. Чеён вздохнула. Дженни и Джису никогда не удавалось уговорить её хотя бы на одну песню — она слишком стеснялась петь в их присутствии. Ким & Ким обычно так расходились в караоке, что всё вокруг буквально плавилось, а недостаток вокального мастерства они покрывали впечатляющей артистичностью, которой, как считала Чеён, она сама не обладала. — Пожалуйста, — протянула Пранприя жалобным голосом. — Иначе не буду больше пить твой ужасный ттчай. — Чай, — рассеянно поправила её Чеён, пытаясь вспомнить какую-нибудь достаточно мелодичную и несложную песню. Спустя пару минут её губы сами собой зашевелились, и она затянула «Ариран»* — сразу с припева, поскольку первый куплет давно уже стёрся из её памяти. — О чём это? — тихонько спросила Пранприя, и Чеён задумалась. О любви? О дороге? О доме? Слишком много чувств было вложено в эти простые строки, и только теперь она сполна ощущала их истинное значение. — Это песня девушки, любимый человек которой отправился в путь через перевал Ариран. В Кор… в Чосоне она очень известна. — Научишь меня ей? — Пранприя легла на живот и подтянулась ближе к Чеён так, что оказалась прямо подле её ног. — Я хочу знать текст. — Зачем тебе? — усмехнулась Чеён. После её-то исполнения «Ариран» должен был показаться просто отвратительной песней, которую точно не захочется запоминать и воспроизводить снова. — Чтобы я могла её петь, когда Рози отправится в далёкий путь домой, — прошептала Пранприя и опустила задрожавший подбородок. Удивлённая, Чеён хотела было спуститься с кресла и присесть рядом, но девушка ей не позволила: она крепко обхватила Чеён за лодыжки и не отпускала. Раны на ступнях уже почти затянулись, но все ещё причиняли дискомфорт, поэтому Чеён поморщилась, когда Пранприя придавила её ноги к полу. — Я хочу поцеловать их, — вдруг сказала она громко, подняв голову — в её глазах блестели слёзы. — Хочу поцеловать эти ноги! Они так пострадали из-за меня! Щёки Чеён моментально залились ярким румянцем. Ситуация была ужасно неловкой, но что пугало Чеён больше всего, так это нежелание останавливаться. Ей вовсе не хотелось встать и выйти из комнаты, остановить эту безумную девчонку, лежавшую перед ней и отругать её за непотребное поведение. — Это не твоя вина, — ласково проговорила Чеён. — Перестань плакать, иначе никогда не поправишься. — Я и так хорошо себя чувствую! — капризным тоном сказала Пранприя. — Я выгляжу лучше тебя вообще-то. В её словах действительно была доля правды и немалая. В то время, как изнурённая бессонными ночами и бесконечными переживаниями Чеён таяла на глазах, Пранприя набиралась сил и шла на поправку. Прошло уже две недели с тех пор, как за лечение дочери астронома взялась Странница из другого мира — так её называли слуги, распространившие слух о появлении Чеён далеко за пределы дома Пассакорна. — Но ты всё ещё слаба, — Чеён всё-таки нашла способ освободиться от крепких объятий, потому она опустилась на колени и легонько толкнула Пранприю, чтобы та вернулась под одеяло. — Ты же не хочешь, чтобы моя работа пропала зря? Эти слова магически подействовали на девушку. Она забралась в кровать и даже прикрыла глаза, видимо, собираясь поспать. — Только не уходи, пока я не усну, — попросила она. Чеён согласилась: разве хоть раз она покинула комнату, когда Пранприя ещё бодрствовала? Нет, да и ей вовсе не хотелось этого делать, поэтому она сидела в кресле до тих пор, пока не услышала, что дыхание девушки выровнялось. Пассакорн предположил, что комета высвободила достаточное количество энергии для путешествия во времени, и для того, чтобы перебросить Чеён обратно, нужен источник такой же силы. — Но как мы знаем, в следующий раз она вернётся к Земле только через сто двадцать один год, — Пассакорн горестно развёл руками. Чеён задумалась о том, что труды астронома, очевидно, окажутся потеряны, ибо по данным Макнота никаких наблюдений в XIX веке зафиксировано не было. Ей вдруг стало обидно за этого невысокого, стремительно лысеющего старичка со смешными усами, и она пообещала себе, что попытается добиться для него справедливости, если всё-таки когда-нибудь попадёт домой. — Я должен придумать что-нибудь другое, но в голову ничего не лезет, — Пассакорн выглядел виноватым, и Чеён поспешила его успокоить. Разумеется, ему некогда было сосредотачиваться на её проблемах — атмосфера в Бангкоке накалялась с каждым днём. Больше всего забот, конечно, легло на плечи военных, но и Пассакорну, как приближённому ко двору, доставалось сполна. Король постоянно пребывал в дурном настроении, и это не могло не отражаться на его высокопоставленных подданных. — Пассакорн сегодня не придёт домой, — сказала в один вечер Пакпао. — Его Величество плохо спали последние ночи и изволили смотреть на звёзды, вместо того, чтобы тратить время на пустое лежание в кровати. Не желала тратить время и Пранприя, которая, едва поправившись, стала проводить большую часть времени на улице. Она то и дело прогуливалась под окном кабинета Пассакорна, в котором Чеён часто сидела за толстыми научными трудами — хозяин дома любезно предоставил их для изучения, — и иногда стучала в окошко, чтобы затем, заливаясь громким смехом, убежать. Иногда она едва слышно прокрадывалась в кабинет, чтобы обнять Чеён сзади или закрыть ей глаза. От девушки всегда пахло фруктами и чем-то немного горьковатым, вроде древесной коры, точнее Чеён не могла определить. — Угадай, кто это? — спрашивала Пранприя. Хотя кроме неё никто не занимался подобным, и вопрос сам по себе был лишён смысла, Чеён всё равно делала вид, что долго раздумывает, прежде чем ответить. Когда она наконец «угадывала», то её вознаграждали невесомым поцелуем в кончик носа, и чем дальше, тем больше Чеён свыкалась с собственным желанием продолжить этот поцелуй. Из её памяти постепенно уходило ненавистное круглое лицо Бэ Хёну, его черты становились зыбкими, размытыми, и она, сколько ни пыталась, не могла припомнить, какого цвета линзы он любил носить. Он ушёл и из снов, превратившись в едва различимую тень, колыхавшуюся на заднем плане. В ту ночь, когда Пассакорн отсутствовал, Чеён вдруг решила отдохнуть и хотя бы ненадолго перестать рыться в огромных книгах в поисках нужного ей ответа. Она пошла спать раньше, чем обычно, хотя знала, что уснуть ей вряд ли удастся. Помимо всего прочего, ей не давали покоя косые взгляды слуг, которые то и дело приходилось ловить на себе. Она не могла понять, что они болтают, отвернувшись и прикрыв рты передниками, но прекрасно видела, с какой яростью на это реагирует Пранприя. Однажды Чеён даже пришлось стать свидетельницей того, как девушка отвесила пощёчину одной из служанок и громко отчитывала её в течение нескольких минут. Из всей этой тирады Чеён поняла лишь фразы «твой грязный язык» и «я обязана ей жизнью». Служанка выглядела очень виноватой, но стоило ей снова столкнуться с гостьей, как она посмотрела на неё с презрением, будто готова была плюнуть ей в лицо. Чеён могла понять причины такого недоверия и неприязни, но смириться с этим ей было тяжело. Конечно, она была здесь чужой, но изо всех сил старалась соответствовать окружающему миру и не доставлять никому забот, не переставая искать способ поскорее вернуться домой. С этими назойливыми и беспокойными мыслями она крутилась в кровати, переворачиваясь с одного бока на другой и шурша одеялом. Увлечённая размышлениями, она и не заметила, как дверь в комнату осторожно отворилась, и внутрь вместе с тусклыми лучами света от горевшей в коридоре свечи скользнула Пранприя. Когда она оказалась в кровати, Чеён как раз повернулась в её сторону: глаза расширились от ужаса, и она почти что закричала, но Пранприя зашипела, призывая её замолчать. — Тише, Рози, поднимешь весь дом, — прошептала она и ладонью зажала рот девушки. Чеён метнула на неё яростный взгляд, который в полумраке можно было только почувствовать. — Что ты здесь делаешь? — спросила шёпотом Чеён, едва Пранприя опустила руку. — Кто тебе разрешил сюда зайти? — Я в этом доме хозяйка, если ты ещё не забыла, — Пранприя легонько щёлкнула Чеён по носу, отчего та схватила и крепко сжала её запястье. — Не сердись. Мне было просто страшно спать одной. Когда отца нет дома, это слишком опасно. Особенно в такие времена. Чеён только недовольно вздохнула, однако на самом деле она была рада, что Пранприя пришла к ней. Чувство необоснованной тревоги и дискомфорта притупилось, и Чеён непроизвольно подвинулась ближе к своей ночной посетительнице — так близко, что, казалось, начала ощущать тепло её тела. — Скоро будет дождь, — Пранприя нашла руку Чеён и положила себе на лицо. — Ты боишься грозы? — В ней нет ничего страшного, — ответила Чеён и осторожно погладила щёку девушки, спустившись к подбородку. Она замерла на секунду, ожидая того, что Пранприя будет возражать, но она молчала и только часто-часто дышала. Осмелев, Чеён коснулась ямочки над верхней губой, а потом и самой губы, такой мягкой и горячей… — Всего лишь природное явление. Мы в безопасности. — Моя бабушка погибла во время грозы, — жалобно протянула Пранприя. Чеён принялась извиняться и даже почти отдёрнула руку, но Пранприя её остановила. — Но ты уже спасла меня один раз, спасёшь и сейчас. — Это вышло совсем случайно, — Чеён вдруг поняла, что её собственный пульс участился, и кровь прихлынула к щекам. У неё чуть закружилась голова, и она, не отдавая себе отчёта в происходящем, забросила ногу на ногу Пранприи, почувствовав её гладкую и тёплую кожу своей. Пранприя подалась вперёд, и их губы почти что соприкоснулись. — Что…что происходит? — спросила, прерывисто дыша Чеён. — Я не понимаю. — Разве нужно понимать? — Пранприя широко улыбнулась и кончиком языка дотронулась до верхней губы Чеён. — Скучно жить, всё понимая. Пальма за окном, постоянно шуршавшая широкими листьями, теперь шумела ещё громче, склоняясь под натиском штормового ветра. В стекло ударились первые капли дождя и меньше минуты спустя, когда они забарабанили со всей силы, две силуэта на кровати вдруг сплелись в один — тёмный, жаркий, полный неистовой энергии, как и разыгрывавшаяся на улице гроза. Чеён не заметила, как Пранприя в одно мгновение оказалась сверху и села, зажав её коленями. Когда она торопливо снимала ночную рубашку, то случайно задела заколку, и её густые длинные волосы рассыпались по плечам. — Чёрт, — выругалась Пранприя. — Так совсем неудобно. — Всё в порядке, — пробормотала зачарованная Чеён. За три с лишним недели она не раз видела девушку обнажённой, но её сердце по-прежнему продолжало бешено колотиться, а во рту всё пересыхало. — Ты выглядишь так…потрясающе. Последнее слово она произнесла на корейском, но Пранприя поняла её, ни на секунду не задумавшись. В этот момент они говорили на одном языке, какие бы слова они ни использовали — их дыхание, их движения, робкие прикосновения, с каждой минутой становившиеся всё более жадными и торопливыми. — Подожди, — попросила Чеён прерывающимся голосом. — Я совсем не знаю, что нужно делать. Я никогда не… Пранприя издала полусмешок-полустон и даже не подумала останавливаться. Она целовала плоский живот Чеён, спускаясь всё ниже и ниже. — Ну же, Рози, — нетерпеливо проговорила она. Чеён напряглась, приподнявшись на локтях: она крепко свела вместе ноги и смотрела на Пранприю расширившимися от возбуждения и страха глазами. — Милая, я не сделаю тебе плохо. Чеён нахмурилась и закусила нижнюю губу. В памяти вдруг всплыло лицо Бэ Хёну, когда-то такое любимое, а теперь ненавистное, причиняющее боль, заставляющее её бояться сделать какой-бы то ни было шаг навстречу манящему новому чувству. — Забудь, — прошептала Пранприя, её губы вдруг снова оказалось рядом с губами Чеён. — Не позволяй ничему тяготить тебя. Будь со мной. Сейчас здесь есть только ты и я. Чеён потянулась к ней и поцеловала в лоб, вдохнув мягкий аромат масел, которыми девушка, очевидно, натёрла всё тело перед ночным визитом. — Я не боюсь, — прошептала она. — Я хочу быть твоей. Пожалуйста, позаботься о мне. Пранприя провела пальцем по её губам, и Чеён схватила его, чуть прикусив за кончик. Девушки одновременно смущённо хихикнули и прижались друг к другу, как будто желая согреться. Пранприя теперь никуда не торопилась, а плавно, дразняще целовала и ласкала языком каждую чувствительную точку тела Чеён, будь то мочка уха или ложбинка между грудей. Чеён наконец сумела расслабиться и полностью отдалась любящим рукам и губам девушки. — Всё в порядке? — спрашивала Пранприя. — Тебе нравится? Чеён быстро-быстро кивала и запускала пальцы в волосы Пранприи. Когда та вдруг замирала или замедляла чуть темп, Чеён чуть приподнималась и разочарованно выдыхала. — Быстрее, — просила она. — Пожалуйста, милая… Пранприя улыбалась и облизывала блестевшие губы. Вкус, остававшийся на них, казался ей слаще любого фрукта, который она когда-либо пробовала в своей жизни. — Я люблю тебя, Рози-из-другого-мира, — шептала она, пока Чеён не слышала. — Я хочу всегда быть с тобой. Удар молнии разрезал пополам иссиня-чёрные небеса, и последовавшие за ним раскаты грома заглушили громкий стон Чеён. — Окно! — вдруг крикнула она по-корейски: из головы вылетели абсолютно все тайские и английские слова. — Пан-Пан, окно! Пранприя расхохоталась над её перепуганным лицом, но послушно бросилась к распахнувшемуся окну, впустившему в комнату холодный ветер и косой ливень. — Да ты вся промокла, — Чеён поспешила накрыть её одеялом, но дрожавшая Пранприя отбросила его. — Хочу, чтобы ты меня грела, — заявила она и нырнула в открывшиеся для неё объятья. — Пан-пан? Что за имя такое странное? — Я…Не знаю, — Чеён стыдливо спрятала лицо. — Просто вырвалось. — Мне нравится. Это лучше моего домашнего имени. — Домашнего имени? — Это секрет. Никому нельзя знать. — У меня есть способ заставить тебя говорить, — теперь уже Чеён оказалась сверху и обняла лицо Пранприи ладонями. — Ты точно не сможешь устоять.