i found a way to reappear

Июль начался с массовых забастовок китайских рабочих: Пакпао утверждала, что их доконала изнуряющая жара, и Чеён не могла не согласиться с таким мнением. Люди стервенели от невыносимо тяжёлой, практически неоплачиваемой работы, и поднимавшаяся до тридцати пяти градусов в тени температура воздуха добивала их, толкая на решительные меры. Чеён попыталась рассказать Пассакорну о пользе профсоюзов и необходимости прислушиваться к их мнению, но прогрессивный и образованный учёный занимал довольно консервативную позицию в отношении китайцев — для него они были не более, чем рабы-чужеземцы. Когда две крупнейшие рисорушки* Бангкока были разрушены, и на их развалинах, а также на третьей, ещё остававшейся целой, рабочие устроили баррикады, Пассакорн умчался туда, вызвавшись добровольцем в войско усмирения. — Они тоже люди, — хмурилась Чеён. Как-то ночью она по просьбе служанки осмотрела одного из рабочих, которому на производстве повредило руку, и до сих пор с содроганием вспоминала загноившуюся рану. Китайцы не имели права ни на отпуск, ни на медицинскую помощь, и он продолжал обрабатывать рис, пока рука совсем не опухла и не потеряла всякую подвижность. Ещё чуть-чуть, и пришлось бы проводить ампутацию, но Чеён успела кое-как прочистить и обработать рану. Пранприя, не согласившаяся отпустить её на такое опасное занятие в одиночку, едва сдерживала тошноту, наблюдая, как Чеён пытается облегчить бедняге страдания и спасти его от неминуемой гибели. — Рано или поздно, это станет понятно всем, — Пранприя говорила виновато, и Чеён приобняла её и поцеловала в ухо. — Хорошо, что тебе уже понятно, — промурлыкала Чеён, запуская руку под рубашку девушки. Пранприя ойкнула и легонько ударила её по пальцам. — Не здесь, глупая, — прошептала она. — Я хотела тебе кое-что предложить. — Закрыться в кабинете? — Чеён приподнялась, но Пранприя жестом попросила её вернуться. Они сидели под небольшим деревцем за оградой дома, и Чеён читала вслух книгу по анатомии, а Пранприя, смеясь, поправляла её ошибки. — Давай посадим вместе дерево? — Чеён подняла взгляд на девушку и поняла, что та говорит совершенно серьёзно. — Как символ. Как память. Эти слова словно вернули Чеён в чувство. Последнюю неделю она вела себя слишком легкомысленно, почти позабыв о том, что жила в мире, которому не принадлежала и из которого рано или поздно должна была уйти, несмотря на то, что её здесь держало. Несмотря на любовь к сиамской девушке по имени Пранприя, которой не повезло родиться в девятнадцатом веке. — Эй! — Пранприя испуганно принялась вытирать большим пальцем, а потом и всей ладонью крупные слёзы, катившиеся по щекам Чеён. — Прости, я не хотела тебя обидеть! Никаких деревьев, я обещаю. Чеён поймала её руку губами и поцеловала. — Мы посадим манго, Пан-Пан. Пусть оно растёт годами, даёт плоды и тень. «И давай встретимся под ним через сто двадцать лет», — почти сказала она, но не решилась, испугавшись, что после такого разрыдается и не сможет прийти в себя слишком долго. — За ними слишком сложно ухаживать, госпожа, — протянула служанка, недовольно глядя на Пранприю, с детским любопытством рассматривавшую небольшой холмик земли во дворе. — И скорее всего, оно у вас не взойдёт. Пранприя отмахнулась от неё, как от насекомого, и подозвала Чеён. Та подошла робкими шагами, стараясь держаться на расстоянии от разгневанной и сдерживавшейся из последних сил, чтобы не высказать свое мнение насчет происходящего, служанки. — Смотри, какая прелесть, — они одновременно протянули руки вперёд, и их пальцы соприкоснулись. — Я люблю тебя, Рози. — Чеён. Меня зовут Чеён, я хочу, чтобы ты знала это. Сзади раздалось раздражённое фырканье. В груди Чеён вдруг колыхнулось какое-то странное чувство: похоже было, будто кто-то ударил в гонг, и тугие звуковые волны разошлись по всему телу, причиняя тупую боль. — Чеён? Рози? Что с тобой? — Ты не слышишь? — звук стал приближаться, и теперь было понятно, что дело далеко не в каких-то выдуманных ощущениях. — Наверное, просто ветер, — протянула Пранприя, но не поверила сама себе и приобняла Чеён за плечи, словно собираясь её от чего-то защитить. Шум приближался, вскоре показался и его источник: Пассакорн в запахнутой кое-как рубашке и два солдата с винтовками наготове. — Пранприя, отойди в сторону, — Пассакорн согнулся, пытаясь восстановить дыхание. — Отпусти её и отодвинься, прошу тебя. — Что происходит, отец? — Пранприя так сильно вцепилась в руку Чеён, что та чуть не взвыла от боли. — Зачем они здесь? Один из них словно дожидался этого вопроса: получив его, он просиял, вытянулся во весь рост и громко отчеканил: — Рози из Чосона, приписанная к дому Пассакорна, обвиняется в преступлении против Его Королевского Величества, в пособничестве мятежникам и медицинской поддержке митингующих! Приказано немедленно заключить под стражу! Пассакорн в несколько шагов покрыл расстояние, отделявшее его от дочери и лихорадочно забормотал: — Пранприя, мне стоило слишком многого выручить тебя, прошу, дай им спокойно забрать её, и тогда нас не тронут. Девушка смотрела на него непонимающим, невидящим, почти что стеклянным взглядом. Казалось, что отец говорит с ней на каком-то другом языке, с которым ей не приходилось сталкиваться ни разу в жизни. — Пранприя! — прорычал он. Чеён попыталась высвободиться сама, и в тот же миг Пассакорн размахнулся и ударил дочь по щеке — от неожиданности девушка охнула и отпустила руку Чеён. Чеён сделала шаг вперед и вытянула руки, показывая, что не собирается сопротивляться. На неё не надели никаких стесняющих движение приспособлений, а просто встали по обеим сторонам от неё и указали путь. — Чеён! — крикнула Пранприя и бросилась к ней, но была остановлена Пассакорном. — Она ни в чём не виновата, отпустите её, чёртовы… Пассакорн успел зажать ей рот, пока ругательства ещё не вырвались наружу. Один солдат усмехнулся и приказал Чеён двигаться быстрее. Она успела бросить последний взгляд назад, а затем зашагала прочь, пытаясь поспеть за длинноногими стражниками. В её голове успела мелькнуть только мысль о том, что перед своей глупой гибелью она хотя бы посадила дерево. С приговором тянуть не стали: девятьсот мятежников и Чеён вместе с ними были преданы суду особого трибунала, который постановил казнить всех на главной площади Бангкока в течение двух недель. Палачи трудились почти без отдыха, сменяясь через сутки, и запах крови доносился до тюрьмы, где Чеён для её же безопасности содержалась в отдельной камере. Смешная мера предосторожности, учитывая, что через несколько дней ей предстояло умереть, но она была благодарна и за это. Рабочие из соседних камер постоянно свистели и подзывали её, показывая непотребные жесты, и Чеён порадовалась, что ей никогда в жизни не приходилось учить китайский язык. Один раз к ней пришла Пакпао: тщательно укрывшаяся под несколькими слоями одежды, ярко накрасившаяся и заколовшая волосы так, чтобы её тяжело было узнать. — Мне очень жаль, Рози, — шептала она, гладя узницу по руке. — Кто-то из слуг донёс на тебя. Нам ни за что не очиститься от тяжести этого поступка. Пассакорн… Он должен был спасти Пранприю. Кроме неё у нас никого нет. Чеён молчала. Ей было физически тяжело говорить: казалось, будто в горле встал твёрдый ком, который невозможно ни проглотить, ни выплюнуть. — Пранприя… Просила передать тебе это, — на ладони Пакпао лежала манговая косточка. Почему-то Чеён была уверена, что это была косточка от того самого манго, который они с Пан-Пан съели в последнее утро вместе. — Она совсем не хочет разговаривать с отцом. Я не знаю, что будет дальше. Чеён знала. — Не пускайте её на казнь, — хрипло попросила она. — Не дайте ей увидеть это. Утром к ней зашёл лама — ещё одна привилегия, которой не было у остальных осуждённых. Она не исповедовала буддизм, но поговорила со святым отцом и покорно выслушала его слова успокоения. — В следующей жизни тебе дадут шанс исправиться, — сказал он, и Чеён подумала, что это-то как раз и был её второй шанс. Удалось ли ей изменить что-то в лучшую сторону, она не смела предполагать, лишь была благодарна за то, что ей удалось спасти хотя бы одну жизнь. Жизнь, казавшуюся сейчас самой драгоценной на свете. Идти по улице, вытоптанной сотнями арестантов, которые уже наверняка ожидали перерождения в приёмной Будды, было невыносимо. На этот раз Чеён не позволили передвигаться без кандалов, и уже через несколько шагов она почувствовала на себе всю их тяжесть. Мягкий полуистёртый подклад совсем не помогал, и ржавый металл в кровь раздирал кожу, как бы осторожно Чеён ни пыталась двигаться. Стоило ей замедлиться, как её ткнули в спину прикладом: сзади шли остальные мятежники, и она задерживала всю колонну. Метров за двести до площади воздух стал невыносимо тяжёлым, и Чеён почти перестала дышать. Она делала короткие глотки, судорожно пытаясь задержать хоть сколько-нибудь кислорода в лёгких, но тщетно — густой запах крови и пота отбивал всякое желание делать вдох. Девушка неосознанно потянулась к носу, чтобы зажать его, но ей помешали кандалы, и в тот момент, должно быть, она наконец вышла из своеобразного транса, в котором находилась с момента ареста, и полностью прочувствовала своё положение. Манговая косточка, которую она сжимала в правой руке, впилась в кожу, разрывая её. Слёзы оставляли грязные дорожки на её ввалившихся щеках, но её это не беспокоило. Она шла, считая шаги, пока не упёрлась босыми ногами в небольшую платформу, где её уже ждал усталый палач. — Подгоните этих свиней, у нас ещё две партии на сегодня! — раздался чей-то голос. Чеён не стала поднимать голову, чтобы не увидеть говорившего. Ей вообще хотелось, чтобы лица вокруг превратились в мазки белой краски на белом холсте, и все зеваки, пришедшие развлечь себя, глядя на чужую гибель, слились с воздухом. В таком случае, она могла бы притвориться, что всё происходит понарошку. Но, разумеется, все её чувства до предела обострились, и реальность происходящего выжигала её изнутри. Когда она поднималась, то споткнулась и едва не упала. Палач поддержал её и поставил прямо. В его красных из-за полопавшихся сосудов глазах Чеён прочитала тот же самый страх и отвращение, что были у всех арестантов и, должно быть, у неё самой. — Спасибо, — вдруг пробормотала она, и он, дёрнув головой, отвернулся. Толпа заревела, требуя продолжения. Зачитывавший один и тот же приговор уже сотню раз глашатай вновь принялся запинающимся языком декламировать речь, которая оставалась единственным препятствием между мятежниками и смертью. Чеён подняла голову, хотя и не хотела этого делать. Одеревеневшая от шока, она сама не сразу поняла, что ищет среди людей ту, которую попросила уберечь и не пускать на казнь. — Пранприя, — её губы шевелились, беспрестанно повторяя драгоценное имя. — Пан-Пан, милая. Позволь последний раз взглянуть на тебя… Тяжёлая рука опустилась ей на плечи, в то время, как вторая указала на подставку. Чеён лихорадочно поворачивала голову из стороны в сторону и кляла себя за то, что попросила Пакпао не отпускать Пранприю на казнь. Она не могла расстаться с жизнью, не увидев девушку хотя бы на секунду. Небо вдруг расчертила яркая вспышка, заставившая толпу испуганно отступить от платформы на несколько шагов. Тонкий одинокий силуэт, однако, остался стоять на месте, и Чеён, у которой всё плыло перед глазами, с надеждой всмотрелась в него, пока палач отвлёкся на необычное явление. Человек напротив отбросил с лица капюшон, и Чеён едва не вскрикнула с облегчением. На неё большими глазами, полными слёз, смотрела Пранприя. Она что-то говорила — конечно, звуку в такой шумной толпе невозможно было добраться до платформы, но Чеён в нём и не нуждалась. К тому времени, когда холодные руки завязали на глазах непроницаемую повязку, она уже не нуждалась и в зрении. Её память навеки запечатлела всё, что было нужно. Потому, когда острие топора опустилось ей на шею, Чеён уже не слышала ни криков толпы, ни каких-либо других звуков. Она смотрела на любимое лицо и на губы, которые шептали одно и то же: — Я люблю тебя, Чеён. Топор глухо ударился о подставку, и Пранприя, изо всех сил зажимавшая рот двумя ладонями, громко закричала. Манговая косточка выпала на платформу и, глухо стукнувшись об неё, укатилась на землю.