Единожды ступив на этот путь...

Мария Саввишна Перчикова, худая бесцветная женщина лет сорока, смотрела на барышню и молодого полицейского усталыми равнодушными глазами. — Не видала я её, вот вам крест, не видала… — голос её был уныл и безнадёжен. — И раньше говорила, и теперь скажу, господа полицейские — не видала я эту бабу скаженную. Только со спины и мельком… — Значит, что-то вы всё же видели! — воскликнула Анна. Её поражало равнодушие и упрямство женщины. — Она была вашей подругой! Неужели вы не хотите нам помочь в раскрытии убийства? Они с Коробейниковым нашли кастеляншу в номерах за работой — та раскладывала на кушетке в маленьком подсобном помещении выстиранные и выглаженные, но всё равно не блещущие белизной и свежестью полотенца. Говорить здесь с полицейскими Марья Саввишна не захотела и предложила выйти на улицу и устроиться на лавочке в небольшом скверике напротив гостиницы. Теперь Анна и помощник Штольмана горячо убеждали женщину помочь следствию, а она стояла на своём и не желала ничего рассказывать. Постепенно сгущались летние сумерки. Воздух стал прохладнее, запахло цветами с ближайшей клумбы и зелёной свежестью, той, которой пахнут лишь тёплые летние вечера. — Она-то умерла, — безнадёжно махнула рукой Перчикова в ответ на слова Анны, — да я ещё жива. И жить хочу, хоть жизнь моя не больно-то завидная. За Васенькой скоро должен был её друг милый приехать, который с каторги бежал. Я ещё с молодых лет их знаю, и Вассу, и его. Он разбираться не будет. Всех порешит, кто хоть раз рядом с ней прошёл. — Игнат Жулан? — спросил Коробейников и усмехнулся. — Не приедет он. Нет больше Жулана. — Как нет? — удивилась Анна. — Откуда такие новости? Перчикова лишь подняла на Антона Андреевича удивлённые глаза, но промолчала. — Сегодня донесение пришло. Из Горно-Зерентуйской каторжной тюрьмы. Аккурат, когда мы на задержание собирались, Анна Викторовна. Так вот. Игнат всегда и во всём привык считать себя главарём. От своих подельников не терпел никаких возражений, на расправу был скор и жесток. А на каторге сцепился с одним важняком. Тот, видать, был такого же крутого нрава и уступать ни в чём не желал. И нашла коса на камень. Да только тому повезло, а Игнату нет. Так что, Мария Саввишна, нечего вам бояться. Нет его больше. — Вот оно как, — грустно покачала головой Перчикова. — Не любила я тебя, Игнатка, да смерти тебе вовсе не желала. Царствие тебе небесное, — она перекрестилась. — А ведь Васса знала об этом, — сказала Анна, немного подумав. — Она сама пришла ко мне и сама просила найти её убийц, но потом потеряла всякий интерес к поискам. Я думаю, они встретились. И для неё всё земное стало совершенно неважным. Они оба были великие грешники, но в той жизни нашли друг друга, потому что любили, — Анна вздохнула. — А вы и правда, барышня, из этих будете? Из духовидцев? Я про вас слышала. Да не верила только. Мало ли о чём бабы на базаре сплетничают, — поинтересовалась кастелянша. — Правда, — серьёзно ответила медиум. — И всё равно, — упрямо поджала губы кастелянша. — Не Игнатка, так эти меня прикончат, если узнают, что я вам что-то рассказала. — Если бы не Анна Викторовна, мы бы до сих пор не знали, кто её убил, — заметил Коробейников. — А теперь двое убийц нами арестованы. Осталось лишь найти третьего из шайки, ту самую женщину. Так что вам совершенно нечего бояться. Мы её тут же схватим, и вы сможете забыть обо всей этой истории. — Подумайте лучше о том, — рассудительно заметила девушка, — что, оставляя её на свободе, вы рискуете. А помогая нам, наоборот, ограждаете себя от всех возможных последствий. — Да я правда ничего не видала. Ну почти! — вскричала Перчикова и осеклась, боясь, что на них начнут обращать внимание прохожие. — Ну не молчите, госпожа Перчикова! — Коробейников начал терять терпение. — Сказали «А», говорите «Б». — Эх, была не была, — отчаянно тряхнула головой кастелянша. — Сами увидите, что толку от меня будет мало. Дело было так. Зазвала я Васеньку к себе в гости. Я знала о её бедственном положении, о том, что осталась она совсем без содержания, а привыкла при этом к красивым нарядам и жизни на широкую ногу. Жалела я её очень. Вот и придумала помочь ей, если не деньгами, так барахлишком кое-каким. У нас номера не из богатых, но всякие люди бывают. Такое бывало, что и купец остановится, и дамочка из губернского города, если скуповаты. А среди постояльцев и такие безалаберные попадаются — то платочек забудут, то перчатки, то зонтик, то мешочек ситцевый для одежды. А в хозяйстве, сами знаете, всё может пригодиться. Вот я всё это собирала и Васеньке передавала. Она и таким крохам была рада, бедняжка. А тут намедни одна барыня целое платье у нас бросила. Да не забыла, а именно бросила — в комок смяла и прямо в лицо горничной так и запустила. А дело в том было, что Клавка, гладильщица, чуть-чуть у подола то платье утюгом прижгла. Самую малость, если не знать, то и не заметишь. Платье вроде бы и скромное, серенькое такое, с кружевным воротничком, но сшито умело и со вкусом. А барыня с характером попалась. На следующий день съехала и в книге посетителей кляузу оставила. Ну, наш хозяин только посмеялся, а платье позволил кому-нибудь из нас себе взять. Вот я и попросила у горничной его для подруги. Она девка добрая, отдала. Пришла ко мне Васенька, позвала я её в свою каморку на первом этаже, мы посидели, выпили винца чуть-чуть, потом я говорю: «Посиди, подожди, сейчас я тебе подарочек сделаю». И ушла. Как назло, меня хозяин задержал. Пристал с расспросами. Доложи, мол, немедленно, какая у нас убыль в этом месяце в белье и прочих постельных принадлежностях. А то я, мол, через день человека в соседний уезд на мануфактуру посылаю, может, чего и закупим. А эту троицу я заметила, когда на второй этаж поднималась, а они как раз входили. И номер свой дежурному назвали — я ещё подумала, что рядом с моей каморкой комнатушка. В том крыле номера самые дешёвые, окна выходят на глухую стену, а под окнами кусты, все в грязи и отбросах, сроду там не убирал никто. Один из тех троих был небольшого роста, вертлявый такой, остролицый. Второй — здоровяк, что-то серое на нём было. А баба как раз отвернулась к входной двери, будто проверяла, не видел ли кто, как они заходят. Я так думаю, что сидели они, эти убийцы, у Вассы за стеночкой и дела свои чёрные обсуждали. А стенки-то тонкие, хлипкие, вот она и услышала что-то, что никому знать не полагалось. И, наверное, бедная, чем-то себя выдала. То ли вздохнула громко, то ли кашлянула, то ли уронила что-то. Тут-то они, не будь дураками, её и взяли. А я, как меня хозяин отпустил, иду по коридору, хорошо, что дорожка ковровая шаги глушит, хоть и потёртая, да пока ещё мягкая. И слышу, в их номере возня какая-то. «Давай в окно», — сказал кто-то из них. А другой в ответ: «Вот сука, и откуда она на нашу голову свалилась!» Тут первый опять: «Не рассуждай. От тела избавься». А тот отвечает: «Да не вопрос. Только серёжки у ней в ушах уж больно привлекательные. Пожалуй, возьму себе. Ей-то они уже без надобности». А потом шорох такой, будто что-то тяжёлое из окна выкинули, а оно на кусты под окном приземлилось… Я и не помню, как ноги оттуда унесла. И с тех пор никому ничего не сказала, потому как боялась. Васеньку уже не вернёшь, а мне рисковать совсем не хотелось. Меньше знаешь — крепче спишь. А тела под окном потом не было, я выглядывала, проверяла. Наверняка унесли и спрятали так, что не найти уже. — А женщина всё это время молчала? Они к ней не обращались, не называли её хоть как-нибудь? — спросил Коробейников. — Нет. Ничего о ней я не знаю. Видите, мало я вам пользы принесла. — Ну почему же, — вежливо ответил Антон Андреевич. — Любые сведения могут пригодиться, причём в самый неожиданный момент. Благодарим вас, госпожа Перчикова. Если вам нечего более добавить… — Нечего, мои хорошие, нечего, — горько усмехнулась Мария Саввишна. — Эх, Васса, Васса… В то самое время, когда Анна Викторовна и Коробейников беседовали с госпожой Перчиковой, Штольман в компании полицмейстера допрашивал главного злодея — губернского секретаря Полозкова. Вернее, бывшего секретаря. Вина его была доказана, отпираться было бессмысленно. Нос Гавриила Акимовича был синим и распухшим — кулак господина Планка точно попал в цель. Но, тем не менее, этот нос был сейчас высокомерно задран вверх, а вся тощая и нескладная фигура арестованного выражала презрение схваченного, но не сломленного героя к победителям. — На что вы надеетесь, Полозков? — снисходительно вопрошал Трегубов. — Ваших высокопоставленных покровителей с вами рядом больше нет. Ваша операция провалилась. Отвечайте, как зовут вашу напарницу? Полозков лишь улыбался. У него был вид человека, которому нечего терять. — В молчанку решили поиграть, Полозков? В этом нет никакого смысла. Все ваши действия были спровоцированы Управлением полиции. Вы повели себя как дурак, Полозков. Попались на крючок, подобно глупому речному карасю. Шпион опять улыбнулся змеиной улыбкой, полной ненависти. — Хотите меня вывести из себя своими оскорблениями, господин полицмейстер? — он гордо вздернул плечи и постарался с достоинством выпрямить спину. — Не выйдет. Я ничего вам не скажу. — Зря, — пожал плечами полковник Трегубов. — Очень-очень зря. Хотя… Если не вы, то ваши подручные сейчас нам всё расскажут. Да и что там рассказывать? Мы знаем даже того, кто был вашим связным. Да-да, знаем. Каждую неделю вы, Полозков, посылали вашего подельника Константина Булыгина в городской парк. Там, в условленном месте, а именно, на деревянной спинке садовой скамьи, он еженедельно оставлял зарубку. Это был сигнал о том, что шпионская сеть жива и находится в состоянии готовности. Когда же вами была найдена зарубка, пересечённая ещё одной вырезанной в дереве чертой, вы поняли, что настала пора действовать. Кстати, вашего связного мы уже несколько дней назад поймали. Он находится под арестом в военной комендатуре Твери. И его ждёт военно-полевой суд, поскольку он носит, вернее, носил, офицерский чин. Измена, Полозков. Наказание будет суровым! Штольман сидел за своим столом и не вмешивался в ход допроса. Уж что-что, а проводить допросы Николай Васильевич был мастер. Яков Платонович даже удивлялся, почему его начальник не прибегает к старому испытанному приёму — допросу с пристрастием, так успешно однажды опробованному на некоем молодом поляке. Начальник сыскного отделения прекрасно помнил все детали дела. Помнил, как Анна в сопровождении Полынкина отправилась в городской парк исследовать найденную неугомонным Шпаком садовую скамейку. И как описание человека, который на глазах почтенного экс-почтмейстера наносил ущерб городскому имуществу, не совпало с описанием того, кто потом напал на Анну и оказал сопротивление полицейскому, проще говоря, настучал Полынкину по голове. Между тем, губернский секретарь, вставший на скользкий путь предательства, на удивление твёрдо стоял на своём и выдавать имя сообщницы категорически отказывался. Послушав препирательства полицмейстера и Полозкова ещё несколько минут, Штольман предложил: — Николай Васильевич, давайте допросим второго арестанта. Он не шпион, он всего лишь наёмный головорез, к тому же, он мог и не знать об истинных целях нанимателя. И суд, наверняка, проявит к нему снисхождение. А уж если он ещё и поможет следствию… Слышите, Полозков? Ваше нежелание давать показания ничего не изменит. Мы всё равно узнаем то, что нам нужно. А вы лишитесь последнего шанса на смягчение приговора. — Не нуждаюсь, — небрежно бросил через плечо Полозков. — Ну-ну, — качнул головой Яков Платонович. — Сколько таких героев входило в камеру с видом несгибаемого карбонария, но посидев несколько дней… — Ах, оставьте, — скривился неудачливый шпион. — Не трудитесь. Я всё равно ничего не скажу. — Дежурный! — позвал полицмейстер. — Увести! Через несколько минут на месте Полозкова сидел здоровенный детина в серой поддёвке. — Итак, Константин Булыгин, — приветствовал его полицмейстер. — Регулярные драки, нарушение общественного порядка, пьянство и сквернословие. И вот — докатились, милейший. Мы теперь изменники и предатели. Нехорошо. И что ж это вас, любезный, в политику-то потянуло? — Чего? — злобно ощерился Булыгин, в миру известный как Коська Булыжник. — Какую-такую политику? Ничего не знаю! — Вы посмотрите, и этот ничего не знает! — с фальшивым удивлением воскликнул Трегубов. — Какие упрямые пошли ныне душегубы! — Ничего не скажу, — набычился Булыгин. — Что ж, может быть, ваш брат нам всё расскажет? — предположил Штольман. — Его уже перевязали, ножевое ранение не представляет опасности для его жизни. Допросим-ка его. А Полозков нам и так уже всё сказал. — Врёте, — неуверенно произнёс Булыгин. — А ещё лучше — устроим очную ставку, — предложил полицмейстер. — Я, признаться, обожаю смотреть на то, как соучастники мастерски сваливают вину друг на друга. — Брата отпустите, — неожиданно сказал преступник совсем другим голосом. Почти просящим. — Он тут совсем не при делах. — Как это не при делах? — возмутился Николай Васильевич. — У нас множество свидетелей! — Да что ему ваши свидетели, — отмахнулся Булыгин. И тут его будто прорвало, он заговорил быстро, будто боялся, что его остановят. — Он же у меня… как это сказать… В общем, дурачок он. Слабоумный. На два года меня младше, а дитя дитём. Сила есть, ума не надо. Что я ему говорил, то он и делал. Он вообще-то послушный. Только дурак. Мать у нас сильно пьющая была. Я вот непутёвым вырос, а Лаврушка так и вовсе больным на голову. Я смолоду тёмными делишками занимался, а он добрый, как телёнок. Его половина Затонска знает, нанимали его и забор поставить, и яму вырыть, и телегу погрузить-разгрузить. Он только меня слушается. Я ему говорил, что делать, он и делал… Вы его не трогайте. Он недееспособный и суду не подлежит. — Возможно, суд отнесётся к нему со снисхождением, — величественно отмахнулся Трегубов. — Но ты, Булыгин, и сам должен понимать — чем больше нам расскажешь, тем лучше для тебя. И для твоего брата тоже. Амбал в серой поддёвке опять по-волчьи оскалился и упрямо тряхнул головой: — А вот это вы сочиняете, господин полицмейстер. Что бы я ни сказал, на его судьбу это не повлияет. Был он у меня под опекой, а теперь к кому-нибудь из родственников перейдёт. Родня у нас бедная да несчастливая, но всё же имеется. А Лаврушка ничего плохого никому не сделал. Ну лошадь остановил. Ну и что? Это я ему приказал. — Булыгин, не забывайся! — прикрикнул Трегубов. — Здесь мы решаем, что и на чью судьбу может повлиять. Ты вот о себе подумай. Назови свою сообщницу. Тебе не досадно, что вы попались, а она до сих пор на свободе? — Нет, мне не досадно, — ухмыльнулся Булыгин. — Пусть вам досадно будет. Когда упрямого арестанта увели, Штольман и его начальник задумались. Почему оба так упорно хранили тайну своей подельницы? Чем она этого добилась? Угрозами? Шантажом? Подкупом? Или чем-то ещё? Тут в кабинет вошли Анна Викторовна под руку с Коробейниковым. Обменявшись последними новостями, сыщики поняли, что сегодня они уже вряд ли чего-либо добьются и решили, что пора отдохнуть. — Дядя! — вдруг вспомнил Яков Платонович. — Меня ждёт Герман Карлович в гостинице. Вернее, нас с Анной Викторовной. Я обещал познакомить своих родственников с невестой. Нельзя же им увидеть друг друга впервые только на свадьбе! — О! Герман Карлович! — заметил полицмейстер. — Какой человек! Храбр, хладнокровен, рассудителен! Несомненно, он по заслугам занимает свою высокую должность в Петербурге! — Что же это я! — снова рассердился сам на себя Яков Платонович. — Он ведь всех нас приглашал. Николай Васильевич, я вас очень прошу, поезжайте к нему, он, наверное, уже заждался. Я уверен, вам будет о чём побеседовать. А мы с коллегами ещё немного посовещаемся и вскоре будем вслед за вами. — Конечно, Яков Платонович! — полицмейстер явно был польщён вниманием важной персоны. По правде говоря, наличие такого выдающегося родственника у Штольмана заставило по-иному взглянуть на начальника сыскного отдела, никогда ранее не упоминавшего о своих родных. — Конечно, я вас выручу и развлеку столичного гостя. Но и вы не задерживайтесь! После ухода полицмейстера друзья ещё раз подвели итоги дня, ещё раз выстроили и систематизировали все полученные ими данные, но никаких зацепок к раскрытию женщины-агента так и не нашли. — И почему всё же они её не выдают? — удивлённо переспрашивал Коробейников уже в третий раз. — Она их так запугала? — А может быть, дело вовсе не в этом? — предположила Анна. — Может быть, их союз держался на вполне искренней симпатии, которую вызывала в них эта особа? Женщины, знаете ли, ещё и не на такое способны. Очаровать, завлечь в свои сети… Заставить плясать под свою дудку… — Да, но обоих сразу? — недоверчиво возразил Штольман. Поговорив ещё немного, следователи почувствовали, как они сегодня устали. — Что ж, вперёд! — объявил Яков Платонович. — Идём знакомиться с нашим героическим «столичным инспектором». Антон Андреевич, вы тоже приглашены! Герман Карлович весьма впечатлён нашей доблестной полицией. Герман Карлович Планк, несмотря на свою немецкую до мозга костей натуру, был человеком широкой души. На службе это был педантичный до мелочности аккуратист, строгий, иногда даже грозный с подчинёнными. Но на отдыхе с друзьями он позволял себе продемонстрировать ту грань души, которая могла проявиться только после жизни нескольких поколений Штольманов в России. Первоначально именно Германа Карловича Штольман-младший планировал пригласить на свадьбу в качестве посажённого отца. Но потом вспомнил, что именно эта ветвь их немногочисленного, но приверженного традициям семейства, исповедает лютеранство и, следовательно, поставленную задачу дядя Герман выполнить не смог бы. Тогда на роль посажённого отца был приглашён полковник Трегубов, а старший родственник был призван исполнить совсем другую роль. Герман Карлович был очень доволен собой. Операция прошла успешно. Племянник Якоб был счастлив. И не только удачное задержание способствовало тому, что лицо его почти сияло от плохо сдерживаемого счастья. Молодой Штольман очень изменился. Больше не было того сухого неприветливого педанта, каким Герман Карлович знал племянника. И теперь столичный гость жаждал поскорее увидеть ту, которой удалось добиться таких перемен в жизни дорогого Якоба. То, что барышня оказалась медиумом и помогала жениху в расследованиях, лишь разжигало любопытство Штольмана-старшего. Сейчас, сидя в ресторане гостиницы, Герман Карлович с удовольствием слушал рассказ Трегубова об Анне. Глаза сидящей рядом Эльвиры Планк горели таким же неуёмным любопытством. Дочь полковника при ближайшем рассмотрении оказалась весьма милой барышней со светлыми вьющимися волосами и голубыми нордическими глазами. Но ямочки на щеках были чисто славянские, как тут же подметил полицмейстер. Девица оказалась живой и смышлёной, с удовольствием слушала и умело направляла в нужное русло светскую беседу, своими, казалось бы, невинными вопросами вытягивая из Николая Васильевича всё новые и новые подробности о романе троюродного брата с неведомой барышней-медиумом. — Как в поэме! — всплескивала ручками Эльвира и улыбалась, при этом её очаровательные ямочки делались ещё милее. Стол был накрыт в лучших традициях Затонского гостеприимства — Герман Карлович заказал несколько отличных блюд. Николай Васильевич рекомендовал гостю два прекрасных десерта местной кухни и приказал подать их за свой счёт, не желая слушать никаких возражений. Когда в ресторан гостиницы вошли Штольман, Анна и Коробейников, Эльвира как раз рассказывала о том, как они с отцом собирались в Затонск. — И тогда фатер говорит мне: «Девочка моя, но как я изображу важного чиновника, если у меня в руках не будет портфеля с бумагами? Такого толстого кожаного портфеля, буквально раздувающегося от множества самых важных бумаг?» «Что за вопрос, фатер, — отвечаю я ему. — У вас есть отличный портфель, подаренный друзьями на недавний юбилей». «Да, но где я возьму столько бумаг?» — горестно восклицает фатер. И тут у меня родилась идея. Буквально за день до этого разговора я с нашей служанкой Гертрудой разбирала антресоли и нашла там множество своих старых гимназических тетрадок. Я уже собиралась отдать их истопнику, как поняла, что это именно то, что нам надо. Много ненужной бумаги! Собеседники весело смеялись. — О, вот и Якоб! — встал навстречу вошедшим Герман Карлович. Он обращался к Якову, но смотрел исключительно на Анну. На неё же был устремлён любопытный взор Эльвиры Планк. Что бы ни подумали родственники, они с чисто немецкой сдержанность без лишних слов поздоровались и произнесли несколько вежливых комплиментов. При этом дядя Герман всё же не удержался и весело подмигнул племяннику, явно одобряя его выбор. Не успела завязаться общая застольная беседа, как Анна внезапно побледнела и схватила Якова за руку. — Что с вами? — встревожился не на шутку жених. — Который час, Яков Платонович? — Около девяти, — ответил за него Герман Карлович. — А что случилось? — Моё платье! Я должна была забрать его из ателье ещё час назад. Наверное, Марфа Самсоновна и Домна Ипатьевна до сих пор ждут меня! Ах, как неудобно! У меня в связи с сегодняшними событиями все дела совсем вылетели из головы! — Неудивительно, моя дорогая, — кивнул головой Герман Карлович. — Якоб, сходите в ателье, мы вас подождём. — Нет-нет, — возразила Анна. — Ателье находится буквально в двух шагах. Я сейчас зайду к ним, извинюсь, попрошу, чтобы посыльный отнёс платье к нам домой, и тут же вернусь. — Передавайте привет Марфе Самсоновне, — сказал полицмейстер. — Хорошо, — кивнула Анна и унеслась прочь. Яков всё же встал и хотел идти за ней, но Трегубов остановил его. — Сидите, Яков Платонович. В самом деле, здесь идти буквально несколько минут. В городе сейчас спокойно. Сидите с нами, отдыхайте, вы это заслужили. А дамские дела предоставьте дамам. Яков сел, но уже не смог включиться в общую беззаботную беседу. Доводы полицмейстера были вполне здравыми, но всё же беспокойство не отпускало. Краем уха он слышал, как Николай Васильевич в очередной раз рассыпается в комплиментах храбрости и решительности Германа Карловича и его дочери. — А как вы всё же разыграли ту сцену на вокзале! — говорил он, улыбаясь Эльвире. — Как по нотам! Как самую сложную шахматную партию! Да-да, именно как шахматную партию — каждая фигура на своём месте, и каждая играет свою роль… — Как вы сказали? — неожиданно спросил Штольман. — Шахматная партия? Он вскочил с места, его лицо смертельно побледнело. С мелодичным звоном упала на пол случайно задетая десертная ложка. — Что с тобой, Якоб? — встал следом за ним Герман Карлович. — Шахматная партия. Белая клетка b3… — Что? Якоб, я не понимаю… Эльвира вслед за отцом тоже поднялась с места и переводила встревоженный взгляд с отца на кузена. — Я идиот, вот что! Никто не успел ничего ответить на это потрясающее заявление. — Ваше высокоблагородие! Ваше высокоблагородие! — громкий голос городового прозвучал подобно иерихонской трубе среди наступившего молчания. В ресторан, размахивая каким-то листком бумаги, ворвался Полынкин. — Ваше высокоблагородие! — Он подлетел к столу, красный и запыхавшийся, и тут же сунул под нос Штольману свой листок. Яков размышлял недолго. Всего пару секунд. После чего резко скомандовал: — Коробейников, за мной! Антон Андреевич вскочил. Штольмановская школа давала о себе знать — подчинился он мгновенно и без лишних рассуждений. Через миг все трое уже летели к выходу. Лишь Полынкин на ходу оглянулся и торопливо бросил: «Прощенья просим!» После чего все трое скрылись из глаз.