Яд из серебра

- Старшины городов изволят явиться на коронацию с дарами и… Юный, совсем ещё мальчишка, посланник стоит посреди комнаты, держа в руках свиток с письмом и разноцветными пятнами печатей, доказывающими подлинность бумаги. Он читает вслух, громко, чётко, как учили, но голос его всё равно чуть дрожит от волнения. От волнения или же от того, как нервно постукивает пальцем по рукояти меча Дитрих? - И оружием. – Вставляет наконец он, отчего мальчик явственно вздрагивает и замолкает, опустив взгляд больших испуганных глаз. Экхард, всё это время стоящий у окна, оборачивается, чтобы посмотреть на брата с нескрываемым укором. - На этот случай у меня есть ты. – Его высочество подходит ближе, кивает посланнику, приказывая продолжать. Не успевает тот открыть рта, как его снова прерывают голосом стальным и жёстким. Мальчишка не понимает, о чём говорят эти двое. Он не знает западного языка, отмечает лишь недовольные тона и взгляды. - Будет куда легче просто не дать им прийти сюда, нежели затем отбивать нападение. Раздражение выдают нахмуренные брови и сжатые в тонкую линию губы. Дитрих рывком забирает письмо из чужих рук и резким жестом велит мальчику уйти прочь. Тот уходит, не решившись перечить, а король лишь склоняет голову набок, произносит спокойно и твёрдо: - Коронация и дары – это традиция Востока. Она соблюдается тысячи лет. И не нам её рушить. - Мы захватчики, Экхард. И так уже разрушили всё, что могли. Нас здесь не примут по доброй воле. Не они. Не стоит надеяться на чудо. – Он меняет гневный тон на снисходительно-строгий, однако ловит в ответ лишь ледяной взор. - Разговор окончен. Вели начать приготовления к празднику и удвоить охрану. Экхард тяжело вздыхает и трёт переносицу, наблюдая, как его брат покидает комнату, чёрной птицей пролетев мимо. Его высочество знает – Дитриху свежая кровь на поле боя в разы милей вина, что плещется в кубках, горчит на языке во время подписания очередного мирного договора. Его высочество знает, что сейчас Дитрих невероятно злится, идёт по коридору, чеканя шаг, а перепуганные слуги отшатываются в стороны, не желая столкнуться с ним. Знает, что так же быстро он остынет и явится вечером с привычным шутливым поклоном и бутылкой чего-нибудь более крепкого, чем вино. Дверь открывается с тихим скрипом, и на пороге появляется мальчишка-лакей. За спиной его стоит, переминаясь с ноги на ногу, сгорбленный старик. Пришедший смотрит на короля и странно щурится, словно с трудом может разглядеть его высочество. - Лучший ювелир города, как вы и приказывали. – С нескрываемой гордостью произносит слуга и, поклонившись, уходит прочь. Экхард жестом приказывает старику войти, отмечая полное отсутствие страха или недоверия в его взгляде. - Чего пожелаете, мой господин? – голос у старца хриплый, надтреснутый, однако в тёмных глазах горит необычайно живой огонёк, а тон кажется тёплым и доброжелательным. - Знаешь, чья это работа? – его величество отходит к столу и спустя мгновение демонстрирует ювелиру тонкое серебристое кольцо и ещё несколько таких же серебристых осколков, испещренных узорами. Старик ещё сильней щурит хитрые очи, а затем, чуть помедлив, отвечает: - Как же не знать… Моя это работа. Далеко не лучшая, кстати. А… откуда оно у вас, господин? – в словах проскальзывает беспокойство вперемешку с недоумением. - И для кого ты сделал это? – король отвечать не намерен, лишь спрашивать. - Для того, милорд, с кем лучше не встречаться вовсе. – Он чуть улыбается, смотрит едва ли не с сочувствием, словно знает что-то такое, о чём Экхард и не догадывается. – Вы бы поосторожнее с ним. Он тот ещё плут. Обведёт вокруг пальца и исчезнет, что и не сыщешь. - Я не за советами тебя позвал, - раздражения в его голосе, однако, нет, - а затем, чтобы ты сделал для меня кое-что. Можешь починить то, что сломано? Ювелир присматривается к осколкам, поджимает сухие губы и недовольно качает головой: - Слишком сильно разбито, господин. Да и некоторых частей не хватает… Разве только, можно сплавить их в одно, да кое-что добавить… Но работа будет сложной. - Я заплачу, сколько потребуется. – На Западе такие фразы о сложной работе обычно означали лишь то, что мастер хочет за свой труд на пару золотых больше. - Мне не плата нужна, а время, милорд. Время, мои инструменты… - Будет тебе и время, и инструменты. Сейчас же велю отвезти тебя обратно в мастерскую, но к вечеру всё должно быть готово. - К вечеру… господин, это… - старик разводит руками, но договорить ему не дают. - Это очень важно. – Произносит его высочество тоном, не терпящим отлагательств. – Справишься? - Справлюсь. – Он улыбается как-то загадочно, будто по одним только интонациям догадался обо всём. – Ради такого дела грех не справиться. Прихватив осколки, старец скрывается за дверью раньше, чем Экхард успевает что-либо возразить. *** Вечер неспешно кутает замок во тьму, а слуги зажигают множество свечей, оживляя темноту покоев пляшущими огоньками. В одной из комнат, вглядываясь в золотистое пламя, что-то едва слышно нашёптывает Бэтти. Едва подрагивают, словно в такт неразборчивым словам, тонкие пальцы. Острые плечи укрыты полупрозрачной тканью, а длинные волосы собраны в небрежную косу, подвязанную простым шнурком. Экхард с минуту любуется этой картиной, оперевшись плечом о стену, скользит взглядом по сосредоточенному лицу, чьи черты в дрожащем свете кажутся ещё более резкими, словно нечеловеческими. - Заколдовать меня хочешь? – в голосе слышится насмешка, а король делает несколько шагов вперёд, - Так знай, я в эти сказки не верю. - А зачем тогда кольца отобрали? Боитесь? А значит, верите. – Юноша не отрывается от своего занятия, говорит быстро и как-то хрипло, а узкие губы трогает лёгкая усмешка, когда Экхард останавливается у него за спиной. - Думаешь, я боюсь тебя? – лёгким движением он тушит свечу, с удовольствием наблюдая за реакцией. Бэтти недовольно фыркает, но не оборачивается. - У вас кинжал за поясом. Зачем он вам здесь, если не для защиты? А защищаются, как правило от тех, кто наводит страх, так? Его высочество тихо смеётся в ответ и в следующую секунду, отстегнув клинок от пояса, кладёт его на стол, рядом с пленником. Тот недоверчиво косится на так спокойно отложенное в сторону оружие. - Закрой глаза. Наложник видит, чувствует его улыбку, но приказ выполняет, послушно прикрыв веки. Экхард медленно обходит его по кругу и, остановившись лицом к юноше, на мгновение берёт за руку, чтобы вложить туда что-то небольшое, холодящее кожу. Бэтти кривит губы. - Если думаете, что меня можно задобрить подарком, то… - он открывает глаза, смотрит на вещицу и замирает в нерешительности. На ладони его сверкает в свете огня кольцо. Тонкие серебристые линии переплетаются между собой, образуя такой родной взгляду узор, собранный по осколкам. Взгляд пленника теплеет не более, чем на миг. - То я думаю абсолютно верно? – усмехается король, наслаждаясь смятением юноши и тем, с какой тщательно скрываемой радостью тот надевает кольцо. - Сначала ломаете, затем чините… Это игра такая, милорд? – в словах этих нет ни намёка на благодарность, скорее издёвка, что заставляет его высочество недовольно нахмуриться. - Не слышу «спасибо». - Спасибо? А за что мне благодарить вас, ваше высочество? Вы вернули мне то, что сами же отобрали ранее. То, что моё. Не ваше. – Бэтти делает шаг назад, обжигает полным негодования взглядом. - Наглец. – Спокойно произносит Экхард, ловко перехватывая чужое запястье, не давая отстраниться. Тревожно, словно предупреждая, подёргиваются огоньки свеч. - А вы глупец, если считаете, что корона даёт вам право распоряжаться чужим. Впрочем, корона ведь всё ещё не ваша, ровно, как и всё это… - он говорит быстро, тихо, путаясь в словах неродного языка, отчего злые фразы ещё больше напоминают проклятия. Осекается и замолкает наложник только тогда, когда его без церемоний опрокидывают на стол. Из лёгких мгновенно вышибает весь воздух, затылок отзывается глухой болью, а силуэт короля расплывается сотней ярких пятен. В шею упирается остриё клинка. - Всегда знал, что мой брат не умеет выбирать подарки… - как-то наигранно-задумчиво отмечает его высочество, грозной тенью нависая над застывшим пленником. – А я ведь тебя предупреждал. Мне строптивые ни к чему. Бэтти дрожит и почему-то верит. То ли железу, что так пугающе холодит кожу, то ли полному льда взгляду, которым Экхард почти равнодушно чертит линию от приоткрытых губ до вздымающейся в рваном дыхании груди. Пламя свечей танцует, извивается так, словно словами своими наложник разозлил и их. Юноша в безмолвном страхе пытается ещё сильнее вжаться в стол, чуть запрокидывает голову в безрезультатной попытке уйти от лезвия. Перед глазами плывут, мелькают образы – кровь, алыми каплями скатывающаяся на каменный пол и кровожадная улыбка на лице со шрамом, безразличие в синих очах и проворные слуги, что суетятся, отстирывая рубиновые пятна с дорогих ковров. Он видит, заранее ощущает, как острая сталь вонзается в беззащитно открытое горло, а король отирает испачканное оружие о его лёгкие одежды. Он уверен – в комнате при этом будет всё так же светло. - Милорд… - тихо шелестит Бэтти, осторожно, едва ощутимо касаясь руки, сжимающей рукоять кинжала, и слова эти так отдалённо напоминают мольбу, – Не стоит. Отпустите меня. Его высочество видит неподдельную, с трудом сдерживаемую панику, однако оружия не опускает. Ему ни к чему лишние хлопоты, ни к чему дерзкие фразы на повышенных тонах. Их и так хватает там, за пределами уютных покоев, среди бесконечных споров с братом и тысячи нерешенных проблем. - И что я получу взамен? Не насмешка – прямой вопрос. Пленник понимает это, а потому как можно более спокойно и ясно отвечает, силой унимая дрожь в бледных руках: - Мою покорность. – На западном языке, почему-то, звучит, словно клятва. Время замирает. Две тени замирают на стене. - Что ж, - Экхард чуть отстраняет лезвие, позволяя сделать наконец пару глубоких вдохов, - На этот раз я поверю. Надеюсь, не зря. Он убирает клинок обратно за пояс и уходит, чтобы остановиться на пороге и, не оборачиваясь, бросить язвительное: - Доброй ночи, Бэтти. Наложник сползает на пол, касается собственной шеи, словно пытаясь отогнать неприятные ощущения, а затем зарывается пальцами в длинные волосы, прикрывает глаза. Случившееся отзывается болью в висках. Сквозняк с грохотом захлопывает дверь и тушит свечи, скрывая во тьме сжавшуюся хрупкую тень. *** В комнате тихо. Пахнет вином и дымом. Пламя, пылающее в камине, играет с темнотой, создавая причудливые узоры на стенах. Экхард отпивает ещё и недовольно морщит нос: - Прекращай. Это просто невозможно. Дитрих в ответ смеётся, выдыхая ещё одно облако дыма, что так неприятно пахнет какими-то травами. - Только за этим сюда и следовало ехать. Отборная дрянь. – Голос у него пьяный и хриплый. Дитрих делает ещё одну затяжку и откидывается на кресло, блаженно прикрыв глаза. Создаётся, однако, впечатление, будто ворвись сюда пару десятков вооружённых солдат, как он лёгким движением подхватит свой тяжёлый меч и за пару минут порешит всех до единого. И не помешают ему в этом ни две бутылки крепкого напитка, выпитые почти залпом, ни те травы, что он с таким удовольствием курит сейчас, не обращая внимания на недовольство брата. - Вот именно, что дрянь. Убери это. – Его высочество делает неразборчивый жест и снова прикладывается к бутылке. Вино здесь тоже хорошее. Сладкое, пряное, но на языке горчит, остаётся обжигающим привкусом на губах. Королю отчего-то вспоминается юный пленник. Такой же обжигающе-горький в своих словах. - Как скажешь, брат. – Мужчина с наигранной покорностью на лице отправляет вещицу, называемую здесь трубкой, в камин, отчего запах дыма становится ещё более резким. Экхард с трудом сдерживает кашель, подавляя желание открыть окно и, на потеху брату, проветрить покои. - Где только ты это достал? - Здесь куда больше интересного, чем я предполагал. Под «интересным» Дитрих имеет ввиду разнообразные настойки, от которых наутро непременно будет болеть голова, травы, достать которые почти невозможно на Западе, и, конечно, женщин, восточных красавиц, готовых услужить чужеземцу за пару золотых монет. Его высочество не останавливает брата, когда тот уходит, вероятно, чтобы найти себе ещё этого отвратительного дыма и разделить остаток ночи с какой-то распутной красоткой. Король поднимается с кресла и всё же открывает окно, вдыхает прохладный ночной воздух и возвращается на место – проверять, будет ли утром звенеть в висках, если он выпьет ещё немного. *** Дни до коронации сплетаются в одно неясное полотно, состоящее из бесконечных аудиенций с местными аристократами, готовыми присягнуть на верность захватчику, писем, в которых господа Юга и Севера выражают свою обеспокоенность нынешним положением дел, и яростных перепалок с братом, что затягиваются порой на несколько суток. Дитрих не упускает возможности напомнить его высочеству, что на захваченных землях царит подозрительное спокойствие, и люди продолжают жить, вести повседневные дела так, будто ничего и не было. Экхард не слушает его доводов о том, что Восток собирает силы, готовясь к чему-то вроде восстания. Кажется ему, что вымотанные пусть и недолгой войной жители попросту переводят дух, зализывают раны и хоронят погибших со всеми почестями. Королю эта тишина нравится, она его удивляет, вызывает уважение и даже некое сочувствие. На Западе такой тишины даже в мирное время не бывает, все поглощены событиями, что происходят рядом или на другом конце света, все находятся, живут в вечной боевой готовности, способные в любой момент, по щелчку, принять чью-либо сторону. - Здесь всё иначе, - отвечает его высочество на очередные предположения брата, - они живут по обычаям, не по законам. Так уж вышло, претендентов на трон не осталось. Стало быть, он наш. - Твой. Не наш. – Вставляет Дитрих, недовольно поджимая сухие губы, - И решать, как быть дальше, тоже тебе. Не мне. Однако, я даю хорошие советы, следовать которым ты не хочешь. А стоило бы. - Стану следовать твоим советам, и восстания нам точно не избежать. – Отвечает Экхард, не отрываясь от бумаг, разложенных на столе. - Ну, как знаешь. – Криво усмехается мужчина, отчего шрам ещё больше выделяется на обветренном лице. Дверь с грохотом захлопывается за его спиной, а незаконченные письма птицами слетают на пол, шелестя белыми в чёрный узор крыльями. *** Стоны, эхом отбивающиеся от стен королевских покоев, затихают, сменяются шумным, сбитым дыханием. Темно. И тьма эта тихо скользит по полу, по стенам, охраняя покой находящихся там. Бэтти с трудом заставляет себя сползти с кровати, подняться на ноги, что выходит вовсе не с первого раза, и сделать пару нетвёрдых шагов к двери. Голова кружится, а на шее, плечах горят следы недавней страсти. Далеко уйти не удаётся. Чужие сильные пальцы сжимают его запястье. - Куда собрался? – насмешливо интересуется его высочество, затаскивая усталого наложника обратно в постель. Тот недовольно постанывает, будто от боли, но не сопротивляется. - В прошлый раз вы велели мне уйти, милорд. Я подумал… - говорит он наигранно-вежливо и в глаза не смотрит, словно пародируя безвольных красавиц, скрывающих истинные свои эмоции за длинными ресницами и почтительным тоном. Королю это не по душе. Слишком уж сильно напоминает о родном замке, полном девушек-кукол, что встречают господ чётко заученными реверансами, а в разговоре не смеют и взгляда поднять, краснея от каждого чуть менее официального слова. - Прекращай этот спектакль. Тебе не идёт. – Морщится Экхард, не особо ласковым движением поправляя выбившуюся из серебристой косы прядь. Юноша зло щурит тёмные очи. - Вот как? - издевательски переспрашивает он, чуть приподымаясь на локтях, - Так определитесь же наконец, чего вы хотите, милорд! Вы просите моего послушания, затем велите прекратить, приказываете говорить, что думаю, и за эти слова выставляете вон. Знаете, вы стали бы просто прекрасным повелителем Запада… Так что же вы, чёрт возьми, забыли здесь? Последнюю фразу он шипит на восточном и тут же затыкается, замирает, осознав вдруг, что снова наговорил лишнего. Тьма комнаты сворачивается в клубок где-то под потолком, и его больно тянут за волосы, вынуждая запрокинуть голову. Мужчина замирает на мгновение, словно прикидывая, что же его раздражает больше – наигранная покорность или переходящая всякие рамки дерзость, острая, как клинок. - Там, где я вырос, не принято говорить правителям то, что может звучать оскорбительно, неприятно. Даже если это и правда. Такие вещи обычно говорят за спиной и шепотом, не в лицо. Судя по тому, что ты и с третьего раза не можешь запомнить такое простое правило, здесь всё иначе. И мне придётся привыкать, верно, если все, с кем мне доведётся иметь дело, окажутся такими же, как и ты. - Останавливается он, почему-то, на первом и разжимает пальцы. Бэтти смотрит с подозрением, словно ожидая подвоха, а тонкое тело напряжено, будто струна. В темноте кажется полупрозрачной его кожа. Тихий вздох срывается с губ, когда король силой притягивает его к себе, накрывая их обоих лёгким покрывалом. - Только попробуй разбудить меня. – С поддельной угрозой в голосе шепчет он на ухо юноше, обнимая его как-то властно и холодно, словно не живое существо обнимает, а предназначенную для этого вещь. Наложник ещё несколько минут ёрзает, пытаясь устроиться поудобней, а затем сдаётся и утыкается лбом королю в грудь. - Доброй ночи, чтоб тебе не спалось. – Едва слышно шипит он, опуская тяжёлые веки. Тьма засыпает вместе с ними, тенью скользнув куда-то под кровать. Королю мерещится сквозь сон, будто его прокляли. *** Подгоняемый попутным ветром, корабль рассекает морскую гладь, разбивает синие волны на сотню солёных капель, что сверкают на солнце, блестят, словно драгоценные камни. На одной из мачт, высоко над парусами, развевается, дрожит флаг. На нём расправляет цветные крылья рябая птица, сжимающая в клюве веточку дикой мяты. Кажется, будто сейчас она шевельнётся и, сорвавшись с рисунка, взметнёт в чистое небо, скроется средь облаков. Стоящая на палубе девушка устало прикрывает глаза, растворяясь на пару мгновений в плеске воды и тихом шелесте парусов. Спокойствие длится недолго. Его прерывает звонкий весёлый хохот, доносящийся откуда-то сверху. Она оборачивается на звук, щурится, силясь разглядеть хоть что-нибудь кроме слепящих солнечных лучей. На одной из мачт мелькает пёстрая накидка, так сильно похожая на птичье оперение, а ветер, дунув сильнее прежнего, заставляет отвести взгляд, треплет слишком короткие для девушки огненно-рыжие волосы. - Эй, птица, слезай оттуда! – громко командует она безо всякой злобы в голосе, чуть улыбаясь уголками обветренных губ, - Свалишься ведь! Отец мне за это голову оторвёт! Смех высоко над головой усиливается, однако кто-то послушно спускается вниз, а затем легко соскакивает на палубу, стукнув каблуками. - Это за меня-то? Глупости! – широко улыбается «птица», делая несколько шагов вперёд, чтобы, рискуя упасть в воду, усесться на борт корабля. Рыжеволосая девушка тяжело и устало вздыхает, однако не говорит ни слова. - А я слышала, там будут северяне… Это правда? – будто ни в чём не бывало спрашивает она, задумчиво постукивая каблуком по деревянной поверхности. – Хильда, ты вообще слушаешь? Хильда отворачивается, не отрывает мигом помрачневшего взгляда от волн, отвечает тихо, с явным раздражением в голосе: - Там будет Рагнильд. Тебя ведь лишь это волнует, правда? Вопрос этот не предполагает ответа, а потому несколько мгновений на палубе царит гнетущая тишина. «Птица» не выдерживает первой. - И всё-то ты знаешь… - нараспев произносит она, стараясь хоть как-то сгладить неловкий момент. Украшенные парочкой перстней пальцы нервно поправляют цветастую ткань. - Знаю. И ты, Антье, знаешь, что отец этого не одобряет. – Напоминает рыжеволосая таким тоном, словно в который раз пытается втолковать неразумному ребёнку простую и понятную истину. Антье этот тон не нравится, однако виду она не подаёт. Напротив, улыбается хитро и довольно, подставляя лицо солнечным лучам. - Ну мы ведь ему ничего не скажем, правда? Вопрос не предполагает ответа, и тишина, уже куда более тёплая и уютная, повисает в воздухе. Слышен лишь шум волн, шелест парусов, да монотонный стук каблуков по дереву. Развевающаяся на ветру накидка всё сильнее напоминает крылья.