Яд из серебра

От золота украшений, от блеска шелков слепит глаза, а отвечать благодарностями на витиеватые поздравления с каждым словом всё сложней и сложней. Но Экхард справляется, терпит, то и дело поглядывая в сторону наложника, что, кажется, едва сдерживается, чтобы не уронить голову его величеству на плечо. На бледном лице читается такая невероятная скука, что на смех пробивает. Но смеяться, ровно, как и показательно скучать, нельзя, а потому момент, пока вереницы поздравляющих сменяются одна одной, король использует для того, чтобы легонько ущипнуть пленника за руку. Бэтти вздрагивает с таким видом, будто попросту спал всё это время, не закрывая глаз. И бесконечная в своей длине церемония продолжается. - Почтенные господа Востока явились с даром для вас, мой король, - старшина ведёт рукой приглашая выйти из толпы несколько человек. Среди них глава столицы, старшины нескольких крупных городов, какой-то старец и сам дар в лице совсем ещё юной девушки в шёлковых одеждах наложницы. Золотыми нитками расшита ткань цвета светлой зелени, на смуглой коже – узоры, завитками виноградной лозы ложащиеся на плечи, на руки, уходящие куда-то далеко под одежду. Очи у девушки тёмные-тёмные, густо подкрашенные чёрным и золотым, смотрят на трон, на его величество с интересом и восхищением, так по-детски наивно, как смотрел бы ребёнок, которому впервые в жизни показали короля. Впрочем, почему «как»? Девчонке отроду лет шестнадцать, если не меньше, а дворец со всем его великолепием, повелителя, восседающего на троне, она, вероятно, и правда видит впервые. Смотрит, смущается от того, что все в зале смотрят на неё, шёпотом обсуждая, как хороша, как прекрасна в своей невинности юная наложница. Экхард же едва заметно хмурится. Не радует его возраст девушки, не нравится эта наивность в красивых больших очах. - Мы видим, повелитель, что наши земли уже сделали вам подарок, - произносит старец, одним взглядом указывая на Бэтти, что ничуть не меняется в лице, будто это вовсе не о нём речь ведётся, - И видим, что пришёлся он вам по душе, - не удержавшись, пленник кривит губы в насмешливой ухмылке, уж он-то во всех красках успел оценить, как сильно понравился его величеству, - Изао – прекрасный цветок. Её умениям нет предела. Скрасит любой ваш вечер песней или танцем. Бэтти задумчиво разглядывает узоры на теле наложницы, пока Экхард благодарит за прекрасный дар. По всем правилам благодарит, мысленно усмехаясь столь тонкой шутке. А шутка вышла и правда замечательная, оценили все, не стесняясь тихо посмеиваться себе под нос. Подарить королю, чьи предпочтения известны, девушку, да ещё и такую, какой касаться нельзя, ведь дело её – быть украшением праздников, не больше. Гостей веселить, развлекать повелителя в тронном зале, а вот уж никак не в постели. - Привыкайте, милорд, - юноша ладонью убирает собственную улыбку, пока благородные гости возвращаются на свои места. Король отвечать не желает, а Изао незаметной тенью скользит в сторону, туда, куда кивком головы указал ей старшина. Следом за ней возникает у трона целая процессия Южан во главе с Хильдой и Птицей, стоящей у неё за плечом. Экхард встречает их приветливой улыбкой, даже Дитрих чуть приподымает уголки губ, учтиво склоняя голову. Братья прекрасно помнят, как в детстве не раз навещали Южный край с покойным отцом, как сводили с ума слуг, играя в прятки с государевыми дочерьми, где только придётся. И вот, сейчас они стоят перед ними такие же, как и тогда. Улыбчивые, с исконно южным озорством в глазах, одинаковые настолько, насколько разные. Обе высокие, стройные, с озорным блеском в очах, с душами нараспашку. Кажется только, различий со временем стало больше. Темнее стали необычные для южан карие очи Антье, и Хильда косы обрезала, как и грозилась. За радостью встречи не замечают братья, как едва не подскакивает с места пленник, едва завидев гостей, как напряженно отводит взгляд и нервно облизывает мигом пересохшие губы, как пристально, но не долго, разглядывает его Птица. - Наше почтение, государь! Кланяются вразнобой, не опуская глаз, не скрывая широких улыбок, не меняя южного обращения. Нравятся они его величеству, прямые в своей беспредельной честности, искренние в простодушии, с ветром в голове и разноцветными накидками-крыльями на плечах. Нравится Дитриху их язык, простой и забавный, местами даже смешной, с множеством разнообразных ругательств и поговорок, которыми чужеземцу недолго сломать и язык, и голову. - Глядите, какой подарок вам привезли. Таких на всём свете не сыщешь, - лёгким шагом ступает вперёд юноша в яркой накидке, покрывающей не только плечи, но и голову, и столь же лёгким движением стаскивает с себя эту накидку, вызывая тем самым волну изумлённых возгласов. Ткань с шелестом опускается на пол, и тяжёлые кудри цвета крови ложатся на плечи, водопадом спадая на спину. Таких, как он, называют алыми розами. Поговаривают, мол, из дома своего прежнего сбежав, явились южане на земли волшебные и там остались, согнав всю колдовскую нечисть в леса да на болота, изрядно при том с ней смешавшись. Оттого южане, как ведьмы, рыжие, оттого иногда стали рождаться у них люди, нечеловечески красивые, с глазами цвета молодой листвы, с волосами алыми, как цветочные лепестки, как кровь, как локоны духов. Знали о них по всему миру, им посвящали легенды и песни, за ними отправлялись на другой конец света, и каждый ценитель красоты желал заполучить себе Красную Розу. Мало их на свете осталось, как и магии на Юге. Но ведь всё, чего мало, где-то и есть, стоит лишь хорошо поискать. И вот, стоит сейчас он, волшебный цветок, и улыбается, так искренне и так по-южному. Даже старшина, и тот не находит слов, чтобы унять поднявшийся в зале шум. Первым приходит в себя Экхард и одним голосом своим возвращает былую тишину: - Признаться, я поражён... Как зовут тебя, чудо? Больше всех поражённым выглядит Бэтти, разве только рта не раскрывший от изумления. Во взгляде причудливо мешается восхищение, шок и отчего-то страх, ощутимой тенью скользнувший по задрожавшим пальцам. - Моё имя Торн, господарь, - многие знают, что означает оно "шип розы", если с западного, но на ещё одну волну удивлённых вздохов и перешёптываний у приглашённых не хватает ни сил, ни желания. Придя в себя, старшина проводит прекрасного наложника за трон, к Изао, которая тут же, шепотом спросив разрешения, принимается трогать рубиновые кудри, что наощупь напоминают то ли шёлк, то ли и правда цветочные лепестки. Торн улыбается в ответ чуть смущённо, но радостно и, спустя мгновение, склоняется к её уху, чтобы, не обращая внимания на строгие взгляды старшины, веселить порядком заскучавшую в одиночестве девушку какими-то байками. Изао улыбается счастливо и довольно, хоть и понимает его, в лучшем случае, через слово. Череда гостей сменяется, и вдруг - щелчок. Оглушительно-громкий, похожий на поворот ключа в замке. Пленнику кажется, будто от звука этого дрожь волнами пробежала по стенам. Только вокруг по-прежнему спокойно, будто не слышал никто, кроме него. И он настороженно прислушивается, замерев. Напряжённой тишиной принимает зал посланников Запада, что держатся надменно настолько, словно каждый из них лично участвовал в завоевании, словно каждому из них сегодня надели корону. Так высоко они задирают припудренные носы, верно, чтобы короны эти воображаемые не уронить. Экхард сдерживает раздражённый вздох, наблюдая эти знакомые до одури, до отвращения поклоны, слушая заученные фразы, заготовленные заранее, без грамма искренности, без тени эмоций. - Ваш брат передаёт вам подарок. – посланник одет строго и сложно, под стать остальным с Запада, а вот живой дар ярким шёлковым пятном выделяется из общей толпы. Рывок руки, неоправданно сильный, и "подарок" делает шаг вперёд. Сверкает тонкая золотая цепь, что на манер поводка тянется от ошейника, туго сжимающего горло. Юноша, бледный и хрупкий ровно настолько, насколько нужно, кланяется его величеству, но выглядит этот поклон слишком уж механическим, слишком уж идеальным, в слишком натянутой улыбке кривятся ярко накрашенные губы. Король наблюдает едва ли не с безразличием. Не по вкусу ему вот такие расфуфыренные куклы с пустыми глазами и пошлой краской на фарфорово-бледной от пудры коже. Бэтти рассматривает напряжённо, с открытой неприязнью, с презрением изучает взглядом каждую мелочь, каждое движение красивой игрушки. И в отработанных, вероятно, не раз, движениях этих слышится ему металлический лязг, тот скрип, какой издают обычно шарнирные заводные куклы. Кажутся ненастоящими идеально завитые волосы цвета золота. Лишь только глаза, бледно-серые, словно стеклянные, смотрят в пол. Зоркие очи пленника мигом цепляются за едва заметный след на тонкой шее, так умело прикрытый украшением-ошейником. Значит, игрушку обучали, как обучают на Западе всех рабов – цепями и плетью. И, судя по тому, как неестественно-ровно он держит спину, уходя за трон, этот был лучшим учеником. - На что вам сломанная кукла? – тихо настолько, чтобы слышал один только Экхард, шепчет Бэтти, за что получает полный строгости взгляд и такой же незаметный для всех остальных рывок за волосы. Король запускает пальцы в серебристые волны и чуть тянет, медленно, пока наложник не дёрнет уголком рта от боли. - Вы снова наказываете меня за правду, милорд. Вижу, не нравится он вам. Даже имени не спросили. На это замечание его величество уже не реагирует, чем вызывает лишь слегка разочарованный вздох. Экхарду думается, что вот эта вот кукла в золоте не посмела бы и рта раскрыть лишний раз в присутствии хозяина и уж тем более не позволила бы себе таких вызывающе-грубых слов. Экхард не уверен, что предпочёл бы эти плотно сомкнутые алые губы тем бледным, что кривятся в надменно-насмешливой улыбке сейчас, когда перед троном возникает группка людей, доверху увешанных оружием. Северяне. Дитрих за его плечом будто бы случайно кладёт ладонь на рукоять меча, и несколько стражей делают то же самое. Ещё более гнетущее, чем прежде, молчание воцаряется в толпе. Его величество не говорит ни слова, предоставляя гостям возможность сказать первыми, как и полагается. - Я уже ощущаю присущее Западу гостеприимство, - Вильгельм даже не пытается выжать из себя хоть что-то похожее на улыбку, смотрит по сторонам с открытой враждебностью и опаской, - Где же герб голубой розы, ваше величество? Или вы, в вашем письме… - Оставь эти разговоры на потом, Вильгельм. Им не место на торжестве. - Рагнильд прерывает его прежде, чем он успевает обвинить правителя во лжи, с лёгкой улыбкой ступает вперёд, чтобы поклониться, как кланяются обычно воины, быстро и неизящно. Вторят ей остальные, и поклоны их отдаются звоном стали. Полный ледяной злобы взгляд, брошенный ему через плечо, замечает лишь сам капитан и тут же жалеет, что посмел раскрыть рот вперёд госпожи, да ещё и столь дерзких слов не сдержал. Молчание толпы оборачивается едва сдерживаемым раздражением, гневными вздохами со всех сторон, даже Дитрих, и тот хмурится в негодовании. - Что же вы так, госпожа Рагнильд? – Экхард скрывает собственную злобу за тем вкрадчиво-вежливым тоном, от которого мурашки бегут по коже. Уж это западное умение, пугать словом, не роняя при том короны, он освоил в совершенстве. Ненавидел этот приём до тошноты, но не признавать его эффективности не мог. – Пусть говорит, коль хочет. Ну же, капитан. Желаете западные розы увидеть? Так это легко. Благородные господа отплывают домой через рассвет, они вас с радостью примут, присоединяйтесь. Мой брат окажет вам лучший приём в столице. На Западе сейчас красиво, вам и возвращаться не захочется. – Последняя фраза слетела с губ едва ли не угрозой, с таким явным, но таким безупречным намёком на то, что ещё одно слово, и капитану действительно не придётся вернуться на родные земли. Словно в доказательство тому щелкнули мечами в ножнах стражи у трона. Вильгельм замер на пару мгновений, затем поклонился, медленно, будто признавая свой проигрыш. - Примите мои извинения, милорд. – В голосе, однако, ни капли раскаяния или страха, и впечатление создаётся, будто извиняется он вовсе не перед королём, а перед госпожой своей, наблюдавшей за этим с холодным безразличием. Его величество удовлетворённо кивает, отмечая краем глаза, в каком изумлении застыл Бэтти, какое восхищение всколыхнулось на пару мгновений в его очах. За правым плечом одобрительно усмехается Дитрих. - Мы не осмелились явиться без подарка, однако, вы ведь знаете, в наших краях неприемлемо то, что здесь считается… обыкновенным. – Волной мороза скользит по пленнику полный показательной неприязни взгляд, а тот, кажется, едва сдерживается, чтобы не рассмеяться в ответ, такими смешными кажутся ему эти люди, со льдом и внутри, и снаружи. – Мой народ преподносит вам то, что в разы полезней постельных игрушек. С той же равнодушной гордостью госпожа даёт знак своим, и один из воинов Севера протягивает ей что-то завёрнутое в холщёвую ткань. Присутствующие взволнованно перешептываются, хоть и дураку понятно, что же именно скрывается за грубой материей. Несколько быстрых движений, и девушка небрежно бросает ткань одному из воинов, в руках её остаётся меч, длинный, большой, со сверкающим синим камнем в рукояти. Изящным его не назвать, лезвие широкое и прямое, рукоять без украшений, не считая, конечно, камня. - Сталь из глубин наших скал и зимнее стекло из Ледяного моря. - Не смотря на тяжесть оружия держит его Рагнильд с удивительной лёгкостью, - Наши лучшие жрецы заговаривали его для вас, милорд. С ним вы будете непобедимы, разум ваш будет остёр, как стекло, а воля крепка, словно горы. В нём боевой дух Севера, и наша клятва верности в нём. Слова её эхом разносятся по залу, ненадолго перекрывая и без того тихий шум голосов. Из толпы летит предположение, сказанное чуть громче, чем вероятно, хотелось, о том, что любым из наложников его величество будет пользоваться куда чаще, чем мечом. Экхард с тихим смехом поднимается с места и спускается к посланникам, глядит на подарок внимательно, с интересом и некой задумчивостью, а затем вдруг переводит столь же внимательный взгляд на Рагнильд. - Скажите, госпожа, вам сколько лет? Я вижу, вы юна, но, мне казалось, историю четырёх королевств учат в более раннем возрасте. Похоже, что-то изменилось с того момента, когда учился я, иначе вы бы определённо знали, каким ужасным оскорблением считается преподнести повелителю Востока оружие. Впрочем, незнание, по западным законам, не снимает ответственности… - говорит он негромко, с интонацией поучительно-небрежной, - Благо, мы сейчас на Востоке. А потому ваш подарок примет мой брат. Надеюсь, ваши жрецы старались не зря, и свойств своих он не утратит. Не выдавая ни изумления своего, ни злобы, госпожа протягивает подарок Дитриху, что с готовностью и безразличием принимает его и тут же, в знак признательности, цепляет к поясу, предварительно сунув свой меч одному из стражей. Экхард возвращается к трону. - Несомненно, ведь вы родные братья. Думаю, заклинания и не заметят подмены. – Ярость её, бьющаяся во взгляде, колет порывами ледяного ветра, да только до ветра этого, бьющего в спину, его величеству дела нет, ровно, как и до столь явного оскорбления, припрятанного в последней фразе. Принять столь провокационный подарок означало бы наплевать на обычаи края, признавшего его своим повелителем, не принять означало бы отказ для тех, кто с мечом этим преподносил ему свою верность. А так, пусть злится, пусть исходит на морозную вьюгу, удаляясь прочь под смешки и шёпот толпы. Ему-то что? У него есть этот трон, эта корона, родной брат по правую руку, что едва заметным кивком и лёгкой усмешкой демонстрирует своё одобрение, у него, в конце концов, есть это серебристое чудо, что смотрит теперь будто совсем иначе, без былой насмешки, без змеиной хитрости в очах. Бэтти глядит на него, как зачарованный, рассматривает внимательно, словно в первый раз, и ловит вдруг себя на том, что пропустил мимо ушей добрую половину какой-то очередной церемониальной речи, спохватившись лишь на последних её словах. Кажется, в честь завершения коронации его величество клялся в чём-то, в чём там обычно клянутся короли. Только отчего же он всё ещё говорит? Пленник моргает несколько раз, отгоняя наваждение, и звуки возвращаются на свои места. - И чтобы слова моей клятвы не остались пустым звуком, ровно через неделю, в ночь Бельтайна, на том поле, что за замком, зажгутся костры до самого неба. И мы встретим лето, как одна семья. Зал наполняется десятками возгласов, и слова старшины, приглашающего гостей проследовать дальше в замок, где для них уже накрыт стол, тонут в этом шуме. Слышит Бэтти, как старшина приказывает двум стражам отвести наложников в покои гарема, чтобы на празднике не мешались, и странный туман путает мысли, когда он покорно следует за остальными, нарочно пристроившись позади. Бэтти идёт последним и всё никак не может отделаться от ощущения, будто за ним кто-то следит. Чьи-то внимательные глаза, полные раздражения и злости. Остановившись, будто ради того, чтобы поправить одежды, пленник оглядывается по сторонам в поисках наблюдателя. Стражи смотрят вперёд, звенят их доспехи, шелестят одежды других наложников, и не слышны за всем этим осторожные шаги. Грозный силуэт словно вырастает из-под земли, справа, и широкая ладонь зажимает юноше рот, заглушая тем самым полный испуга вскрик. Он дёргается в попытках вырваться, когда его затаскивают куда-то за угол, и замирает, приметив знакомые черты лица. Ещё несколько поворотов мелькает перед глазами прежде, чем где-то вдали раздаются взволнованные возгласы стражей, предупреждающие о том, что на поиски у них уйдёт не менее четверти часа. А пока… а пока чужие не в меру сильные руки больно сжимают его плечи, вынуждая прижаться спиной к стене. - О чём ты только думал? – гремят прямо над ухом, буквально встряхивая хрупкого наложника. Бэтти кривит губы в извиняющейся улыбке. - Халед, милый, тут такое дело… - начинает было он самым сладким тоном, на какой только способен, но договорить ему не дают, тяжёлой ладонью бьют его по щеке, да так, что он, не удержав равновесия, падает на колени и только тогда замечает за спиной Халеда мужчину в одежде торговца, что хмурит густые брови, скрестив на груди руки. Виноватая улыбка вновь чертит линию по бледным губам, алеет на щеке след от удара. - Ну и что мне с тобой делать, м? Ты ведь обещал мне никуда больше не лезть, верно? И что теперь? – говорит торговец снисходительно-строго, так, словно заранее знает ответ на каждый из этих вопросов. Бэтти цепляется за подол его одежд, пытаясь подняться, путаясь в ткани и в собственных длинных волосах, да только помогать ему не собирается никто, как бы намекая, что ответить он должен вот так, едва ли не валяясь на холодных камнях коридора. Приходится сдаться. - Послушай, это не я. Клянусь тебе, дорогой, в этот раз я совершенно не при чём. Они просто забрали меня, правда. Я даже сопротивлялся, но что-то пошло не так и… - оправдания сыплются скороговоркой, и взгляд обращается в невинный, наложник несмело улыбается, когда видит, что ему верят. Халед помогает подняться, одним рывком вздёргивая на ноги. - Пойдём, пока нас не заметили. - Я не могу. – Ещё более виноватая улыбка, и юноша отступает на шаг, в примирительном жесте выставляя вперёд руки. - Не выдумывай, пойдём. – Халед до хруста сжимает его запястье. - Сказал же, нет! – напускная покорность рассыпается, словно и не было, - Пусти, а то закричу! Не успевает Халед и руку занести для второй пощёчины, как его жестом останавливает торговец. - И как это понимать? Неужели его величество настолько хорош в постели? – в словах откровенная издёвка, не больше, однако взгляд выдаёт истинное волнение. Бэтти понижает голос до шёпота, будто опасаясь, что их могут услышать, вся привычная игривость, словно маска, слетает с лица. Он делает шаг вперёд. - Даршан, послушай, что я скажу. Я не шучу сейчас. Дело серьёзное. Куда серьёзнее, чем обычно. - Вот как? - Когда показалась эта шлюха с Запада, клянусь тебе, я что-то услышал. Щелчок такой, металлический, будто механизм какой запустился. Этого просто так не бывает, знаешь ведь. Что-то будет, что-то очень нехорошее. Даршан слушает внимательно, хмурится, обдумывая услышанное, а вот Халед долго думать не намерен, ровно, как и голоса понижать: - И тебе не терпится влезть и в эти проблемы, да? Юноша вскидывает на него взгляд, полный злых искр, и фразы срываются вкрадчивым шипением: - Забыл, что было в последний раз, когда я что-то слышал? А я помню. Началась война. И ты туда отправился. Желаешь повторить? Второго глаза лишиться хочешь? Халед отступает, едва поборов желание коснуться рукой того места, где красуется сейчас пустая глазница, припрятанная под алой узорчатой повязкой в тон таких же алых одежд. Торговец неодобрительно качает головой. - Ладно, хватит. Чего ты хочешь? Остаться тут? А потом что? - А потом Бельтайн, там и встретимся. До него всё узнаю и с вами уйду. – Раздражение до сих пор тенью скользит по лицу, но Бэтти сдерживается, отвечая коротко и ясно. - У тебя неделя. Иначе силой заберём. – Заявляет одноглазый, нарочно подливая масла в огонь. Лишь звон стали, внезапно раздавшийся так близко, не даёт наложнику разразиться очередной волной грозного шипения. Это двое стражей с мечами наголо, во главе с Дитрихом, видом своим напоминающим грозовую тучу, приближаются угрожающе-медленно. - Ну и что я обещал тебе за побег? – Дитрих одним движением снимает с пояса меч, намекая на то, что ответа вопрос не предполагает. Ему просто не дадут ответить. Халед вынимает кинжал, припрятанный в рукаве, но замирает, стоит только Бэтти встать перед ним в каком-то защищающем жесте, оказавшись тем самым меж двумя лезвиями. Мужчина со шрамом удивлённо приподымает брови. - Стал бы я столько стоять тут, если бы собирался сбежать? – мягкие нотки возвращаются в его голос, и юноша осторожно делает шаг навстречу мечу, демонстрируя, что сопротивляться не намерен. Воин медлит с мгновение, а затем опускает оружие, чтобы, крепко схватив за локоть, резким рывком притянуть пленника к себе. Узоры на стальной перчатке царапают тонкую кожу. - Проводите гостей, - кивает он стражникам, и те, не пряча мечей, уводят двоих прочь. Даршан оборачивается по пути, чтобы увидеть, как брат короля замахивается, намереваясь оставить на бледных щеках пару ссадин, но останавливается, приметив оставленный одноглазым след. Наложник лишь тихо вздыхает, когда, больно сжав подбородок, его вынуждают развернуть лицо, когда гладят по саднящей щеке рукой, закованной в доспех. Холодное железо прикосновением своим снимает остатки боли. - Хороши друзья, - криво усмехается Дитрих и, отпустив, подталкивает его вперёд, не без удовольствия наблюдая, как Бэтти то и дело оступается, путаясь в шелках. Так и идут, искоса поглядывая друг на друга. Взгляд воина задерживается на тонких пальцах, которыми пленник как-то нервно расправляет ткань на собственных рукавах, взгляд юноши цепляется за синий камень в рукояти меча, что цветом своим так похож на очи братьев. - Что такое, камушек понравился? – насмешливо спрашивает мужчина, когда они оба останавливаются у дверей гарема. - Понравился. Цвет красивый. Ледяной. – Как-то тихо и без привычного ехидства отвечает наложник. Дитрих кивает ему на дверь и разворачивается, намереваясь было уйти прочь. - Постой. – Неожиданно для самого себя произносит вдруг Бэтти. - Чего тебе? - Воин оборачивается, глядит вопросительно, отмечая странное то ли замешательство, то ли смущение, с которым было сказано это «постой». - Скажи, а на Западе сейчас действительно красиво, или это он тогда так, просто? Задумчивым и усталым кажется сейчас пленник, наивным и глупым – вопрос. - У нас весной деревья цветут белым. Дует ветер, и лепестки летят, словно снег. Не знал? Дитрих уходит, не дожидаясь ответа. Гремит его доспех, и грохот этот эхом разносится по коридорам. Пару мгновений стоит наложник у двери, вслушиваясь в это эхо. Срывается с губ почти что беззвучное: - Не знал.