Яд из серебра

Дверь в комнаты гарема открывается с тихим скрипом, Бэтти ненадолго замирает на пороге, оглядывая погружённое в приятную полутьму помещение. На витражных окнах плотно задёрнуты шторы, и лишь несколько тоненьких солнечных лучиков пробираются сквозь них, чтобы дорожками света опуститься на мягкий узорчатый ковёр. Так вот оно какое, это место, по праву считающееся одним из самых таинственных на Востоке. Ведь где же ещё тайн может быть больше, нежели в королевском гареме? Юноша делает шаг вперёд, прикрывает за собой дверь и вновь глядит по сторонам. Стол и камин, который сейчас без надобности, множество цветастых подушек и покрывал, разбросанных по всем углам. С обеих сторон – двери, ведущие, видимо, в предназначающиеся наложникам комнаты. Двери всего три. Стало быть, две спальни, и ванна. Отчего же так мало? Слышал он, будто восточные короли позволяли себе иметь больше десятка любимцев. Так как же они все размещались здесь? И как же россказни о бесчисленных комнатах, о лабиринтах покоев, в каких и заблудиться можно, один лишь шаг не в ту сторону сделав? Однако, ни один из вопросов так и не слетает с его губ, стоит только приметить одинокую фигуру, застывшую в дальнем углу комнаты. - Где остальные? – тишина напрягает не меньше, чем полный настороженной вражды взгляд южанина, но Бэтти делает шаг вперёд, поскольку некуда больше идти. Не назад же, не обратно в пустынные коридоры. - Изао спит. Так что тише. А этот заперся, даже имени своего не назвал. Как и ты, впрочем, не представился. – Торн, до того сидящий на подушках, поднимается с места неспешно и показательно-непринуждённо, словно в банальном желании размять затёкшие ноги, и вновь замирает на месте. Видится, однако, сквозит в его движениях и во взгляде то явное напряжение, какое бывает обычно, когда не знает человек, к защите готовиться или всё же к нападению, когда сказать хочется, а боязно, но слова так и рвутся наружу, и даже плотно сжатые губы не в силах их сдержать. Пленник же, будто всего этого не замечая, приближается спокойно и медленно, вынуждая мешаться одну с одной тени эмоций на красивом лице. - Моё имя Бэтти. Твоё я знаю. – Ещё несколько шагов, и он замирает, легко облокотившись ладонью о край стола. – Говори, что хотел, не то лопнешь. Едва различимая в полутьме усмешка чертит его узкие уста, когда южанин, чуть помедлив, подходит ближе и, вторя ему, тоже опирается о стол, руки чужой при том не касаясь. - Я знаю, кто ты. И фокус твой со змеёй видел. Как и моя госпожа. – Запнувшись, он тут же спешит прибавить, - Ты пойми, мне такие враги не нужны, так что мой рот на замке, но вот за неё ручаться не могу. Не понравился ты ей очень. Да и метки она у тебя не рассмотрела… в положенном месте. – Говорит Торн тоном самым серьёзным и брови изящные хмурит, не встретив должной реакции в ответ. - Нет у меня метки. И силы не столько, сколько ты себе выдумал. Зря твоя госпожа беспокоится, так ей и передай. И сам уймись, не покусаю. – Словно в доказательство словам Бэтти накрывает его ладонь своей, отмечая, что вовсе не спешит южанин руки отдёрнуть, - Я здесь не по собственной воле, и не будет меня больше здесь, как только случай удобный представится. - Так говоришь, будто и дела государственные тебе не интересны. – Задумчиво произносит он, и лишь под конец фразы осторожным движением ладонь свою от чужой освобождает, - Зачем же тогда над змеёй колдовал? Али случайно вырвалось? Оба усмехаются подобному предположению и оба знают наверняка, что случайностей в этом деле не бывает. - Она укусила бы, если б не я. При всех. Думаешь, сильно хочется людям, войну пережившим, понимать, что и этот на троне не задержится? Пусть празднуют себе спокойно, а там… А там будь уже, что будет. – От мысли о том, что вовсе не толпу ему огорчать не хотелось, а самого короля, едва только королём названного, Бэтти упорно отмахивается, не позволяя себе и внимания на неё обращать. - Думаешь, вмешательство твоё результата не изменило? Ведь не укусила же она всё-таки. Это ли не главное в ритуале? В ответ молчание, пусть и недолгое. И что-то похожее на тревогу скользит по бледному лицу. - Всякое может быть, конечно… - наконец выдаёт пленник, пожимая плечами, - Я об этом как-то не думал. О том, что думал он тогда лишь о кое-чьих пронзительно-синих очах, да пялился бестолково на осанку чужую по-королевски горделивую, о том, что и мысли тогда не возникло подумать сперва, Бэтти упоминать не спешит, и как ни в чём не бывало улыбается мгновенно последовавшему замечанию с привычным своим легкомыслием. - Что ж ты за колдун такой… - шутливо фыркает южанин, чуть отстраняясь. - Уж какой есть. – Разводит руками колдун и смеётся негромко, чтобы тут же поспешно заткнуться, поймав полный возмущения взгляд и раздражённое шиканье. Веселит его то, с какой воинственностью оберегает Торн покой едва знакомой ему девчушки, мирно дремавшей за одной из резных дверей. - Вот скажи, - едва ли не шепотом спрашивает южанин, когда оказываются они вновь рядом, устроившись на расшитых подушках, - На что оно тебе? Эти твои силы… Такое проклятие на душу брать, а зачем? - Не жилось мне без них, - не то в шутку, не то всерьёз отвечает чародей, задумчиво пропуская меж пальцев такую приятную наощупь ткань чужой красочной накидки. Солнечный луч бледнеет на узорчатом ковре, алеет за тяжёлыми шторами ранний закат. Парой лёгких движений Бэтти раздвигает плотные покрывала, впускает в комнату догорающий свет и недолго смотрит куда-то в небо, если его вообще возможно разглядеть за ярким витражом. Разноцветные блики от разукрашенного стекла причудливо ложатся на его бледную кожу, на лицо, создавая узор, чем-то так отдалённо похожий на змеиную чешую. На Юге таких, как он, клеймили меткой в виде сплетённых в любовном танце змей – символом хитрости, лжи, той изворотливости, какой непременно полон тот, кто взять решился силу, по рождению ему не положенную. - Хорошо, что у тебя метки нет, - не без тени одному ему ясной печали улыбается Торн, осторожно тронув ямку между чужих выпирающих ключиц, то самое место, куда обычно приходился зловещий знак. Сейчас там темнеет лишь сине-чёрный блик, и южанин безуспешно пытается смахнуть его пальцем до того, как его неспокойный разум дорисует там страшный узор. Колдун лишь гасит собственный смех ладонью и отодвигается в сторону так, чтобы тёмное пятнышко соскользнуло прочь, на одну из стен. *** Шумно и весело на королевском пиру, звучат громкие разговоры, звон бокалов да смех, оглушительно вспыхивающий то в одном, то в другом конце зала. Даже северян вино развеселило настолько, что хохочут они со всеми вместе, не держась более в стороне, оружие своё отложив, но ровно настолько, чтобы рукой в случае чего дотянуться. - Ты только погляди, пьёт и не пьянеет, - шепчет сестре Птица, одним только взглядом на северную госпожу указывая, и взгляд, и шёпот свой скрывая за кубком, - И впрямь, словно изо льда сделана. Сама Рагнильд в их сторону и не смотрит, увлечённая шуточным спором с одним из вояк, удостоенных чести пировать за одним столом с его величеством, и ни следа румянца не видно на её обветренных щеках, ни одной дрожащей нотки не слышно в казалось бы смеющемся голосе, глаза изумрудные смотрят по-прежнему холодно и внимательно, да рука сильная на колене лежит, как можно ближе к резному кинжалу, снятому с пояса. - А вот о тебе того же не скажешь, - с непритворной строгостью отмечает Хильда, пристальным взглядом смерив поалевшее личико Антье, - Поставь, хватит с тебя. Обиженно фыркнув, Птица, однако, послушно отставляет кубок и взгляд отводит, поскольку нечем ей больше прикрывать неясным огнём горящие очи. В открытую наблюдать за ледяной северянкой не позволяет страх встретиться взглядами. Кажется ей, будто на месте она сгорит, едва только глянув в эту морозную зелень. - А ты, Хильда, я смотрю, вся в отца. Такая же строгая. Причём напрасно. Пусть пьёт, вино здесь хорошее, - весело усмехается Дитрих, подмигивая тут же ухватившейся за кубок Антье. - И что же скажет нам южный государь? - с шутливым укором качает головой его величество, чем мгновенно вызывает дружный смех. - Скажет, как, впрочем, и раньше говорил, что мы учим дурному его благородных дочерей. - Ну, в угол, как в детстве, он нас уже точно не поставит, - с той же наигранной серьёзностью отвечает Дитрих, и смех усиливается. Птица не смотрит больше в сторону северян, дрожа от хохота после очередной шутки, и замирает, отсмеявшись, чтобы спустя мгновение обратиться к королю с видом всё тем же весёлым, но с внезапной серьёзностью в глазах. Видится, будто не так важен ей сам разговор, как возможность отвлечься от прежнего своего занятия. - Послушай, государь, я иначе не умею, а потому скажу тебе прямо - не понравился мне тот бледный, что сегодня у твоего трона стоял. Уж больно странный, не находишь? И к годам своим уже седой. Стоит ли говорить, какие мысли меня в первую очередь посетили? - вся серьёзность соскальзывает в один миг, когда Антье прибавляет, усмехаясь, - Ты-то его, стало быть, хорошо рассмотрел. Выходит, и метки нет, хотя остальные приметы на лицо. И вены эти, и волосы... На что это тебе колдун под боком? Экхард молчит недолго. Видно, застала его врасплох неожиданная смена веселья на высказанные прямо и без прикрас подозрения. Одним жестом он останавливает Хильду, едва только рот открывшую, чтобы сестре его заткнуть. - У него из змеиного один только характер, не больше. - Отзывается наконец его величество, всем своим видом демонстрируя, что продолжать нет толку. Антье, пожав плечами, столь же легко возвращается к прошлому беззаботному веселью, но не упускают внимательные очи того, какая глубокая задумчивость поселилась во взгляде короля благодаря её словам. Удовлетворенная таким результатом, надолго забывает она о метках и венах, отдавшись всеобщей радости. Вечер тянется подрагивающим светом свечей, звоном музыки, шелестом ярких одежд и плеском вина. Лишь изредка всё это меркнет на пару мгновений, когда взгляд Птицы ненароком цепляется за скованный льдом стан северянки. Празднество идёт своим чередом, не обходится и без недолгих ссор между гостями, но любые разговоры мгновенно гаснут под строгими взглядами синих глаз, какие бросают в сторону разбушевавшихся братья. Первыми, выбившись из сил, расползаются по покоям посланники Запада, за ними - восточные дамы и пара особо развеселившихся южан. Подгадав момент, когда несколько пьяных гостей, откланявшись, пытаются выдать что-то связное, отдалённо похожее на пожелание доброй ночи, Дитрих склоняется к королю и что-то тихо шепчет ему про двоих, один из которых без глаза, а другой - торговец. Экхард тогда чуть хмурится и быстро находит взглядом ту самую пару, сидящую едва ли не у самих дверей, как садятся обычно желающие в любой момент убраться прочь без лишнего внимания со стороны. Тот, что с повязкой, не то зол, не то пьян, не то всё вместе, торговец же кажется больше усталым, он долго говорит, будто что-то объясняя, а затем и вовсе подымается с места, и одноглазый тут же вторит его движениям. Дитрих порывается было тоже подняться, но король останавливает его, опустив ладонь на закованное в железо плечо. - Пускай идут. Воин не отвечает ничего, провожая взглядом странных гостей, не посчитавших нужным даже откланяться напоследок. *** Отужинав с остальными наложниками, Изао, уставшая от чего неясно, отправляется обратно в комнату. Кажется ей, будто что-то насильно гонит её к кровати, и она, узоров покрывающих тело не смыв, тонет в глубоком и ярком сне, подумав лишь напоследок, что на новом месте, стоит только звёздам на небе взойти, будущее присниться может. Торну неловкое молчание, воцарившееся после ужина, осточертело первому, и, поднявшись, он в пару шагов достигает западного гостя, то ли с надменностью, то ли от страха держащегося чуть в стороне. - Как твоё имя? - говорит он на западном, со странной робостью, какая появляется в голосе в тот самый миг, когда выдаётся встретиться взглядом с золотоволосым юношей. Неживыми стеклянными глазами смотрит наложник и отвечает так тихо, что слова кажутся шелестом: - Как будет угодно его величеству. Южанин едва не отшатывается в удивлении, смотрит изумленно и растеряно, не зная, что и ответить. Странно ему видеть, как от собственного имени отказывается человек, и страшно даже подумать, что заставляет его поступать так. Наблюдая за этим, криво усмехается Бэтти и тоже подходит ближе, неслышно ступая по мягкому ковру. - Нет-нет, милый, плохая идея. У его величества на этот счёт с фантазией туго. И всё же, представься. - Последняя фраза звучит издевательски-повелительно, словно чародею в радость наблюдать за кукольным юношей. Истину выдает лишь взгляд, полный надменного отвращения. - Моё имя Хало. - Отвечает наложник, по-прежнему не шевелясь, а Торн, вздрогнув, напряженно поджимает губы, как бы силясь не выдать вслух посетившую его мысль. - Замечательно. - Продолжает насмешливо щебетать колдун, наигранно-нежно звучит его хриплый голос, - Вот и скажи мне, Хало, где ключик от твоего украшения? Бледные пальцы пробегают по золотой цепочке, по обручу ошейника и замирают у самой застёжки. - Не знаю... у кого-то из господ, наверное. - Вопрос застаёт его врасплох, и кукольность эта неживая слетает на пару мгновений. - Вот как... Ну что же, и без ключа справимся. Позволишь? - не дождавшись позволения, Бэтти вынимает из копны золотых волос такую же золотую заколку в форме искусно украшенной узорами бабочки. И всё бы ничего, да только золото на крыльях чуть потемневшее, словно от времени, да острый конец острее нужного. Насмотревшись и будто бы ничего не приметив, чародей для удобства опускается на колени и сосредоточенно проворачивает остриё заколки в отверстии для ключа. Замок не поддаётся, лишь слышится скрип металла о металл. Торн смотрит с интересом, не думая ни помочь, ни препятствовать. Видит он, что маг играет в одну ему ясную игру, в какую лучше не вмешиваться и просто смотреть, пока позволяют. Интересно только, слышит ли сам Хало презрение в притворно-ласковом голосе, чувствует ли нездешнюю силу в тонких руках, что безрезультатно водят танцы вокруг непреклонно закрытого замка? - Вряд ли его можно открыть этим. Лучше оставь, не выходит же... - шелестит юноша, не решаясь, однако, и шелохнуться, когда рядом у шеи остриё заколки пляшет, - Господа злиться будут. Оставь, сломаешь ещё! - не успевает он и тона повысить, как раздаётся щелчок, и ошейник, распахнувшись, с грохотом летит на пол, а длинная цепочка соскальзывает вслед за ним, цепляясь за вышитые шелка. Бэтти поднимается с колен, ни слова не произнося о том, где только научился подобным фокусам, возвращает заколку-бабочку владельцу, и только тогда подмечает едва различимый след, овивающий освобожденную от золота шею. Хало, поймав этот взгляд, сам опускает глаза. - Я хочу спать. И вымыться. - Усталость в его словах кажется каким-то капризным приказом, слишком уж твёрдо зазвучал голос, ни следа не оставив от прежнего покорного шелеста, словно разомкнувшееся на горле кольцо и впрямь освободило ему дыхание. - Спать будем вместе. Видишь же, комнаты всего две. Ступай в ванную, я помогу тебе смыть всё это, - колдун кивает на густо припудренные плечи, а сам незаметно приобнимает за талию направившегося было в сторону одной из комнат Торна. Дождавшись, пока Хало скроется за дверью, пока раздастся оттуда шелест тканей, Бэтти насмешливо шепчет: - Ты смотри-то, ей и шестнадцати не будет. Ты туда спать идёшь, крепко спать. Причём, желательно носом в стенку. Южанин, чьи мысли были уже далеко за пределами резной двери, заливается предательской краской и грубо пихает усмехающегося чародея в сторону. - Да за кого ты меня принимаешь? - рычит он с возмущением, вызванным больше не шуткой, а тем, как точно чёртов маг выявил его интерес к юной наложнице, и тут же прибавляет издевательским шепотом, - Ведь это не я в ванную с обнажённой куклой иду. Чем ты ему там помогать собрался, а? Бэтти ответную издёвку встречает лёгкой улыбкой и тут же, оглянувшись по сторонам, вновь притягивает не особо сопротивляющегося юношу к себе, ухватив за локоть: - Видел ты, что у него на шее? Его душили, или что-то ещё подобное. А заколка эта, чем не оружие? Такую окунуть в яд, да в шею воткнуть спящему, и дело с концом. Не странно ли? - И ты с ним рядом спать хочешь? - Торн нервно глядит то по сторонам, как бы убеждаясь, что шепота их не слышит никто, то в сверкающие азартным весельем глаза колдуна. - Ты за меня не беспокойся, а как в комнату пойдёшь, дверку-то запри. На всякий случай. И ещё одно... - Бэтти теснее, чтобы этих его слов уж точно никто не услышал, прижимается к нему и выдыхает совсем уж на ухо, алых прядей щекой касаясь, - Когда он имя своё назвал, тебя будто бы передёрнуло. Отчего, признавайся. Я об именах знаю достаточно, но это впервые слышу. С мгновение помедлив, южанин, взволнованный и разговором, и неуместной близостью, выдаёт: - Имя северное. Встретишь его редко, ведь означает оно "гибель". Смерть за названными так по пятам ходит. Ох, не к добру это... - Милый мой, - кривит губы в улыбке колдун, однако, заметно помрачневший от услышанного, - У таких, как я, как бы нас не называли, смерть всегда за плечом стоит. Он отстраняется, ласково ладонью цветной накидки коснувшись, и, будто заклинание, повторяет напоследок: - Дверь на замок, и спать. Торн ощущает вдруг, как за одно мгновение тяжелеют веки, и сил, внезапно исчезнувших, хватает лишь только на то, чтобы выполнить приказанное и с головой окунуться во тьму. *** Тепло и светло. Слышен лишь тихий плеск воды да ровное дыхание. Даже огоньки свечей не колышутся, словно уснуло в них пламя, застыло в странном спокойствии. Бэтти осторожными движениями смывает с чужих золотистых волос странное, чуть липкое средство, какое помогало прядям идеальными волнами струиться по плечам. Хало почти не шевелится. Не отфыркивается от воды, льющейся на лицо, застилающей глаза, всё глядит равнодушно куда-то сквозь. Не то в стену, не то на застывшее пламя. И молчит. Чародей тоже ни слова не произносит, но действовать старается всё нежнее, плечи красивые гладит, и остаётся на его ладонях светлая краска, какой чужая кожа покрыта была с целью всё человеческое скрыть, делая наложника больше похожим на изящную статуэтку, а кожу его – на бледный фарфор. Краска смывается легко, растворяется и тает в воде. Остаётся лишь взгляд – пустой и безжизненный, какой и бывает обычно у статуй, смотрящих в никуда своими вечно слепыми глазами. Бэтти обходит его, сидящего в ванне, с другой стороны и, чуть склонившись, принимается стирать влажной тряпицей краску и с лица, другой рукой под затылок его придерживая, касаясь тем самым следа на шее. Холод его ладони напоминает Хало леденящее железо ошейника. - Его величеству не понравятся мои отметины. - Со странной, словно специально выставленной напоказ, обреченностью шепчет он и тут же замолкает, обрывая на самом начале едва только продемонстрированные эмоции. - Твоё украшение ему уже не понравилось. – Столь же тихо, не смея заглушать шелеста воды, отвечает колдун, будто нарочно называя ошейник не иначе как «украшением», словно само название этой вещи ему противно. Тишина воцаряется вновь. Бэтти смотрит на тело под своими руками так, как смотрят обычно на мелко исписанные страницы, внимательно и непрерывно. Кажется, будто он и впрямь что-то читает, глядя сквозь кожу куда-то глубоко до самой души. *** Празднество гаснет постепенно, отправляются спать утомлённые долгой дорогой и не менее долгим весельем гости, а за ними и сам король. Дитрих, задержавшись немного, бредёт по пустынному коридору в обход, не желая встречать на своём пути суетящихся слуг. Тишину портит лишь звук его шагов, к которому вскоре прибавляется ещё один. Кто-то неспешно, но твёрдо ступает вслед за ним, вынуждая, обернувшись почти сразу, встретиться глазами с ледяной зеленью. - Госпожа, - воин без лишних стараний обращает голос в учтивый, - Чем могу быть обязан? - Этот замок – лабиринт, право, я, похоже, совсем заплутала, - Рагнильд легко и обворожительно улыбается, хотя, казалось, её узкие вечно сомкнутые губы вот уж никак не способны на нечто подобное. Дитрих, не думая, быстро указывает ей на нужный изгиб коридора, объясняя, где стоит свернуть, но не успевает он, закончив с разъяснениями, пожелать ей доброй ночи и отправиться прочь, как она, усмехаясь всё так же неестественно и будто бы пьяно замечает: - А вам идёт этот меч. - Благодарю, госпожа. – Едва слышный вздох выдаёт то, насколько бессмысленным кажется Дитриху обмен любезностями посреди пустынного коридора, насколько желанной видится ему собственная спальня или объятья какой-нибудь вовремя подвернувшейся красотки. - Пусть и по ошибке, но он не зря достался именно вам. Крепкая сталь для крепкой руки. - Слова выглядят пустой и дешевой лестью, если бы только не взгляд, внимательный и бесстрастный. Воин отчётливо видит отсутствие хмельного блеска в чужих глазах, а потому спешит ответить, нарочно игнорируя настойчивый комплимент, на какой стоило бы отозваться ещё одним сдержанным "благодарю": - Моему брату ни к чему меч, если рядом есть я. Не обращая внимания ни на что, северянка продолжает, не то играя, не то просто развлекаясь, а фразы её кажутся не более, чем шуткой: - Интересный вы человек, Дитрих. Ваши братья – короли. Каждому по короне. Страшно подумать, куда вы обратите свой взор, когда вам захочется трона. Выбор ведь остаётся не такой и большой. - Мне трон ни к чему. Моё дело – меч. - С вашим-то братом вам не видать сражений. – Всё пьяное веселье, изображаемое столь натужно, слетает в один миг, сменяясь привычной собранной строгостью, обнажая для воина истинный смысл этого разговора, - Его величество, как я вижу, проникся восточной миролюбивостью. Знаете ли, у нас, на Севере, корона достаётся тому, кто доказал своё на это право. У вас же, так странно, всё получает тот, кому посчастливилось родиться раньше. Дитрих хмурит тёмные брови. - Не думаю, что вам стоит продолжать. Если, конечно, вы не хотите предложить мне Север в подарок. – В голосе его звучат угрожающе-стальные нотки, и он уходит, не дожидаясь, пока Рагнильд найдётся с ответом. Звук шагов разлетается эхом, а северная госпожа, гордо вскинув голову, скрывается где-то за поворотом, уверенно ступая по коридорам, в каких терялась несколько минут назад. *** Бэтти неспешно стаскивает одежду, краем глаза следя за тем, как суетятся двое лакеев, меняя воду, как мелькает у зеркала золотистая копна волос. Не замечает он, в один момент увлёкшись спутавшейся шнуровкой на собственном платье, как, закончив с водой, скрываются за дверью слуги, как исчезает из виду маячившее перед глазами золото. На одно лишь мгновение острая тревога сжимает сердце, а уже в следующее чужая неожиданно-сильная рука сжимает шею, давит на затылок, вынуждая, не успев и звука издать, с головой окунуться в воду. Колдун, задыхаясь, пытается было освободиться, оттолкнувшись руками от края ванны, да ладони соскальзывают, и безрезультатные попытки эти попусту тратят воздух. Захлебнуться ему не дают – больно дёрнув за волосы, позволяют сделать несколько рваных вдохов, и тогда снова окунают в воду. Ранее шелестящий голос звучит сейчас незнакомо и дико, почти рычаще, длинные золотые пряди касаются обнажённой спины чародея, изящные руки держат крепко – за шею, за плечи, не позволяя и двинуться лишний раз: - Замечательное представление с ошейником, этому южному клоуну понравилось. Но ты переигрываешь, колдун. И это не хорошо. – Рванув за волосы, Хало снова даёт ему подышать прежде, чем продолжить, - Так послушай же, милый, - он нарочно, издеваясь, передразнивает чужие интонации, и бледные без краски губы кривятся в жестокой ухмылке, - Одна только такая шутка при его величестве, одно слово или взгляд и, клянусь, тогда я тебя не пожалею. Обождав ещё с мгновение, Хало отпускает, позволяя свалиться на пол, стукнувшись коленями, с удовольствием наблюдая за тем, как Бэтти заходится оглушительным кашлем, дрожащими руками хватаясь за горло. - Что только милорд нашёл в тебе? – Он порывается было вздёрнуть едва отдышавшегося колдуна на ноги, но замирает, встретившись со странной улыбкой, расчертившей змеиные губы. Чародей поднимается сам и, пошатнувшись, опирается рукой о стену, но упрямо стоит, глядя сквозь стекающие по лицу капли. Задрожавшее пламя свечей отражается во тьме его глаз, и кажется, будто светятся сами глаза, насквозь прожигая стоящего напротив. - Скажи мне, как часто с тобой поступали так же? – охрипший от кашля голос и нетвёрдый шаг вперёд заставляют Хало отступить, побледнев, - Они тоже подходили сзади, только их было больше. Двое, трое...пятеро? Они так развлекались. Не было других развлечений. – Бэтти говорит монотонно и тихо, словно читает, и всё смотрит и смотрит, не отрываясь, - Быть может, они делали что-то ещё? – приблизившись наконец, он касается чужой вздымающейся в неровном дыхании груди и ведёт ладонью ниже, к животу, там останавливается, - Ах, нет. Это делали другие. Они были старше тех, первых. И эти твои следы, - прикосновения перемещаются к шее, и холодные пальцы, с силой сомкнувшись на чужом горле, тут же слабнут, - Верёвки... Вас всех там душили. Но зачем..? - Прекрати! – наложник срывается на вскрик, отшатнувшись от обжигающих льдом касаний, белый, как простыня, с дрожащими от страха губами. Маг глядит в заблестевшие слезами глаза задумчиво и равнодушно, как смотрят на чужую печаль, до какой нет дела. - Прекратить? Что такое? Неужели мои слова страшнее того, что хранит твоя память? Ты говорил, будто знаешь кто я. Так вот теперь ты знаешь наверняка. А сейчас убирайся. Если, конечно, не хочешь помочь мне с купанием. Стоит двери захлопнуться с грохотом, колдун устало опускается на край ванны, откидывая взмокшую прядь со лба. Огни гаснут в его глазах, хотя свечи никуда не девались. *** В покоях с витражными окнами темно и прохладно. Зачем-то настежь открыто окно, и Бэтти морщится от мороза, пробегающего по коже. Это весна отлетает, цепляясь лёгким своим дыханием за последние оставшиеся ей дни. На кровати, на самом краю, лицом к стене лежит Хало. Не спит – о том говорит неестественно напряженная спина, чуть скрытая за едва высохшими прядями. - Не холодно? – чародей делает шаг вперед, и его собственная кожа мгновенно покрывается мурашками. Хало вздрагивает, садится, подтянув к себе колени, смотрит с настороженной враждой, словно ожидая нападения. А маг этого будто не замечает, проходит в комнату, прикрыв за своей спиной дверь, а там – к шкафу. Скрипят деревянные дверцы, шелестит ткань, и взгляд наложника полный опаски чертит линии по худым запястьям, по серебряным волосам длинным настолько, что и спины за ними не разглядеть. Хало отводит колющий взгляд. Бэтти достаёт из шкафа две ночные рубашки, что доставали бы обоим хрупким наложникам до колена, и, подойдя ближе, протягивает одну Хало. Вторую надевает сам, не решаясь даже коснуться кровати, не встретившись перед тем взглядами. - Если я лягу рядом, я проснусь? – осторожно и в то же время насмешливо спрашивает он, всё же опускаясь на простыни. - Мне стоит спросить то же самое. – Юноша по-прежнему бледен, а дыхание у него едва сбитое, будто от плача. Чародей видит это, и виновато поджимает губы. - Неужели? Ведь это не у меня сейчас лезвие под покрывалом припрятано. – Он кивает в сторону, где из-под узорчатой ткани выглядывает край той самой заколки, и неожиданно-осторожно касается чужой щеки, будто извиняясь, - Я так больше не сделаю, а ты уж постарайся не ткнуть в меня этим… Юноша избавляется от прикосновения грубо, попросту смахнув ладонь колдуна, и отвернувшись, укладывается лицом к стене, сжав пальцы на золоте заколки. Бэтти, не стесняясь, прижимается к нему со спины, чуть приобнимая за плечи, не то греясь, не то отсутствие злых намерений демонстрируя. Тело его, однако, дрожит от холода, хоть и понятно ему, что без прохладного воздуха ночи было бы душно. Хало замирает, но избавиться от подобной близости не решается даже тогда, когда маг тихо шепчет, касаясь губами следов на затылке: - Засыпай. На новом месте и будущее присниться может.