Яд из серебра

Чародей просыпается медленно, словно сну не хочется его отпускать, и с трудом открывает глаза. Темно, темно и не слышно чужого дыхания рядом, не видно ничего, совсем ничего. Остаётся лишь сползти с кровати, наощупь, и сделать несколько нетвёрдых шагов во тьму. Бэтти помнит, будто вчера запирал дверь, тянет вперёд тонкие руки, и кажется ему, будто вот-вот он упрётся ладонями в резное дерево, но пальцы его ловят только чёрную пустоту, клубящуюся впереди. Шаг, шаг снова. Пленник знает наверняка, что пол здесь устлан мягкими коврами, укрыт бесконечным количеством подушек, теперь же он ступает по холодному камню, тревожно вглядываясь в тёмное никуда, не смея ни обернуться, ни головы повернуть в сторону. Он наперёд знает, что увидит там то же, что и впереди – одну только непроглядную темень, что не рассеется, сколько не закрывай глаз, сколько ни оглядывайся. Тихий выдох, судорожно закушенная губа и, вдруг, чужая ладонь на плече. Бэтти вздрагивает, оборачивается резко, но не видит ничего, только чувствует, как когтистые пальцы перебираются от плеч к шее, соскальзывают ниже, касаются ямки между ключиц так, что обжигает до пронзительно-острой боли, на бледной коже проступает пугающий узор – змеи, переплетённые меж собой. Маг не видит узора, но чувствует каждую его линию, каждую чёрточку, каждый знак, и кажется ему, будто всё это не просто болит – горит. - Этого тебе хочется, да, колдун? – голос, такой тихий и вкрадчивый, больше похожий на глухое рычание, и ледяное дыхание, от какого холод бежит по позвоночнику. Бэтти порывается было что-то ответить, но ладонь с длинными острыми когтями зажимает рот, и когти эти упираются в кожу на щеке. Вокруг пусто-пусто, совсем ничего нет, даже холодные плиты на полу перестают ощущаться, как следует. Чародей сдавленно стонет, тянет руки, желая коснуться пылающей метки, но ему не позволяют, перехватив хрупкие запястья, тем самым позволив открыть рот. Говорить больше не хочется, напротив, впору молчать, ничем, кроме шумного дыхания сквозь зубы не выдавая своей боли. - Что я советовал сделать, когда раздался первый щелчок? – боль усиливается, вспышками своими вторя интонациям. - Бежать. Ты советовал мне бежать. – Хрипло отзывается маг, дрожаще ведя плечами. - И что же ты меня не послушал? – голос звенит неожиданной сталью, а метка зажигается так, что колдун, не выдержав, кричит в голос, выгибается, откинувшись головой на чужое плечо. Тогда боль затихает, пусть и не совсем, пульсируют под кожей остатки огня. В воздухе ощущается запах гари. - Последуешь ты моему совету сейчас? – когти разжимаются, чтобы тут же сомкнуться на талии, прижимая поближе к стоящему за спиной. - Смотря, понравится ли мне совет. – О недавних криках напоминает лишь лёгкая хрипота в голосе и горький привкус золы во рту. - Глупец. Бесстрашный глупец. – В голосе мерещится усталость, если уж не печаль, - Так слушай тогда предупреждение: останешься в замке – будет больно, вздумаешь сбежать – будет беда. Говорил я тебе, беги, пока не поздно. Теперь уже поздно. - Меня болью не испугать, тебе ли не знать этого. – Фыркает маг, и его отпускают, отступают во тьму с шелестом и звоном, с завитками густого дыма вокруг. - Ты ещё не знаешь боли, колдун. Тьма сгущается, хотя куда уж гуще, и чародей тонет в ней, ухватившись взглядом за мелькнувшие прямо перед глазами алые пряди. Сон обрывается, и рассеиваются чёрные облака. Пробуждение выходит почти болезненным, на шумном вдохе, и колдун резко садится, от чего голова моментально идёт кругом. Прохладные пальцы тянутся к всё ещё саднящему месту между ключиц не в силах ни нащупать там узор, ни лёгкого жжения с кожи согнать. Где-то на талии, на плечах по-прежнему ощущаются чужие когти, а на языке – привкус пепла. Что-то шевелится под боком, и Бэтти вздрагивает, не осознавая до конца, где находится, сон ли это, реальность. - Ты чего..? – тихий и сонный голос Хало откуда-то справа, и его тёплая ладонь на плече. Чародей вздрагивает снова, отстраняется почти рывком, а затем замирает, различив наконец знакомые черты в темноте. - Ничего, милый. Всё в порядке. Я разбудил тебя? Извини. – Он тянет привычную улыбку, а затем понимает вдруг, что во тьме её не разглядеть, и улыбка эта в мгновение слетает с губ. Хало что-то бормочет, недовольно и неразборчиво, и укладывается обратно, развернувшись спиной. Сам колдун ложиться не спешит, ещё немного касается пальцами шеи, ощущая, как жжение сходит вместе с остатками сна, и смотрит куда-то вглубь комнаты, силясь увидеть запертую дверь и вконец успокоить себя этим. - Так и будешь сидеть? – раздаётся справа безо всякого шороха, нет толку юноше оборачиваться, чтобы ещё раз увидеть мага напряжённо вглядывающимся в пустоту. - Нет, не буду. А ты спи. – Отзывается после недолгой паузы он, как-то нервно передернув плечами, а затем и вовсе поднимается с кровати, чтобы, неслышно ступая по полу, по ковру, в пару шагов покинуть комнату, тихонько прикрыв за собой дверь. Хало тогда садится тоже, будто убеждаясь, что чародей и впрямь ушёл, глядит в окно, за каким тёмно-синее небо с точками звёзд, и ложится обратно, не смыкая, однако, глаз. Ночь тянется медленно, как любая из восточных ночей, какие негоже проводить в одиночестве и без сна. Несколько раз наложник порывается встать и пойти разыскать колдуна, из-за которого или, верней, без которого почему-то не спится, но каждый раз останавливается у двери. Кажется ему, будто там, за этой дверью, в какой из комнат не уединился бы Бэтти, происходит что-то такое, чему не следует мешать. Даже сумев заснуть, он затем просыпается снова, ловит взглядом первые зори и, вынув из-под подушки заколку-бабочку принимается что-то искать, не зажигая свечей. Света где-то далеко на горизонте вполне хватает, чтобы вынуть из шкафа золотистый наряд, что с коронации, приблизиться с ним к окну и там, вывернув ткань наизнанку, лёгким движением, словно делая это не в первый раз, разрезать лезвием заколки несколько ниток. Был бы в покоях свет, можно было бы разглядеть, что нитки эти – серые, не под стать дорогому платью, и стежки, разорванные так быстро, сделаны неумелой рукой. Отложив заколку, Хало выдёргивает оставшиеся нитки пальцами, и, отогнув в сторону край пришитого ими кусочка ткани, вытаскивает из образовавшегося кармашка тоненькую цепочку с простенькой стальной подвеской на ней. Наряд, сложенный с аккуратностью, отправляется обратно в шкаф, а юноша ловит себя на мысли, что неплохо было бы позже зашить всё это обратно. Заколка ложится куда-то под простыни, цепочка путается между пальцев, и он выскальзывает за дверь, туда, где из-за витражей предрассветная темень наполняется цветом. Ступая осторожно и тихо, Хало заглядывает во все по очереди комнаты, чтобы найти мага в одной из последних, задумчиво заплетающим косу напротив зеркала. Весь его вид, по-странному умиротворённый, вынуждает холодок пробежать по позвоночнику – белая рубаха, бледная кожа и седина. Совсем как призрак, совсем как дух, о каких рассказывали обычно, чтобы напугать на ночь, только очи чёрные, живые, да след на щеке, заживший не до конца. У духов, у призраков никаких следов не бывает, не бывает расслабленной грусти в глазах, а потому Хало ступает вперёд, прибавляя к чужому отражению и своё. Бэтти не оборачивается, но глядит через зеркало не на себя – на него, и молчит. - Не боишься ночью в зеркало смотреть? – Интересуется Хало, пытаясь издалека начать разговор, а сам взгляд отводит, не зная, страшнее ему в полутьме в затылок колдуну смотреть или же в зеркальную гладь. - Мне ли подобного бояться? Да и не ночь уже. Чего хотел? – Чародей, обернувшись наконец, выпускает из пальцев серебристые пряди, и те тут же расплетаются, ложась ему на плечо едва перевитыми змеями. Хало медлит, будто решаясь на действие или слово, и в кулаке у него что-то зажато, не разглядеть, что. Колдуну кажется, заколка со своими резными крыльями там бы не уместилась, но он всё равно напрягается, припоминая, что в прошлый раз наложнику и заколки не понадобилось. Хало вдруг делает резкий шаг вперёд. - Вот, возьми. – И он протягивает ему то, что было зажато в руке. Маг видит цепочку со странной подвеской в форме неровного креста, цепляет кончиками пальцев, разглядывает, и лишь тогда поднимает глаза: - Что это? – Он смотрит на украшение снова, крутит крест во все стороны в поисках вырезанного на нём узора или слова, но там ничего такого нет. - Это крест. – Отзывается Хало, разворачивая крест на чужой ладони так, как ему следует быть, - Символ западной веры, неужели не знаешь? - Вы, вроде, молитесь ангелам. К чему крест? Почему эти линии шире? – Маг чертит пальцем горизонтальную полосу вдоль, где часть креста и впрямь толще, чем нужно для создания ровной фигуры. - Там были крылья. - Крылья? По тону его ясно, что Бэтти слабо понимает, о чём речь, но один лишь тот факт, что он спрашивает вроде как даже с интересом, позволяет Хало присесть рядом на пустующий стул и, ещё с мгновение убеждаясь взглядом, что колдуну и впрямь хочется слушать, говорит шелестящим, чуть взволнованным шёпотом: - В моём краю верят, что первого ангела, спустившегося к нам, распяли на кресте. Его приколотили за крылья и одно запястье. В другую руку ему дали нож. Те, кто сделали это, хотели показать людям, посчитавшим его спасением, как их ангел сдастся и убьёт себя, не выдержав мучений, но он… - Он выбросил нож? – Вставляет чародей, прекрасно понимая к чему клонится рассказ, как две капли воды похожий на десятки таких же рассказов о богах и других созданиях, замученных людьми, а затем этими же людьми и прославленных. Да только толку верить в мертвецов, когда есть живые? Говорить вслух он подобного не собирается, не желая разбивать юноше, такому беззащитному сейчас в своей вере, его иллюзий. - Нет, он держал его до самого конца, демонстрируя свою волю. – Хало ведёт плечом, и от того несколько золотистых прядей скатывается на спину. За витражным окном становится светлей с каждым словом, и несколько ярких пятен ложится наложнику на лицо. Удивительно искренним кажется он в предрассветной тишине, в одной из самых дальних комнат, рядом с магом и зеркалом, в белой рубахе, чуть сползающей с плеча, с этими фразами, полными какой-то неясной силы. Пленник гладит прохладную поверхность креста, смотрит с насмешливой лаской, как и всегда, да только напускной в его взгляде на этот раз кажется одна только насмешка. - Что ж, ладно. Мне он зачем? – крестик выскальзывает из пальцев, повисает в воздухе за цепочку. - Ты вскочил от кошмаров, это могло бы защитить. – С полной серьёзностью произносит Хало, и магу почти не хватает этой его раздражающей кукольности. Слишком уж сложно насмехаться над тем, кто, говоря об ангелах, сам ангела напоминает этим своим внезапным доверием в глазах и в голосе. - Боюсь, от моих кошмаров крест не спасёт. – Замечает Бэтти с лёгкой усмешкой, без аккуратности возвращает цепочку, чтобы тут же, развернувшись спиной, приподнять собственные длинные волосы и бросить короткое, - Но если так хочешь, одевай. Хало недолго возится с застёжкой, и прохладное железо креста ложится магу между ключиц, туда, где горел до того страшный символ. Чужие руки чуть дольше нужного задерживаются на его плечах. - Ты веришь в ангелов? – Хало глядит в зеркало, отмечая, как странно и неправильно смотрится на маге святой знак. - Я не верю, что они способны помочь. Бэтти тоже смотрит сквозь зеркало, но не на себя, не на Хало, а куда-то в сторону, в тёмный угол, где прикладывает когтистый палец к издевательски изогнутым губам чья-то тень. *** Рассвет проникает в покои гарема сквозь окна, красит стены яркими пятнами витражей, удивляется тому, что никто не спит, и стремится дальше по замку. В одной из комнат Торн заплетает Изао длинные волосы, чтоб те не мешались, и что-то бормочет о том, что неплохо было бы девушке научиться делать это самостоятельно. Та лишь неразборчиво фыркает в ответ и смотрит в зеркало. - Где ты научился такие косы плести? Сам ведь волос не заплетаешь… - Задумчиво произносит Изао, наблюдая за тем, как перевитые странным образом пряди ложатся ей на спину. - У меня сестрички были. Да они, впрочем, и есть. Четверо. Старшей и твоих лет не будет. Я им в косы и ленты вплетал, и цветы. Бельтайн через три ночи, хочешь, нарвём цветов и тебе так же сделаю? – Простой шнурок остаётся узлом в её волосах, и юноша отступает на шаг, кивает, намекая, что всё готово и можно уже вставать. - Хочу. – Весело отзывается девушка, поднимаясь, и хмурится тут же, стоит только в дверном проёме показаться тонкому силуэту пленника с подзажившей ссадиной на лице, со странной усталостью во взгляде и крестом меж ключиц. – Откуда это? – она кивает на крест, в мгновение позабыв о цветах и косах, а сама приближается, разглядывая символ чужой веры, но не касаясь, - Праздник скоро, ты бы лучше снял. Бэтти внимательно смотрит на обоих, чувствует, будто ненароком что-то важное оборвал, так не вовремя заявившись, но всё же проходит в комнату, прикрывает за собой дверь. - Хало просил надеть, сказал, от ночных кошмаров поможет. Это, конечно, чушь, но мне совестно стало отказываться. – С лёгкой усмешкой поясняет он, присаживаясь на ближайшую гору подушек. - Тебе и совестно? – с тихим смехом переспрашивает Торн, опускаясь рядом и Изао за собой увлекая. - А сам он где? - Спит. Он в своё верит, и мне не хотелось бы разрушать его веры. Мы, всё же, немного из разных миров. Но я не за этим. Неплохо было бы одежду для праздника найти. Негоже лето в шелках встречать, верно? А крест я перед праздником сниму, тоже ведь не дурак. Изао, кивнув и призадумавшись, глядит куда-то в потолок. На Бельтайн так водилось, что украшения все должны были быть сняты, волосы заплетены, а одежда надета простая и светлая, о железе или оружии речи не шло вовсе. Говорили, будто духи, в эту ночь спускающиеся на землю, не терпят стали вовсе, и даже золото с серебром не жалуют. Могут кольцо с пальца сорвать, сережку сдёрнуть или змею какую в длинных волосах запутать. Вместо украшений полагались цветы и ленты, венки, что плелись уже в выбранном для праздника месте, среди костров, под заговоры и песни. - Интересно, откажется ли милорд от охраны на эту ночь? – задумчиво произносит девушка, прикидывая в уме, сколько железа можно с собой притащить, пригласив пару воинов в доспехах да с мечами. - Думаю, да. На случай чего, у него брат рядом. Он и без меча отлично справится, случись что. Да и не решится никто так грешить на великий праздник, чтобы охрана понадобилась. – Бэтти откидывается на подушки, расслабленно прикрывает глаза, но на сердце вздрагивает как-то тревожно и больно. Что может быть хуже кровопролития в такой день? Разве только, участие короля в этом. Колдун морщится и, мотнув головой, гонит подобные мысли прочь. *** Время течёт так, как ему самому того хочется: мучительно-медленно, когда кто-то ворочается без сна, быстро-быстро, когда наконец удаётся заснуть. Время тянется едва-едва, а затем начинает вдруг лететь, хотя кругом не меняется почти ничего. Торн и Изао всё так же смеются по поводу и без, всё так же болтают дни напролёт, затягивая в свои беседы и остальных наложников, и слуг, и даже стражников, каким выдалось проходить мимо. В одной из таких бесед выясняется, что Изао умеет петь, но на южных песнях у неё дивным образом заплетается язык, выясняется, Торн знает множество песен, но пение его вызывает лишь дружный хохот, выясняется, Хало умеет смеяться, пусть тихо, прикрывая рукой рот, но как-то совершенно по-человечески. Не смотря на достаточное количество комнат, чародей по-прежнему делит с ним постель, ссылаясь то на кошмары, то на холод, и у самого Хало, как странно, тоже находится с десяток причин, чтобы уснуть рядом. В праздничный день дворец просыпается задолго раньше рассвета, дворец этой ночью не спал вовсе, чтобы после не спать ещё ночь. В покоях гарема творится странное, откровенно напоминающее обыкновенный бардак в виде разбросанных по всем углам цветастых тряпок и лент. Одежда найдена, частично такая, как надо, но бардак всё равно творится, грозя слугам, остающимся в замке, бесконечным пространством для уборки. Торн помогает Изао с косами, уединившись в той комнате, где зеркало и тишина, в другой комнате безбожно шумят и спорят. - Ты говорил, у тебя сёстры были… есть. Почему ты оставил их? Неужели на всём Юге не нашлось ещё одной алой розы для короля? Им обоим кажется, будто с момента их прошлого разговора за тем же занятием так ничего и не прерывалось, и спрашивая это, Изао, лишь продолжает неоконченный разговор. Они оба знают, что самой ей не предписано было иной судьбы, кроме как украшать чей-то богатый дом, скрашивать чьё-то одиночество, развлекать гостей и ослепительно улыбаться. Её только этому и учили с детства: петь и танцевать. Но он – совершенно другое дело. Свободный, не умеющий и кланяться, как следует, способный скорей рассмешить, чем зачаровать. - Моя семья была по уши в долгах. – Произносит вдруг Торн, и голос его на мгновение теряет свой привычный южный звон, - Затем явились посланники господаря. Они сказали, нам простят все долги, если только я соглашусь отправиться на Восток в виде… - Он недолго молчит, подбирая слово, - В виде подарка. Это так страшно звучит, надо же, но я тогда не раздумывал ни секунды. Сёстрам сказал, будто мне предложили место при дворе, будто я заработаю денег, и мы заплатим по долгам. Им приятно верить в это, я знаю. Ты гляди-ка, снова звучит, как слова из какой-то сказки. Он улыбается и цепляет со стола яркую ленту. - Это было жестоко с их стороны? – говорит девушка, и слова эти больше напоминают вопрос, она не знает ни размера долгов, ни иных обстоятельств, чтобы судить о чужой жестокости. - Вовсе нет. Моя жизнь стоит куда меньше того, что нам простили. А я всё ещё жив, так что… - Пожав плечами, юноша заплетает из ленты узел на конце косы, подбирает в него лишние пряди. - И тебе не страшно? – этот вопрос, напротив, кажется утверждением. Не страшно ему ничерта – видно это. - А тебе? – Передёргивает он, намекая на то, что они, по сути, на одном месте. - Его величество не тронет меня. Ему юноши по вкусу. – Произносит она и запинается тут же, а затем вдруг прибавляет, - А тебе? - Мне всегда нравились девушки, но кто знает, это дело не к спеху. Даже здесь от Торна веет этим южным: там – не к спеху, тут – не жаль, случилось и ладно, пускай будет. И всё это с улыбкой, не напускной, не через силу натянутой, и цветастыми лентами в руках. Косы доплетаются как-то сами собой, под тишину, какая не кажется неуютной, а едва различимый шум из соседней комнаты обращается вполне себе различимыми возмущениями. Это Хало, то и дело отбрасывая с лица мешающие локоны, зашивает чародею штаны на бедре, потому как на хрупкого пленника они оказались велики. И дело бы ровно, да только зашивает он их на самом чародее, вынудив того опереться ладонями о стол, не зная без этого толком, как и на сколько стоит ушить. - Можно побыстрее? – фыркает Бэтти, оборачиваясь, словно увидеть сейчас, как почти незаметные стежки ложатся на ткань – дело невероятной необходимости. - Можно не шевелиться, а то я их к тебе пришью. – Отвечают ему, и чужая ладонь давит на спину, вынуждая неудобно улечься локтями на стол. - Боги, не лучше ли было идти сразу в платье? – Маг сдувает со лба упавшую прядь, страдальчески выдохнув и тут же тихо рассмеявшись. - Не думаю, что милорд такое оценит. Ай, - Хало не до смеха, он в который раз колет палец, слизывает каплю крови и продолжает. - Да? А мне кажется, оценит. Кровью не испачкай. – Солнечный луч на краю стола не представляется интересным, но смотреть больше некуда, а потому колдун задумчиво чертит взглядом его линию. - Нельзя ведь надетое зашивать, эй! Разум зашьёшь. – Торн появляется на пороге так громко, что иголка в который раз встречается с кожей, но на этот раз от боли вскидывается сам пленник. - Кажется, уже. – Усмехается Хало, - Не дёргайся. - Разум? Я слышала, будто судьбу… Пусть нитку возьмёт в рот, и зашивай, примета такая. – Изао подхватывает первую попавшуюся нитку и, подойдя, тычет магу под нос. Как нитка во рту способна помочь, не знает никто из присутствующих, и тот лишь насмешливо приподымает бровь: - Мне ничего больше в рот не взять? - Давай, заодно и помолчишь. – Дело продолжается под сдавленный смех, и солнечный луч соскальзывает со стола, верно, тоже от смеха. *** - Госпожа, это безумие. – Вильгельм, скрестив на груди руки, наблюдает, как Рагнильд, пристроившись перед зеркалом, с видом самым серьёзным водит руками по одежде, по волосам, а наткнувшись на прохладный металл ладонями снимает с себя тут же. На столике у зеркала уже покоится её пояс со стальными заклёпками, кинжал с рунами на рукояти, заколка, серебристый браслет с узорами грубой выделки, брошь с изображением рябиновых ягод и даже железные вставки, каким-то чудом изъятые из завязок плаща. Она с задумчиво полуприкрытыми глазами вынимает из волос несколько металлических колечек, и те со стуком опускаются к остальным вещам. - Вы никуда не пойдёте без оружия. – Тон капитана так откровенно напоминает командный, каким он обычно с матросами своими разговаривает, что девушка, до того безразличная к любым звукам с его стороны, оборачивается неспешно и смотрит с лёгким раздражённым прищуром. - Мне казалось, на коронации ты сделал достаточно, чтобы впредь думать прежде, чем раскрывать рот. Одно твоё слово, и ты останешься в замке, сторожить нашу сталь. – Она поднимается с места, и полуулыбка её намекает, что злиться всерьёз госпожа не намерена, - Говорить о гербах было ошибкой, твоей. Дарить меч было ошибкой, моего отца. Не я это придумала, ты ведь знаешь. Так не стой у меня на пути, когда я собираюсь совершить что-то, что не выставит нас идиотами в третий раз. О том случае, там, с Дитрихом, в коридоре, который можно было бы назвать третей ошибкой, Рагнильд намеренно молчит, пользуясь тем, что никого из своих в то мгновение не было рядом. Ещё несколько колечек, до того придерживающих отдельные пряди, ложится на стол. - Ты оставишь всё оружие здесь и пойдёшь проверять остальных. И не приведите Боги, я у кого-нибудь увижу железо. Она возвращается к зеркалу, ведёт гребнем по волосам, видит сквозь отражение, как капитан кланяется ей в спину и убирается прочь. Тонкий шнурок собирает её волосы в хвост, а затем туго стягивает свободные пряди по всей длине, обвиваясь вокруг них в ровном порядке. На Севере так плетут косы, так быстрее выходит, крепче, и коса такая расплетётся только если самому её расплести. Рагнильд встаёт перед зеркалом в полный рост, глядит на отложенную сталь, гадая, не пропустила ли чего, и, оглянувшись по сторонам, проверяет припрятанный в сапоге нож. *** В покоях гостей светло и чуть душно. Слишком рано ещё, чтобы спешить, а южанам не свойственно спешить вовсе, потому сёстры сидят, одна в кресле, другая у зеркала. Птица задумчиво накручивает на палец прядь тёмно-медных волос, слишком длинных, чтобы появляться на Бельтайне с распущенными, слишком коротких, чтобы их заплести. Хильда, стриженная короче некуда, постукивает пальцами по быльцу. - Может, сейчас тебе их обрезать? – предлагает она и тут же ловит полный рассерженного недовольства взгляд. - И кто это делать будет? Ты? Нет уж. – Фыркает Антье и снова смотрит в зеркальную гладь, словно там может появиться ответ. Зеркало отвечать не спешит, только блестит отражением солнечных лучей и самой девушки, повторяя за ними каждую мелочь. - И что делать будем? – Вопрос кажется бесполезным, поскольку за пару мгновений с предыдущего ни одна из них так и не придумала ничего путного. - Что-что, - передразнивает Птица, чуть высунув язык, - Ничего. Так пойду. Станется с меня. Звучит всё это так, будто ни разу с неё не станется, но Хильда в ответ лишь пожимает плечами, мол, ну сама гляди, твои волосы. Антье смотрит на себя, поправляет накидку в узоре бледных цветов, видит вдруг, как за спиной у неё мелькает что-то такое алое-алое и исчезает тут же. Вздрогнув, ахнув, она оборачивается, таращится на сестру, на кресло, на стены, но не видит ничего алого кругом. - Ты это видела? Красное такое… метнулось. – В тоне её не испуг, а, скорей, настороженное недоверие, будто бы сама девушка до конца не уверена в том, что ей показалось и показалось ли вовсе. Хильда в ответ оглядывается по сторонам и разводит руками, говорит, нет ничего. Антье хмурит тёмные брови, настороженно косится в зеркало вновь. Показалось, верно. Рано ещё для духов и призраков, слишком ещё светло. А если и забрёл вдруг какой, то и зла он причинить не может, пока солнце не зайдёт. А зайдёт солнце – зажгутся костры, и духи снова останутся ни с чем, как и в каждый праздник. - Ладно, пойдём. К своим надо. – Хильда поднимается с кресла, потягивается и зевает. - Надо-надо… - одним выдохом произносит Антье, и то красное снова видится в зеркале образом более чётким, но так плавно, так медленно появляется и исчезает, что даже испугаться не даёт, как следует. Ей удаётся рассмотреть в мутном мороке одни только расшитые золотом алые ткани, длинные красные пряди, спадающие по плечам, и поспешить за сестрой. *** Те, кому позволено ехать на праздник, собираются за дворцовыми стенами, позади, там, где, стоит только ворота отворить, небольшой лес, за ним – поле. Ехать туда верхом, и лошади фыркают, переступают с ноги на ногу, шелестят сбруями, на каких железа как можно меньше. Лошадей много, каждому хватит, но кто-то садится по двое. Торн, подсадив Изао, устраивается спереди, попросив её держаться покрепче, и она приобнимает его рукой, жалуясь на то, что так ничего не видно. Южанин смеётся и предлагает ей смотреть в стороны. Хало не без усилий взбирается в седло, но держится ровно, верно, умеет или притворяется хорошо, а Бэтти стоит в стороне, перешептываясь о чём-то с одной из служанок. Та говорит, милорд другой дорогой поехал, через город, с южанами, а брат его другую часть гостей через лес поведёт, она говорит, это красиво будет, когда на место для праздника подъедут с двух сторон и шагом коней круг нарисуют, затем спешатся. Бэтти кивает, слушает, а сам мрачнеет на глазах, словно отсутствие короля по близости дышать ему не даёт. Суета длится не долго, является Дитрих, без доспеха, в синей рубашке, расшитой серебряным, за ним северяне, одетые непривычно легко и светло. Слуги в тихую смеются, мол те так и на людей походить стали, а пленник думает, что ни разу не видел его высочество без доспеха. - Чего ждёшь? Вперёд. – Дитрих кивает на одного из коней, пока гости с Севера выбирают себе скакунов по душе, и неласково так подталкивает чародея в спину. - Я сам на него не полезу. – Заявляет Бэтти, обернувшись, для верности отступив назад. - Что такое, лошадей боишься? Давай, не выдумывай. – Капитану сейчас не до чужих страхов, но он, подтолкнув несговорчивого посильнее, с удивлением наблюдает, как конь тут же встаёт на дыбы с оглушительным ржанием, едва не сбивая мага копытами. Тот успевает лишь отскочить в сторону под удивлённые охи остальных да побледнеть, будто есть куда бледнее. Конь недовольно стучит по земле копытом, обещая, верно, что в следующий раз не промахнётся. Верно говорят, лошади проклятых боятся. Или проклятые лошадей, тут уж как пойдёт. - Что ж, ладно. – Дитрих кивает слугам, чтобы увели буйную лошадь подальше, а сам садит перепуганного чародея вперёд себя, сильной рукой перехватив тонкую талию. А что ещё делать? К кому это чудо чародейское усадить? Не к северянам же, не к Хало, который сам едва в седле держится, хоть и делает вид, будто в порядке всё. А потому воин пускает коня неспешным шагом, и небольшая процессия с ним впереди двигается к лесу под тихие разговоры. Капитан чувствует напряженную почти дрожь в теле колдуна, перехватывает худое запястье, до того обхватывающее его руку, силой кладёт на бурую гриву коня, и Бэтти осторожно гладит её пальцами. Конь фыркает недовольно, но затем умолкает, ощущая на себе привычного седока. - Спокойно. – Звучит, как команда, адресованная не то чародею, не то коню, и напряжение сходит на нет, тонкие пальцы путаются в гриве, виснет неловкая тишина. Лошади хлюпают копытами по воде, переходя небольшой ручей, и маг, чуть покачнувшись, прижимается к воину спиной, ощущает, как под тканью вздымается в ровном дыхании чужая грудь. - А тебе без доспеха хорошо, будто бы живой. – Маг, пытаясь обернуться, чтобы капитану в лицо взглянуть, лишь утыкается носом в чужое плечо, ловит издали внимательный взгляд Хало, безразличные глаза северян и отголоски бурного спора между Изао и Торном на предмет кому чего не видно и почему. - Ты тоже без чёрных тряпок своих на человека походить стал, но волосы эти твои… Седой. – Дитрих, чуть усмехнувшись, в шутку дёргает чародея за косу и зачем-то задерживает пальцы на переплетённых прядях. - Серебряный, - хриплым смехом отзывается колдун, и они едут дальше.