Яд из серебра

Солнце катится по небу, клонится к горизонту, и белое его золото темнеет, заходится красным, оранжевым, светит всё ещё ярко, но ничуть не горячо. Два отряда, один со стороны леса, другой - с дороги съезжая, едут друг другу навстречу. Люди, в поле собравшиеся, расступаются, освобождают отрядам достаточный круг, линией толпы ему границы очертив, но голов своих не опускают, в поклонах не склоняются, хотя знают – сам король во главе одного из отрядов. Но толку в землю смотреть, если для красоты одной по кругу сейчас поедут? Толку ехать тогда, если никто не станет смотреть? Отряды приближаются неспешно, гордо, Бэтти видит его величество, что первым едет, справа от него - Птицу, волосы развеваются на ветру, слева Хильду, взгляд задумчиво-хмурый, осанка уверенная. Птица тоже прямо смотрит, внимательно, в упор, да только не разобрать, на кого. Маг и не хочет ничего разбирать – он на короля глядит, выровнявшись в седле, внимания не обращая на то, что в седле этом держится лишь благодаря руке Дитриха, крепко за талию его перехватывающей, видит на его величестве рубашку светло-синих цветов, всю узорами расшитую, как у брата почти, только светлее, ярче. Экхард дарит ему один взгляд, нечитаемый, чуть прохладный, без злобы, и стоит только отрядам приблизиться, поравняться, рывком разворачивает своего коня, пуская свою часть процессии кругом. Дитрих разворачивает коня следом, строго и тихо одёргивает Бэтти, чтобы не оборачивался, как зачарованный, а вперёд смотрел, как положено. Чародей послушно смотрит вперёд, и стоит только им до оси круга доехать, пустить коней бегом, чтобы пыль из-под копыт поднялась и люди на шаг всей толпой отступили, он цепляется за руку, его держащую, и длинные косы взметаются в такт бегу коня, хлещут колдуна и воина по плечам. Круг кончается быстро, и пыль оседает обратно на землю, поблёскивая в свете солнца, за это недолгое время заметно приблизившегося к горизонту. Отряды спешиваются, подождав, пока разойдутся пыльные облака. Дитрих соскакивает первым, чтобы пленнику помочь, руку подать, придержать, не позволив попросту рухнуть в эту самую пыль. Хало справляется сам, после круга заметно побледнев, но ни разу не споткнувшись, не оступившись, лишь слегка растрепалась его аккуратная коса, выпустив несколько вьющихся прядей у висков. Торн от него справа снимает с лошади развеселившуюся Изао, и они при том уже бурно обсуждают что-то - хотя что тут, в поле, обсуждать? Сам Бэтти, убедившись, что твёрдо стоит на ногах, делает было шаг в сторону, но его не пускают, привычным уже движением перехватив под локоть. - Если хочешь снова пригрозить мне мечом за побег – не трудись, я никуда не убегу. – Выдаёт маг даже без злобы, не дав воину и рта раскрыть. Дитрих тогда отпускает, коротко глядит в сторону короля и усмехается, понизив голос: - Мой брат смотрит на тебя. Посмотри в ответ, уже можно. Хлопнув чародея по плечу, он уходит в сторону северян, не заметив даже, как пленник от этого жеста пошатнулся, как удивлённо вскинул брови и всё же глянул, куда просили, чтобы увидеть, как его величество, спешившись, поправляет перекрутившуюся сбрую, как смотрит тоже, задумчиво, изучающе, как, стоит их взглядам встретиться, заметно кивает, тогда отворачивается, отвлёкшись на возникшую за плечом Хильду. Птица же, ухватившись глазами за что-то за спиной мага, стоит, словно вкопанная. - На кого она смотрит? – тихо интересуется Бэтти, приблизившись к Торну, одним своим задумчивым шёпотом прерывая их с Изао звонкие голоса. Торн медлит с мгновение, будто не желая отвечать, думая, как бы так отвертеться, но не придумав ничего, шепчет в ответ короткое: - На госпожу северную. С самой коронации с неё глаз не сводит. И звучит в этой фразе что-то такое неодобрительное, нехорошее, но любому привычное. Юг с Севером общего языка целую вечность найти не могут, а тут вот оно какое дело – внимательный девичий взгляд, полный уж точно не злобы, скорее, чего противоположного. Переглядывания эти не заканчиваются, скорее, просто перемещаются, когда прибывшие гости расходятся кто куда, смешиваясь с толпой, но не переставая по сторонам оглядываться, будто в каком поиске. Изао, Торна за руку ухватив, чтобы не разделиться случайно, тянет его и остальных наложников плести венки, пока на поле вообще цветы остались. До заката недалеко, и тех, кто чего-либо не успел, видно издалека – они, в отличие от расслабленно-весёлой толпы мечутся из стороны в сторону, кто куда, стараясь все дела закончить до первого красного зарева. Отыскав более-менее тихую полянку в стороне от шатров, в каких торговцы расположились, откуда видно всё замечательно, четверо наложников принимаются за венки, на радость Изао, так искренне и по-детски любующейся цветами. Она выбирает жёлтые, яркие, с поблёскивающими пыльцой лепестками, и собирает один за одним, чтобы затем солнечным этим себе волосы украсить. Бэтти ходит кругами, разглядывая цветы, выбирая, но не касаясь, а увидев в её руках целую охапку, тянет удивлённо: - Это горицвет, ты знаешь? Поздно уже для него, должен был отцвести давно, но никак тебя дожидался. Хороший цветок, юность означает. Как раз для тебя, милая. Усмехнувшись, чародей оборачивается, чтобы едва не столкнуться с Хало, из ниоткуда возникшим за спиной. - Я не умею. – Выдаёт вдруг он, тихо, будто стыдясь, в растерянности замерев посреди поляны. - Венки плести? – переспрашивает пленник, тут же прибавляя тоном самым доверительно-ласковым, - Давай я тебе сплету, так можно. - Нет, научи меня. Я сам хочу. – Говорит Хало и кивает в сторону небольших белых цветочков, жемчужинками рассыпавшихся по всему полю, с лепестками тоненькими, с прожилками полупрозрачными на этих лепестках, - Мне вот эти нравятся. - Как скажешь, милый. Срывай, тогда позовёшь. Только чтоб стебли подлиннее. – Бэтти наблюдает с мгновение, а затем продолжает с Торном, тоже не определившимся ещё, круги наматывать по поляне, то и дело поглядывая в сторону, где у торговых шатров люди мелькают. - Ты сбежать собираешься, верно? – твёрдо и прямо спрашивает южанин, стоит только им вдвоём чуть отойти туда, где, будто специально поодаль от других цветов, маки растут. - Что-что? – переспрашивает Бэтти, будто бы не расслышав, а сам всё на красные цветы смотрит, нагибается, срывает один, вертит в руке. - Ты всё слышал. – Настойчиво повторяет Торн и выглядит при том серьёзней обычного, смотрит в упор. Чародей поднимает на него внимательные глаза, словно ища подвох, и тогда откликается с лёгкой улыбкой: - Я сам не знаю ещё. Мне найти надо кое-кого, друзей моих, поговорить. Тогда решу. Но тебе что за дело? - Если сбежишь, неплохо было бы попрощаться. Пленник замирает, с трудом услышанное осознав, и тогда тянет узкие губы в чуть нервной улыбке: - Попрощаться? Ха, Боги, я уж чего дурного подумал, а ты… Не люблю прощания, но если уж ты так хочешь. Бэтти протягивает ему руку, а Торн вместо этого обнимает, неожиданно и крепко, рывком отведя в сторону предложенную для рукопожатия ладонь. Колдун вздрагивает, осознаёт чужой дружеский жест прежде, чем руки сам собой взметаются, чтобы оттолкнуть – вместо этого он обнимает в ответ. Верно говорят, что южане знакомятся за мгновение и спустя ещё одно называют новых знакомых друзьями, а коль выдастся с ними прощаться – вовек не отвяжешься. Торн же, благо, одних недолгих объятий желает, и маг невольно утыкается носом в ткань его накидки, искоса глядя на алые пряди, заплетённые в косу, и думается ему, что кое-кто с такими же алыми волосами никогда не заплетал кос. Назад чародей возвращается с целой охапкой маков, чтобы присесть с Хало рядом и, объясняя ему, как правильно сплетать между собой цветочные стебли, поглядывать в стороны, то на шатры, то на Изао и Торна, о чём-то болтающих, то на костры, разгорающиеся поодаль. И одна только мысль, почти пугающая, возникает каждый раз, когда у западного юноши плетение путается, и приходится помогать. Где же он был до всего этого, если даже венков плести не умеет? Или, может, у них и не принято так? Спрашивать колдун не решается, опасаясь ненароком то трепетное задеть, что так ясно видно было в ту ночь, у зеркала. - Почему маки? – интересуется Хало, тем самым выдёргивая мага из размышлений, отвлекая от непрерывных оглядываний по сторонам. - Колдовские цветы, как раз для меня. На маковом поле, если долго там простоять, от их аромата и уснуть можно, так пьянит. – О том, что маковый дым пьянит ничуть не хуже, за считанные мгновения доводит до веселья, Бэтти упоминать не спешит, вместо этого прибавляет таинственным шёпотом, - А если долго так проспать, то и не проснуться можно. – И снова молчит о том, что от дыма пьянящего тоже однажды можно и не проснуться. - Из маков настойку делают, она боль снимает. – Хало вдруг будто бы передёргивает, да так, что почти доплетённый венок вздрагивает в руках. - Не снимает. – Тут же исправляет пленник, от чьих глаз ни одно движение не ускользнуло, - Лишь глушит на время. Это разные вещи. Доплетай, немного осталось. Он отворачивается, не уверенный до конца, о какой именно боли говорил Хало. О телесной ли, о душевной? Мак отлично справляется с обоими, с той лишь разницей, что средство от душевной боли нигде не купить, и об этом Бэтти знает лучше многих. Время неумолимо клонится к закату, красные всполохи на небе странным образом сочетаются с искрами первых костров, с венком, который колдун сплетает легко и быстро. Листья у маков тонкие, нежные, напоминают яркие лоскутки ткани и чуть подрагивают на ветру. Волосы Торна кажутся в разы ярче, чем тоненький ободок из незабудок, сплетённый больше ради веселья Изао, нежели традиции ради, а белые цветы в волосах Хало кажутся чем-то по-особенному невинным, даже возвышенным, и Бэтти невольно сравнивает их с тем странным кругом-свечением, который обычно рисуют над головами ангелов. - Это называется нимб. – Чуть улыбается Хало, когда чародею достаёт желания высказать своё сравнение вслух. Изао дарит ему недовольный взгляд, едва удерживаясь от чего большего, так не нравятся ей эти разговоры о чужой вере, начинающиеся совершенно не вовремя и некстати, как не нравился крест на груди мага. - К кострам пора. – Замечает она с улыбкой, надеясь этой фразой прервать так толком и не начавшийся разговор на такую неприемлемую сегодня тему. Маг, по-прежнему неустанно оборачиваясь в сторону шатров, вдруг замирает, словно приметив там то, что всё это время ожидал увидеть. - Идите. Я вас догоню. – Он выразительно смотрит на Торна, затем на цветные палатки, на маячащую у одной из них фигуру в длинных одеждах, какие обычно носят торговцы. Южанин коротко смотрит туда же, кивает в ответ, но затем выдаёт настороженное: - А если… - одним этим словосочетанием намекая то ли на короля, то ли на его брата, то ли вовсе на обоих. - А если, то скажи, где я. – Беспечно улыбается Бэтти и, развернувшись, направляется прочь. - Мне не стоит об этом знать, да? – тихо и как-то напряжённо, без тени обиды, а даже напротив, совсем серьёзно интересуется Изао, первой делая шаг в сторону костров. Она знает, прекрасно знает, что есть вещи, о которых и впрямь не следует спрашивать, такие, как кресты, как выступающие у чужих тёмных глаз вены, как серебро в волосах не по возрасту и эти странные переглядывания. Девушка оборачивается лишь раз, и та фигура в длинном и золотом, к которой так резво направляется пленник, на пару мгновений кажется ей чем-то нечеловеческим, больше красным, нежели золотым, пугающим настолько, что впредь она смотрит только вперёд, на яркие огни, на собравшуюся вокруг них толпу. Хало же просто следует за ней, ни слова не проронив, ни взгляда не бросив назад, будто любопытство, свойственное всем живым, ему чуждо, будто он всего этого не заметил. Если бы маг сейчас не спешил к шатрам, если бы обернулся хоть раз, он бы приметил эту странность, эту вернувшуюся вдруг кукольность, но оборачиваться сейчас просто не к чему, потому что у палаток его и правда ждут. - Ты один? – с лёгкой усмешкой интересуется Бэтти, останавливаясь на безопасном расстоянии в пару шагов, чтобы ненароком как в прошлый раз не вышло. Даршан усмехается тоже и расстояние это стирает, приблизившись. - Халед у костров, говорит, его капитан королевской стражи лично увидеть хочет, а мне это не нравится. Твоя заслуга? - А как же. - Тонкие губы тянутся в ядовитой улыбке, а сам колдун вспоминает ненароком оброненные в постели его величества слова, которые тот, надо же, не просто запомнил, но и брату своему передал, - Ты зря беспокоишься. Никто из них вам зла не желает, а дело Халеда – меч, и то, что случилось - не повод это дело бросать. Таких мастеров как он ещё поискать надо. Ты мне лучше скажи, в городе что? Порядок? Торговец, одними глазами смеясь, головой качает, мол, да когда здесь, в столице, порядок бывал. - Людям не верится, будто последнего королевской крови убили. Все говорят, должен ещё кто-то быть, какой-то наследник тайный, и каждый второй себя этим наследником мнит. Уж и предсказания старые вспомнили, и новых, небось, сегодня насочиняют, как солнце зайдёт. А солнцу остаётся совсем немного, только край его, самый край виднеется за горизонтом, а вокруг свечение багрово-красное, точно, как маки у пленника в волосах. Молчание длится недолго, всего с пару мгновений, за какие солнце успевает спрятаться полностью, оставив за собой только алое небо, обещающее столь же быстро укрыться во тьму. - Я никуда не пойду. Ты ведь уже догадался, правда? – Чародей смотрит сквозь сгущающуюся с каждой секундой темноту устало, словно умоляя не спорить. – Даршан, я всё решил. Это не игра, теперь уже не игра. - Он знает? – Торговец берёт его за руку, держит крепко, словно Бэтти и вправду может куда-то убежать, словно так его, колдуна, удержать можно. Маг глядит по сторонам, как бы убеждаясь в том, что бежать действительно некуда, и молчит, неосознанно тянется к месту между ключиц и почти сразу же останавливается, тонкими пальцами вцепившись в край рубашки. - Он приходил к тебе? Что сказал? – Даршан ловит его за вторую руку, переплетает пальцы, надеясь так тронувшую их дрожь унять. - Велел мне остаться. Пусти, не помогает. – Колдун, нервным рывком освободив собственные руки, в привычном жесте скрещивает их на груди, не то в недовольстве, не то просто себя обнимая, будто от холода. - И ты Ему веришь? – Торговец, не смея больше и тронуть, лишь смотрит, отстранённо думая, что раньше дёрганному магу только это и помогало, что любая дрожь уходила, стоило прикосновением её спугнуть. - Я никому не верю больше, чему Ему. – И это звучит, как добровольный приговор, Бэтти опускает руки просто потому, что нервная дрожь унялась, а выглядит так, словно теперь он и жестом себя защищать не намерен. - Но ты не бежал от войны, когда Он предлагал. - И это была моя ошибка. Теперь меня ждёт боль или беда. Выбор невелик, как видишь. – Последние два слова скатываются в какой-то истерический смешок, и улыбка, но какая-то совершенно неестественная, заставляет бледные уста изогнуться. Повторять услышанное в одну из ночей выходит удивительно-больно, будто только сейчас эти слова, произнесённые им самим, становятся чем-то по-настоящему опасным, чем-то, что непременно случится, стоит только произнести вслух ещё раз. - И что ты выбираешь, оставшись? – Спрашивает Даршан с не наигранной серьёзностью, будто желая узнать подробности приговора, а именно добровольным приговором кажется ему это всё. - Боль, разумеется. – Улыбка эта странная напоминает открывшуюся рану, но чародей смотрит прямо, даже с некой издевательской насмешкой, вопрос лишь в том, над кем из них двоих он сейчас издевается, - Я бы сказал, что мне жаль, но это была бы ложь. Торговец видит, что не жаль ему ничуть. Ни его не жаль, ни себя самого. Как и всегда. А произнесённое трижды случается непременно. - Береги себя. – Даршан отступает на шаг, глаза невольно отводит, не желая смотреть, как за улыбкой этой всё трескается, вся насмешливая надменность, эта неизменно ядовитая маска просто рвётся по швам, совсем чуть-чуть не продержавшись до конца разговора. Бэтти же, это заслышав, вскидывается, словно очнувшись, и все трещины, все швы разом обратно сходятся, и, похоже, не больно уже ничуть. - Ты чего, милый? Ведь мы не прощаемся. Довольно на сегодня прощаний. Я никуда не денусь отсюда, а ты в королевском дворце человек не чужой, да и его величество, вроде бы, не дурак. И брат его. Глядишь, и Халед рядом будет, если глупостей сейчас там не наговорит. Сложится как-нибудь. – Он хватает торговца за руку, крепко сжимает пальцы, ничуть уже не дрожащие, смотрит уверенно, как и всегда, будто и не было этого разговора, этих трещин и дрожи, будто никогда не было ничего, кроме уверенности в том, что всё уж точно как-нибудь сложится. - А что же боль? – Даршан дарит ему один пристальный, изучающий взгляд, видит ясно, что трещины ни одной не осталось, что снова целое всё, как и было, как и должно быть. - К чёрту её. Я всё вытерплю, не впервой. Дёрнув за руку, чародей обнимает, буквально повисая на нём, цепляясь пальцами за ткань чужой одежды. Пусть было сказано – не будет прощаний, но оба, кажется, тайно прощаются в эту секунду. А эти объятия, жест, колдуну совершенно не свойственный, выглядят так, словно он те, что Торн ему дал, другому отдать пытается. - Раньше тебя не тянуло сбежать в такие моменты. – Шепчет маг куда-то в чужое плечо совсем без упрёка, просто как факт, как наблюдение, которое не то что бы беспокоит. Даршан бормочет что-то неразборчивое, больше похожее на оправдание, а затем вдруг спрашивает, чуть отстранившись, чтобы в глаза заглянуть: - Если я больше не в силах помочь, то как ты сам справишься? - А как раньше справлялся? – насмешливо-недовольно передёргивает Бэтти, чтобы прибавить, понизив голос, - Есть тут один человек, которому с Ним совладать под силу. По крайней мере, мне так кажется. - Его величество? Высоко берёшь. Но не случайность ли это? Колдун в ответ лишь пожимает плечами, им обоим известно, что всё вокруг – одна большая случайность, и отрицать это – только зря гневить духов, таких свободных этой ночью. Когда маг спускается вниз по склону, к кострам и толпе, последнее красное зарево пропадает с неба. *** У костров людно, тепло, кажется, не столько от пламени, сколько от чужого дыхания. Птица, на пару мгновений оставшись одна, смотрит в огонь, задумчиво, будто бы ожидая увидеть там что-то ещё, кроме золотых всполохов. Хильда где-то недалеко, с Экхардом, остальные южане тоже вокруг, в паре шагов, сейчас ещё несколько секунд, бесцельно созерцая огонь, и тогда можно будет подойти, влезть в чужую беседу и не казаться там лишней, потому что не бывают южане лишними, когда дело касается разговоров. Ещё только пару мгновений, совсем чуть-чуть. А затем от разговоров можно будет и сбежать, чтобы найти ту, ради которой… За спиной вдруг раздаются шаги, неспешные, твёрдые. Как только можно было услышать их в общем шуме? Она не успевает обернуться прежде, чем слышит короткое, приветственное: - Антье. И сердце пропускает удар. Этот голос, низкий и грубый, эта повелительная интонация, скрипнувшая попыткой в некую мягкость, одно ощущение присутствия так рядом. Вдруг разом меркнет всё, находящееся вокруг, даже языки огня, такие яркие и слепящие, перестают завораживать, притягивать взгляд. Птица замирает на долю мгновения, внутри дрожит, холодеет, и кажется, будто сил хватит только на то, чтобы упасть перед ней на колени или, может быть, просто упасть. Но так только кажется, и южанка оборачивается, произносит, едва шевеля закаменевшими губами: - Госпожа Рагнильд. Два слова выпивают всю душу, кажутся такими длинными, такими предательски-сложными. Целых два слова. Стоило сказать просто "госпожа". На просто "Рагнильд" не хватило бы смелости, имя северянки и так прозвучало отчаянно-напряжённо. - Мы так и не успели поговорить во всей этой суматохе. Как ты? Может, нам лучше отойти, здесь так шумно. Ей, высокой, со взглядом этим холодным, который не растопить ни одному праздничному костру, с истинно воинской осанкой, не к лицу подобные слова, это игривое лицемерие, кажущееся ленточкой на рукояти меча - бессмысленным, нелепым украшением. Птица видит это, но со столь же вежливой, натянутой улыбкой кивает, мол, давайте, госпожа, отойдём, и несколько шагов переводит дух. Надо же, и искать не пришлось, не пришлось подходить самой, краснея, бледнея, надеясь, что всего этого в полутьме не видно. Только теперь надо идти, не отставая, а ещё надо дышать, и говорить впредь желательно ровно, не запинаясь, а для этого, опять же, надо дышать. При неспешном шаге мимо огней, через толпу, куда-то подальше в поле, сердце сжимается так, словно каждый из этих шагов способен неожиданно оказаться шагом в обрыв. А они всё удаляются, молча, и Антье едва поспевает, беспрерывно глядя Рагнильд в спину, будто опасаясь, что она вдруг куда-то убежит или просто растворится в воздухе, как очередная безнадёжная выдумка или, может, как призрак. О призраках южанка почему-то не думает, ощущая, как лёгкий ветерок, уже совсем по-летнему тёплый, касается её не заплетенных волос, играет с прядями так, как ветер играть не должен. Она не видит, не чувствует ничего. Да и не зря говорят ведь, что духи влюблённых не трогают. - Как там твоя сестра? – вопрос звучит издёвкой, госпожа оборачивается через плечо, а затем снова прибавляет ходу, вынуждая пробежаться, чтобы поравняться с ней. - Излишне заботлива, как всегда. – Дышать по-прежнему получается плохо, но Птица списывает это на вынужденную пробежку и скрывает глубокий вдох за улыбкой. - Не станет злиться, что мы ушли так далеко? Вот это будто бы невзначай брошенное «мы» кажется ценным подарком, на который ранее не хватало наглости и рассчитывать. - А какое нам до этого дело? Чуть дрогнувшее «нам» выглядит, как обман, и южанка чуть морщится, надеясь, что этой дёрнувшейся нотки не было слышно, слишком уж некрасиво она прозвучала. Но Рагнильд, кажется, и впрямь не услышала, вместо ответа чуть замедлив шаг тогда, когда костры и шум остаются чуть позади, а впереди видится небольшая роща – деревьев пять-семь, растущих дивным полукругом. В постепенно сгущающейся над полями тьме они почему-то совершенно не выглядят пугающими, даже напротив, их ветви, покрытые молодой ещё листвой, мягкие, как большие пуховые подушки, словно зовут, приглашают приблизиться, присесть посреди образовавшейся меж ними поляны. Антье тогда останавливается совсем. - Не помню, что бы здесь что-то такое было. – В голосе её напряжённая настороженность, слишком уж ночь сегодня неподходящая, чтобы ко странному приближаться, и так уже от костров дальше нужного отошли. - Ты со стороны города ехала, откуда тебе знать? – Рагнильд тоже никаких деревьев по пути не наблюдавшая, решительно направляется к роще, словно в этом есть какой-то особый смысл, и, сделав пару шагов, подгоняет насмешливым, - Или боишься? - Вовсе нет. – Чуть помедлив, Птица спешит за ней, не оборачиваясь, не глядя по сторонам, держа в голове спасительное: духи влюблённых не трогают. Они обе садятся под деревом, глядя сквозь редкие ветви вверх, на перевитое звёздами небо. Тихо вокруг, даже шелеста листвы не слышно, деревья спят или, может, просто молчат, не желая мешать ещё не начавшемуся разговору. А разговор начинается спустя пару мгновений, когда северянка, указав пальцем куда-то наверх, говорит, что переплетение звёзд похоже на цветок. Антье шутки ради спорит, мол, не цветок – боевой топор, а сама неожиданно понимает, что в тот раз всё начиналось так же. Только вместо звёзд были облака, вместо рощи – сад у южного замка. Хозяин Севера тогда приезжал лично, с юной наследницей, пугающе похожей на него во всём, с какими-то важными предложениями, обернувшимися очередным несогласием. Птице едва ли исполнилось двенадцать, и ненавистные слишком тёмные для южанки волосы ложились на плечи двумя озорными косами. Ей до жути хотелось посмотреть на северян, каких она, неспокойная, исходя из обрывков услышанных при дворе разговоров, с самого детства считала за врагов. Ей очень хотелось увидеть, какие они, эти враги, какой их король. Короля Антье действительно увидела первым, а сразу за ним – его дочь, чуть более изящную его копию. Глаза эти из зелёного льда, плотно сжатые узкие губы и гордо вскинутая голова. Одно она поняла сразу – враги не могут выглядеть так. Корабль прибыл ранним утром, и уже в полдень они с Рагнильд и Хильдой играли в саду, не замечая, как игра постепенно перерастает в ссору, в которой Птица, полностью согласная с сестрой, неожиданно даже для себя приняла сторону врага. Так ей позже сказала Хильда, ещё не знавшая, что причиной тому стали красивые изумрудные глаза и надменная полуулыбка, длинные волосы, собранные в косу на северный манер, грубый голос, казавшийся тогда бархатным. И с той самой поры всё это оставалось единственной причиной и единственным оправданием, сколько бы раз не приезжал к ним северный король со своей юной копией, сколько бы раз игры не обращались ссорами, а вражеские корабли не отплывали с очередным отказом. Птица с детства знала, что северяне хотят только одного – объединения их земель, слишком для этого разных, как знала и то, что ничего, кроме очередного отказа, они не получат. Вот только ей совсем не хотелось, чтобы они перестали предлагать и приезжать. Но однажды они перестали. Разве только, хотеть не переставали никогда. Ночь над полумесяцем рощи сгущается с каждым словом, а Антье смотрит куда внимательнее, чем слушает, то и дело поддакивая, удачно вставляя ровные, ничего толком не значащие фразы. Ей, право, слишком знакомо, о чём говорит северянка, но так нравится, как она говорит. Тьма столь удачно скрывает пристальный взгляд, которым Птица в полумраке скользит по чужому лицу, пытаясь насмотреться будто бы впрок, запомнить размытые, нечёткие из-за темени черты, запомнить, как звучит её голос и дыхание, как выглядит каждый жест, и никогда больше не забывать. Она и не забывала никогда. Это не то, что возможно забыть. Южанке кажется, она не слышит совсем ничего, кроме желанного голоса – ни смысла сказанного, ни шуршания листвы, ни ветра, ни даже собственных мыслей, бесконечно вращающихся по кругу, возвращающихся к вечному: а что, если прямо сейчас? Птица чуть подаётся в сторону, поближе, и в тот же момент отстраняется почти рывком, заслышав в чужих словах короткое «Юг», брошенное будто бы с презрением. - Рагнильд, ты же знаешь, я… Антье и сама не знает, что именно хочет сказать. Что «я»? «Я не стану слушать, как ты говоришь о моих землях?» Они обе прекрасно знают, что она станет слушать в любом случае. Разве только имя это северное, грозное, как и его хозяйка, звучит почти что мольбой. - Извини. Я не хочу обижать тебя, но разве только ты не видишь, что делает твой отец? Скоро на трон сядет твоя сестра, и, видят Боги, она будет делать то же самое. Скажешь, не так? Птица знает наверняка, что северянка не верит в Богов, что ей плевать на чужие обиды и, уж тем более, на извинения, что каждое из этих слов – наследие холодных земель, живущее в каждом, кто оттуда. - Так. Но и ты на своего отца похожа, разве нет? - Нет. - Да ну? – Антье усмехается. Что Рагнильд, что её сестра, до ужаса похожи на своих отцов в упертости этой непобедимой, когда дело касается извечной проблемы их берегов. - Хильда сядет на трон куда раньше меня, уже очень скоро. Тебе ли это отрицать? – Северянка говорит резко, но вкрадчиво, и каждую фразу вопросом заканчивает, вынуждая сперва отвечать на вопрос, словно кланяясь, а только затем уже продолжать - слишком искусно для той, кто говорит правду. - Я этого жду, и ты это знаешь. - Как знаю и то, что она слушает тебя. – Короткий взгляд сквозь темноту, и пусть Птице не видно её глаз, но она с лёгкостью может поклясться, что сказанное только что было козырем, и теперь Рагнильд хочет видеть ответный ход. Вот только Птица играть не хочет. - Не продолжай. – Она отводит взгляд куда-то вниз, тем самым просто забирая брошенную ей карту. Никаких ответных ходов, никаких колкостей - не в её сторону. Никогда. - Вы должны были отплыть раньше, как и мы. Но мы обе ещё здесь. А всё потому, что ты сказала своей сестре пару слов. Только подумай. Ты задержала два корабля, чтобы увидеть меня сейчас. Или я не права? – следом за козырем следует ещё один, мол, давай же, забирай или отвечай. - Ты всегда права. Но что с этого? Она послушала меня в мелочи, и мне хватит совести не просить её о большем. Даже ради тебя. «Даже ради тебя» звучит весело, будто шутка - Антье словами своими мешает карты, ломая игру или, может, ломаясь от необходимости говорить с насмешкой, когда совсем не до смеха - не важно. Важно лишь то, что Рагнильд останавливаться не хочет, бросая безжалостно-наводящее: - Расскажи мне, кто мы такие. Давай. - Издеваешься? - Нет, только пытаюсь объяснить. Здесь нечего объяснять, Птица слышала всё это тысячи раз ещё тогда, в саду у южного замка, но она подчиняется, говорит устало и явно нехотя: - Давным-давно жители Севера рассорились меж собой. Тогда часть из них уплыла в колдовские земли и назвала их Югом. Довольна? Ты это хотела услышать? Мы больше не один народ. Были когда-то, но не теперь. По-твоему, мы похожи? Каждый знает, кажется, кроме северян, что, оказавшись на колдовских землях, южане слились с теми, кто обитал там до них – с самой магией, что теперь их, с чуждыми людям силами породнившихся, и толку нет с кем-то сравнивать, всё равно разница выйдет. Но как это объяснишь, когда люди с морозных краёв видят на Юге лишь плодородную почву и тёплый воздух, будто нарочно игнорируя то, что ещё там, на землях этих, водится кроме тепла. - Ты и на южанку не очень-то похожа. – Это уж больше походит не на козырь, а на нож, и Рагнильд тут же прибавляет будто бы даже искреннее, - Ладно, извини. Тишина повисает недолгая, но глубокая – ни звука, ни шелеста, лишь дыхание. Южанка говорит первой. - Чего ты хочешь? Я не стану ничего делать. Просто интересно. – Голос её звучит в меру насмешливо и холодно, в тон словам, но само то, что просьбу Антье хочет выслушать, говорит куда больше, чем сами слова. - Путь через Зеркальные воды. Его хочу. – И кажется всё это вот уж никак не просьбой – приказом, нетерпеливым и даже капризным, под стать госпоже и наследнице, какой северянка временами умеет быть. - Однако, вашей наглости нет предела. Зачем? Северяне всегда хотели многого, но такого странного – ещё никогда. Воды эти и впрямь служили зеркалом двум островам, меж какими текли. Острова эти – точные отражения друг друга, два крупных южных порта, и море там и впрямь зеркало, такое спокойное. - На Восток через них плыть. Торговать. Зачем по-твоему я здесь? Экхард к нам корабли уж точно гнать не станет, да и не поплывёт никто. Холодно у нас. - Почему не плыть прямо? С Севера на Восток, наворачивая при том круг через наши Зеркала - долго получается. Зачем так? Ответ ясен заранее: чтобы к землям желанным подобраться поближе, чтобы в портах на сушу сходить, чтобы местное население к северным кораблям привыкало. Красивый план, но несбыточный. Рагнильд молчит недолго, как будто ответ придумывая или с силами собираясь, а затем произносит вдруг, как-то глухо и хрипло: - Море холодное. Повсюду лёд. На воде, под водой, кругом один лёд. Раньше такого не было. Странное дело, чтобы северян пугал лёд, но Антье слышится, будто в словах этих – страх, самый настоящий, самый человеческий. Птице хочется верить, что ей так только кажется, что нет на деле никакого страха, только её собственное слишком чувствительное сердце, слишком бурное воображение, во всю рисующее уже картины с замёрзшим до самого дна морем. Пожав плечами, чтобы фантазии эти красочные отогнать, она отмечает с недоверием: - Ты же как-то сюда добралась. И впрямь, добралась же Рагнильд сюда как-то. Есть ли там эти льды вообще, или всё это – выдумки, чтобы влюблённую душу тронуть? Но северянка в ответ лишь усмехается криво и как-то горько. - Вильгельм капитан, каких единицы. Да и лето сейчас, а оно у нас короткое. И корабль подходящий. Торговому там не пройти, если сам на айсберги не наскочит, так шторм подтолкнёт. Прошу, подумай об этом. – И снова не просьба - приказ, пусть и пришито к нему это «прошу». Южанка вздыхает тяжело и устало: - Только это и могу обещать. Пойдём, Хильда наверняка меня ищет. А что если шанса больше не будет? Птица вдруг оборачивается, резко, неожиданно, и вместо того, чтобы встать, толкает Рагнильд в плечи так, что спустя мгновение они обе оказываются на земле. Поцелуй выходит коротким и смазанным, а сразу за ним – удар, столь же неточный и дрогнувший. Рагнильд вскакивает на ноги, а Птица хватается за разбитый нос, горячая кровь тут же заливает и пальцы, и ладони, и губы. Антье со странным равнодушием ощущает, как боль усиливается с каждым мгновением. Не открывая глаз, не убирая руки от лица, она осторожно приподнимается и садится. - Не смей прикасаться ко мне. – Раздаётся откуда-то сверху, и звучит словно приговор. Антье слышит это, но не решается отвечать, даже смотреть не решается, пока быстрые шаги не стихнут где-то в стороне. Тихо вокруг, так тихо, как просто не может быть. Она с какой-то дивной отстранённостью осознаёт, что всё это время эта странная тишина была рядом, вокруг, что с самого начала не было никакого шелеста, никакого ветра, ничего – только их с Рагнильд голоса. Девушка открывает глаза, чтобы увидеть, что никакой рощи кругом нет, ни одного дерева, а на земле, совсем рядом, лежит небольшой клинок, видимо, выскользнувший из чужого сапога при падении. Северяне и шагу ступить без оружия не могут – какое глупое и правдивое предубеждение. Птица поднимает клинок, и кровь на лице мешается со слезами. Ветер касается её волос так, как ветер не касаться не должен. Духи любят кровь, ненавидят железо и не трогают лишь влюблённых.