Яд из серебра

Душно у костров, жарко. Люди в простых одеждах мечутся кто куда яркими тенями, силуэтами в цветах и лентах. Колдун неспешно, нарочито-медленно, если точнее, бродит меж огней, стремясь насладиться магией этого дня или, вернее, ночи, когда духи, ярая опасность, на свободе, но не здесь, не рядом – вокруг, где-то далеко в поле, куда не разошлись ещё счастливые люди со своими кострами и песнями. Бэтти нравится этот праздник – дерзкая игра с опасностью, веселье под носом у самой смерти, такой голодной этой ночью, встреча лета, как самого волшебного времени в году. Ему хочется ощутить это настроение прежде, чем костёр, у какого устроились остальные наложники, не найдётся сам собой. Вокруг одного из костров, чьи искры звёздами взметаются вверх, красиво поют – голос женский, громкий, со звонкими переливами. И стоит только чародею приблизиться, вслушаться в смутно-знакомые слова, различить в полутьме силуэт девушки с волосами, подобранными тоненьким ремешком, как совсем рядом, резко выделяясь из общего безмятежно-счастливого духа, слышатся совершенно другие интонации – тревога и злость, шёпот, почти ссора. Он не разбирает фраз, но ясно ощущает эмоции, какими эти слова наполнены, и идёт сквозь толпу не на звук, а на ощущение, не дослушав песни, не до конца разобравшись в её словах. Недалеко, всего в десятке шагов, и впрямь ссора – девушка эта коротко стриженная, чьего имени он не запомнил, и северный капитан с ней. Они двое, обеспокоенные одинаково, брови хмурят, переговариваются и на месте стоят, оборачиваясь неустанно, будто ищут кого. Маг мимо проходит, медленнее некуда, успевает ухватить лишь пару нечетких фраз: - Госпожа ушла к вам, и больше я её не видел. – Говорит капитан, и в натянутом уважении его, морозном по-северному, звенит будто бы даже страх. - Они где-то вдвоём, это ясно. Упасите вас боги, если что-то пошло не так. – И вот это вот «вас» ничуть не часть уважительного отношения, а только слово, обозначающее и капитана, и его госпожу. «Они где-то вдвоём». Не нравится пленнику эта фраза, чувствует он, будто одновременно и правда это, и ложь. Были. Были они вдвоём. Но теперь уже нет. В ночь Бельтайна не отходят далеко от костров – опасно это, глупо. Но колдун сам направляется прочь, напевая под нос те слова, какие из песни успел запомнить. - Потерялась Птица, нужно найти, а то эти двое вечность искать будут. – Он насмешливым тоном бросает фразу себе за плечо, будто бы позади идёт кто-то, кто может услышать. Чародей ищет, вглядываясь во тьму перед собой, ускоряя шаг, будто чувствуя – можно опоздать, и находит её - с лицом окровавленным, на земле, ладонями рот себе зажимающей не то от страха, не то пытаясь так сделаться неслышимой и невидимой заодно. А вокруг тени мечутся, четверо. Тёмные, темнее самой ночи. Хороводы вокруг водят, но не касаются, будто бы примеряясь, готовясь, наслаждаясь ужасом, тем, как от одного их присутствия у жертвы голова кругом идёт. - И не стыдно вам? – Тон, показательно недовольный, и бесшумный выдох, не то облегченный, не то, напротив, испуганный, не понять. В ответ слышится один лишь смех, гулкий, двоящийся, хриплый. Они не знают стыда - только голод, и всегда ходят стаями. А где четверо – там и дюжина, стоит лишь приглядеться, стоит лишь помедлить ещё мгновение. Антье же, стоящая на коленях, только молчит и смотрит, отняв руки от лица, освободив себе дыхание, вслушиваясь, как тихий свист поёт над ухом – как тени дышат. Сейчас бы подняться и побежать, пока горящие хищные глаза не на неё смотрят, но сил нет и пошевелиться лишний раз, не говоря уже о беге. Слишком уж страшно, слишком уж… не до этого. Как будто именно тут она и должна быть – сидеть на траве, дышать через кровь и туман, расходящийся перед глазами, и почему-то не засыпать. Неужели у четырёх теней на неё одну не хватило силы? Глупость какая. На несколько длинных безумных мгновений всё это кажется Птице ужасно интересным и даже смешным, особенно тогда, когда колдун произносит фразу, какой впору малых детей пугать, а не призраков: - Убирайтесь. А то знаете, кого позову? За спиной силуэт мелькает, красный, острый, и четверо теней отшатываются разом так неожиданно, что вздрагивает даже сам Бэтти, не решаясь, однако, обернуться и проверить, ведь тогда придётся развернуться к теням спиной, на мгновение упустить их из виду, и тогда точно никакие угрозы не подействуют больше. Чародей делает шаг вперёд, и то красное, вроде бы исчезнувшее уже, едва заметно на краях маковых лепестков. Тени отстраняются, нехотя вторя каждому его осторожному шагу, и, наконец, отстранившись достаточно далеко, теряются в темноте. Маг тогда без промедлений бросается к девушке, безо всякой аккуратности хватая её за руку. - Поднимайтесь, уходить нужно. – Голос его, однако, кажется ей спокойным и даже ласковым. - Ты? – Птица смотрит нетвёрдо, но поднимается с готовностью, лишь слегка оступаясь, глядя ему за спину, туда, где кто-то на один удар сердечный силуэт показал, чтобы духов спугнуть. Силуэта более нет, нет и теней, только проклятый рядом, совершенно живой и совсем не пугающий. - Осторожней, милая, осторожней. – Шепчет колдун, непрерывно оглядываясь, будто не веря, что всё вышло так просто, а рука южанки сама тянется за лежащим на земле клинком, - О нет, бросьте это. Он было пытается незаметно и ласково перенять кинжал, чтобы тут же его обратно бросить, но девушка не пускает, резко отдёрнув руку в сторону и сам клинок тут же в сапог заткнув: - Нет, я возьму. - Ну как скажешь. – Бэтти лишь пожимает плечами, с облегчением отмечая, что раз у южанки осталось упрямство и силы на столь резкие движения, то всё просто замечательно обошлось. - Почему они меня не трогали? Могли ведь, пока ты не пришёл. – Ей бы спросить, зачем он пришёл, откуда узнал и почему не задаёт вопросов, но всё это кажется совершенно неважным, более того, абсолютно понятным. Ведь он проклятый, а чего ещё ожидать от них? - Ждали. – Чародей отвечает коротко и без желания, снова смотрит по сторонам. - Чего ждали? - Пока разыграется аппетит. Пойдём, нечего тут стоять. Антье спешит за ним, позволив для надёжности взять себя за руку, и совершенно не хочет знать, шутил ли колдун сейчас. Они уходят быстро, не оборачиваясь, только фигура в красном провожает их взглядом, хоть и не видно издалека, есть ли вообще у неё глаза. Птица на ходу стаскивает с себя накидку, набрасывает её на голову на манер платка. Её не должны узнать, хотя как глупо думать об этом, оставив гибель за спиной в тёмном поле. Бэтти, кажется, понимает всё без слов, и тянет её за собой через костры, поминутно оглядываясь. От разноцветной толпы их отличает разве что излишне спешный шаг, но иначе нельзя. Нужный костёр находится быстро и сам собой, как и надо, как должно в эту ночь. Торн вскакивает с места, едва завидев знакомую стать, знакомую накидку и красное, растёртое по всему лицу. - Госпожа! Бэтти! Что случилось? – имя чародея он произносит вторым, хоть и идёт тот первым, будто неосознанно выдавая, за кого боится в первую очередь. - Тише, - Антье прерывает его недовольно и глухо, опускается, почти падает, на землю у костра, - Не шуми. Хало, невесть откуда вытянув платок, бросается на помощь первым, кровь стирать, совершенно молча, будто боясь словами своими заглушить то, что может услышать. Изао, не двинувшись, смотрит со стороны почти со страхом или, может быть, с недовольством. Что-то такое и должно было случиться сегодня – обернулись и крестики эти, и ангелы, и золотисто-красные фигуры на холме. - Да не больно мне, - фыркает Птица, но отворачиваться не смеет, слишком уж резво стремится этот юноша помочь, опередив даже Торна, что тут же, рядом, столбом стоит бледный весь, бледнее раненной. - Что случилось? – он повторяет вопрос настойчиво настолько, насколько можно позволить себе в обращении к госпоже, пусть и к бывшей. - Сестра меня видеть не должна, - Птица сама прижимает к лицу платок, осторожно вытянув его из чужих тонких пальцев, и твердит одно и то же, словно заклинание, словно её могут не слушать или не слышать. - Хорошо, госпожа, хорошо. Но она наверняка уже ищет вас. – Торн, явно намереваясь погладить девушку по плечу, вместо этого лишь невесомо касается края её накидки, стягивая ту с головы на плечи. – Вам лекарь нужен. - И где прикажешь его взять? Отстань от неё. – Чародей, до того высматривающий что-то, опускается на землю чуть в стороне. – Я нашёл её в поле, вокруг были тени, я их прогнал. А это… - Он кивком намекает на нос, разбитый явно не тенями. - Это Рагнильд. – Устало отзывается Птица, не дожидаясь, пока маг ответит за неё. - А ты сам зачем в поле пошёл? – Изао вскидывает полный гнева взгляд, она не знает, кто такая Рагнильд, зато знает наверняка, что по темноте в Бельтайн не ходят. - Мне перед тобой объясниться? – колдун переводит на девушку насмешливый взгляд. - Ваша сестра будет в гневе. – Торн говорит одновременно с ним, и тут же, расслышав чужую фразу с опозданием, оборачивается на мага с недовольством, - Повежливей. Едва начавшийся балаган прерывается разом. - У вас ум есть? – девичий голос, звонкий и строгий, раздаётся за их спинами неожиданно так, что все пятеро с перепугу принимают его за голос Хильды. Но вместо неё за спиной у них стоит, грозно уперев руки в боки, девушка без венка, но с цветами, вплетенными в волосы, в одеждах бледно-зеленых, с ободком-ремешком на лбу, придерживающим мягкие пряди. - Вы кто? – Торн придерживает Антье за плечо, не позволяя ей от неожиданности вскочить. - Лекарь, которого ты так хотел. – Бэтти кивает на ободок – такие обычно носят травницы. Девушка тем временем, быстро скользнув к Птице, силой отнимает у неё платок, стирает оставшуюся на лице кровь. - Хватит держать, всё унялось уже. Болит? Антье рассеянно и туманно кивает, так, что кивок этот запросто может означать «нет». - Болит или нет, я спрашиваю? - Немного. – Выдаёт южанка, ошарашенная такой настойчивостью, думая отстранённо, что лекари всегда виделись ей по-ангельски терпеливыми, а не… - А вы что сидите? В огонь это, быстро. – Изао подскакивает и кидается исполнять первой, разукрашенная пятнами ткань вспыхивает в костре. - Красиво поёшь. – Бэтти поднимается с места, неясно, настороженный или очарованный, и говорит это так, словно хочет сказать «красиво командуешь». Однако, он узнал её, это она пела так звонко и так красиво, пока он метался среди толпы, подслушивая чужие разговоры. - А ты красиво молчишь, не мешай. – Не особо доброжелательно отзывается лекарка, на мгновение отвернувшись от чужого лица, и этого мгновения хватает с лихвой на то, чтобы Антье чуть выровнялась, вдохнула резко и явно с болью, но виду не подала и отстранилась, стоило бережным пальцам девушки коснуться её носа. - Хватит, теперь мне точно не больно. Благодарю. Лекарка, явно с её словами несогласная, отстраняется тут же, даже слишком резво, будто бы опомнившись или что-то вдруг осознав, и, бросив пару недовольных фраз на восточном, поспешно направляется прочь, испаряется, словно и не было. Птица поднимается следом, и пару коротких мгновений этот жест выглядит так, будто сейчас она бросится следом за незнакомкой. Но так только выглядит, и она надевает накидку так, как надо, поправляет её края и собственные волосы. - Госпожа, вы куда? - В замок, куда ж ещё? Попрошу кого-нибудь из воинов отвезти меня назад. Торн, проводишь? Торн, конечно же, не отказывает, и идёт искать стражу, всё норовя взять госпожу под руку. Бэтти тоже с ними идёт, оставив Хало одного слушать накопившиеся у Изао возмущения, но по пути нарочно теряется в толпе, как раз там, где его величество у кого-то о нём спрашивает и, получив в ответ что-то очень близкое к «не знаю», дальше идёт. - Милорд, - ничуть не дрогнувший голос зовёт сзади, тихо, уверено, заглушая собой все звуки вокруг. За спиной, стоит лишь обернуться, возникает тонкий силуэт, улыбка змеиная, две колдовские косы по плечам. - Бэтти, - Экхард пробует на вкус имя, им же самим придуманное, будто проверяя, не отдаёт ли оно теперь кровью, пролитой под синими башнями. – Я тебя искал. - Вижу, что искали. – Улыбается маг, и смотрит внимательно, с хитринкой, как и всегда, а затем вдруг теряет эту привычную искру в глазах и говорит удивительно-быстро, как бы боясь, что не станут слушать, – Я не знаю, что случилось тогда, в саду, который я видел, но это была случайность, и корить себя за неё - глупость. Можете ничего мне не отвечать, вам не хочется, я ведь вижу, вы через силу ко мне подошли. Но раз уж подошли, то послушайте. Ночь костров всё же, возьмите цветок, бросьте в огонь и забудьте. Брату вашему, видно, совсем плевать, так радовались бы этому. Вина - страшное чувство, оно всегда за плечом стоит, у каждого своё, и мне правда жаль, если я разбудил ваше. Но вы сами меня заставили. И... – Чародей наклоняется, чтобы быстро сорвать с земли первый попавшийся цветок, - Вот вам цветок. Синий. Совсем как те башни. И ваши глаза. Неясно зачем ему вздумалось прибавить про глаза, неясно как вдруг сочинилось в голове всё то, что только что было сказано. Королю, кажется, это тоже неясно, оттого и медлит он несколько мгновений с ответом, покручивая в пальцах тонкий стебель цветка. - Не отвечайте ничего. Я и сам не знаю, что на это можно ответить, и не хочу знать. – Перебивает колдун, стоит только его величеству рот открыть. - И ещё, милорд. - Да? – Экхард, кажется, пьян, а ещё, кажется, до сих пор удивлён. Интересно только, что из этого всё-таки кажется? - У вас на праздники плетут венки? – Вопрос звучит, как что-то невероятно важное, даже секретное, вовсе не как попытка отвлечь. - Разумеется. А что? - Да так. Потом как-нибудь вам скажу. – Чародей произносит это так, как будто и впрямь потом что-то скажет, и это что-то будет очень и очень важным, его величеству только бы не забыть до утра. Бэтти непременно обернулся бы, уходя, если бы только не столкнулся нечаянно с кем-то, и увидел бы, как король разжимает пальцы, отправляя цветок не в костёр, а на землю. *** Лошадь неспешно шагает обратно к замку, короткой дорогой – через лес. Воин держит факел в одной руке, поводья – в другой, и Птица невольно радуется уважительной молчаливости западных стражей, какая в иной ситуации показалась бы ей дикостью – ни лишних вопросов, ни попыток развеселить загрустившую госпожу, попутно выпытав причину и затрезвонив о ней во все стороны, только стук копыт и мягкий, чуть трепещущий огонь факела, разбивающий темень. Тени расходятся, пугаясь огня, и оттого вокруг, там, куда свет пламени не дотягивается, становится лишь темнее. Антье смотрит по сторонам, ей даже мерещатся глаза – красные, золотые сверкающие огни, но ей не страшно ничуть, ведь рядом пламя, а там, позади, исчезнувший полумесяц рощи и северная госпожа где-то. И неизвестно, какое знание успокаивает успешней. Тропинка меж деревьев тянется извилистая и узкая, Птица сжимает поводья и смотрит вперед, где ни одна тень не решается появиться, преграждая ей дорогу. До замка недалеко, а там есть свечи и, к несчастью, зеркала, есть что-то красное, что виделось ей уже трижды. Антье думает о чем угодно, лишь бы не о том, как болит. Нос болит? Или всё-таки сердце? Комната, отведённая ей, встречает мягкой полутьмой, столь же мягкой на вид постелью, и Птица лёгким движением, будто только это и собиралась сделать, набрасывает на единственное зеркало покрывало, чтобы не отражалось там более ничего. Опустившись на кровать, устало, почти бессильно, девушка тут же подскакивает, ощутив под собой странный хруст, какой издаёт обычно мнущаяся бумага. Только сейчас, приподнявшись, она понимает вдруг, что в состоянии своём спутала комнаты – свою и Хильды. И сейчас какие-то бумаги шелестят под простынями от каждого её движения. Вся усталость, вовсе не выдуманная, сходит разом. Некому писать Хильде письма, кроме отца, а, стало быть, это не секрет, а если и секрет вдруг, то Антье о нём промолчит, так же как сестра всегда молчала о её секретах. Ей бы уйти сейчас, сдёрнув покрывало с зеркала напоследок, и идти ложиться в свою кровать, но вместо этого Птица только откидывает простыню в сторону, вытаскивая оттуда бумагу – два измятых листа, явно затолканных туда спешно. Письмо и, кажется, начатый ответ. Отчего бы Хильде прятать отцовские письма в кровати? Уж его почерк Антье узнает и в темноте, и спросонья. А листок разворачивается в руках сам собой, и не читать открывшиеся взгляду знакомые строчки - невозможно. Буквы эти с наклоном, знакомые ей с детства, и чем сильнее наклон, тем больше отец нервничал с пером в руках. Здесь же наклон просто чудовищный, и слова неуклюже заваливаются набок, одним чудом не цепляясь друг за друга: «Хильда, ваша задержка заставляет ждать одного важного человека. С одной стороны, это верно, жениху положено ждать, но не в нашем случае. Барон…» Его имя Птица и не читает – узнаёт так, по одному только виду и количеству букв. Именно это имя, заковыристое и длинное не по-южному, мелькало в каждой третьей из отцовских бумаг. Барон с юго-западного угла, известный, помимо своего дурного характера, почти незаконно-большим количеством крепостных. «… ищет руки Антье, и я уже дал своё согласие. Твоя задача молчать и не засиживаться в гостях, что бы там она не просила. Его милость не отличается терпением, а его нетерпеливость может обернуться нам известно чем. Будь же благоразумна.» И подпись внизу, будто одного почерка было недостаточно, и сломанная явно несколько дней назад печать. Так вот отчего Хильда, всей душой ненавидевшая северянку, позволила им свидание. Это был подарок перед неволей. Руки сами собой сворачивают письма, как было, и заталкивают обратно под простыни, кое-как, не глядя, не пытаясь даже оставить своё знание незаметным. А толку? Она не сможет скрывать, не умеет просто, не перед сестрой. Впрочем, ей казалось, что и Хильда не умеет. Смятые бумаги замирают под смятыми простынями, а Птица, не глянув даже в начатый ответ, не желая впредь оставаться на чужой кровати, с этими письмами рядом, соскакивает на пол и там садится, не закрывая ладонями мигом повлажневших глаз. В замке пусто почти, её не увидит никто. Но так ли? Покрывало сползает с зеркала само, почти что бесшумно, а если шелест и есть – его просто не слышно за её рыданиями. Верно говорили, кто в ночь Бельтайна заплачет, тот до утра не остановится. Антье вместо себя, плачущей, видит в зеркале уже знакомое красное в длинных тканях. Оно двоится, видимо, из-за слёз, и девушка спешит их стереть, да без толку – новые выступают. Алый силуэт в отражении прикладывает палец к губам и пальцем другой руки указывает наверх. Птица замолкает не столько покорно, сколько испуганно, и медленно переводит взгляд, куда показывают, ожидая увидеть над головой если не одну из теней, так что похуже, но вместо этого видит лишь пустоту, тёмный свод потолка. - Я… ничего не вижу. – Она таращится в зеркало растерянно и глупо, за короткий миг удивления забыв о своём горе, а по щекам всё так же неумолимо течёт. - Не нужно видеть, нужно пойти. – Голос из-за зеркала тихий и недовольный совсем по-человечески, как бывает обычно у нянек, уставших терпеть детские шалости, но не желавших за них ругать. Антье, как завороженная, вытирает слёзы краями накидки, и тогда даже поднимается, чтобы к двери подойти. - Не сейчас. – Раздражённо раздаётся из зеркала, - Завтра. А сейчас – спать. Девушка ощущает, как сами собой закрываются заплаканные глаза, как что-то поддерживает под руку по пути к её комнате, как гул шагов кажется успокаивающим и удивительно-привычным, будто всю жизнь она ходила по этим коридорам, и всё это смешивается в одну короткую, размазанную картинку, совсем как сон, один из тех, что не вспоминают к утру. Когда же южанка и впрямь засыпает, одеяло само собой заползает ей на плечи, а за резными дверями, в комнате с мятыми письмами, покрывало прикрывает зеркало так, будто то, что там прячется, тоже спать улеглось. *** Над полем до самого неба вздымаются искры, золотые, красные, и венки один за одним летят в огонь. Недалеко до рассвета, совсем недалеко, но еще не так к нему близко, чтобы о чем-то думать. Маки загораются быстро и ярко. Алые лепестки горят, а кажется, что лишь разрастаются, вспыхнув новыми красками, заиграв языками пламени вместо листьев. Белые же цветочки с волос Хало огонь поглощает не сразу, однако, всё же добравшись до них, в одно мгновение обращает в пепел всю вязь, оставив вместо неё лишь горстку чёрного песка. Говорят, по горящим цветам гадают, но сейчас слишком весело всем, чтобы гадать, чтобы всматриваться в огонь дольше минуты. В толпе как-то сами собой появляются ленты, отрезки ткани, подходящие для того, чтобы завязать глаза, и развлечение на остаток ночи выбирают быстро. - В чём смысл этой игры? – Уточняет Хало, наблюдая, как Бэтти, вызвавшийся первым, ждёт, пока ему одной лентой завяжут глаза, а другую дадут в руки. - Тот, у кого лента, должен с завязанными глазами кого-то выбрать, наощупь ему эту ленту куда-то пристроить и затем поцеловать. По ленте этой потом судьбу предсказывают, но не думаю, что в такой толпе мы хоть что-то предскажем. – Изао усмехается и прибавляет тут же, - Хотя, кого я обманываю? Всё ради поцелуев. Хало улыбается как-то слишком коротко и наигранно, и видит вдруг, как со стороны на него смотрят внимательно, буквально не сводя глаз… глаза. У того, кто на него смотрит, глаз один, а другой красивой повязкой скрыт. Наложник под этим взглядом, полным ни то не скрытого интереса, ни то и вовсе жадности, сжимается и свой в сторону отводит. Тем временем, Бэтти неспешно шагает вперёд, неуверенно, боясь то ли споткнуться, то ли ненароком кому на ногу наступить, с улыбкой такой мягкой и весёлой, словно ради того, чтобы весь этот яд из его силуэта исчез, достаточно было просто глаза завязать. Он не колдует, не желая портить себе игру, какая в эту ночь почти предсказание, просто идёт туда, куда тянет, и останавливается, как только желание такое появилось. Ему почему-то кажется, что перед ним милорд, хоть и не искал он его нарочно. Лента, до того покоящаяся в пальцах, заплетается как-то некстати, и хоть колдун и пытается шутки ради вслепую завязать тому, кто перед ним, глаза, чтобы поцелуй вышел на равных, лента упорно соскальзывает куда-то в сторону, вниз, каким-то чудом ещё и путаясь у чародея вокруг запястий. - Ладно, целуй так, - заявляет маг под смешки толпы, осознавая, что теперь он не в силах даже рук убрать, так как-то примотал наощупь. И его целуют, так холодно и при том требовательно, будто не в силах решить, стоит ли помнить о толпе вокруг, у какой глаза не завязаны, или стоит воспользоваться выпавшим шансом. Бэтти чувствует только, как его стянутые лентой запястья прижимаются к чужой сильной груди, чувствует, какие сухие у его избранника губы и какой он, кажется, высокий. Бэтти чувствует, что ему очень нравится этот поцелуй. Он стягивает повязку с глаз и, к изумлению своему, видит перед собой Дитриха, видит красную ленту, овивающую его шею будто петля или, может быть, будто рана. Только не до ран ему сейчас, а до смеха. - Капитан, - весело тянет маг, едва сдерживаясь от того, чтобы не облизать собственные губы, и терпеливо ждёт, пока воин злосчастную ленту распутает, - Теперь вы. Дитрих сам себе глаза завязывает и следующим направляется вперёд, чародей успевает только ему ленту в руку сунуть, коротко пальцами его пальцев коснувшись. Рассвет скоро, но не настолько, чтобы тьма этого жеста не скрыла, и тьма прячет его так же бережно, как и каждый из поцелуев, что случились и случатся ещё этой ночью.