Яд из серебра

Первый день лета здесь встречают тишиной - Восток сегодня спит, шторами отгородившись от засветившего с новой силой солнца. Королевские гости возвращаются во дворец, расходятся по покоям, щуря уставшие за ночь глаза, а если и говорят о чём-то, то совсем тихо, будто бы не желая спугнуть этого сонного спокойствия, накрывшего разом не только дворец, но и всё вокруг. Бэтти засыпает, едва опустившись на постель, не замечая толком, есть Хало рядом или нет его, и только какое-то странное, тревожное чувство мешает расслабиться, докучая, как какой-нибудь особо яркий солнечный луч, пробившийся через витраж и штору. Сон, всё же, оказывается в разы сильнее любых предчувствий, и колдун закрывает глаза, напоследок ухватившись взглядом за что-то золотое перед ними. Полдень уже позади, и дворец просыпается медленно и неспешно. От непривычно медлительных слуг слышно только, что его величество позвал к себе наложника с волосами, золотыми как летнее солнце. Слуги видели только, как метнулись эти самые волосы волной, как закрылась-захлопнулась дверь в королевские покои. Им бы знать ещё, разглядеть бы спросонья, что никто никого не звал, что Хало сам по себе возник у дверей и по своей воле оказался за ними. Эту волю можно было бы назвать наглостью, если бы не длинная ночь позади, если бы не солнечные лучи, обволакивающие комнату таким светом, что его с лёгкостью можно принять за какой-то особый сверкающий туман, за марево, за дым костров, последние из которых давно уже догорели. Теперь горит лишь солнце, и его жар не веселит – только кружит голову, слепит глаза, настойчиво не пускает с постели прочь. Экхард, проснувшись, видит силуэт сквозь плывущий, тяжёлый воздух, видит золотистые кудри, струящиеся по плечам, одежды простые, почти белые, и думается ему, больше в шутку, что свет этот невыносимый не из окон тянется, а от чужого тела. Хало скользит ближе, невесомо присаживается на край постели, а в руках у него кубок с водой, и в воде этой золото отражается. - Выпейте, милорд. Сон отпустит. – Юноша говорит, почти шепчет, тихо и томно так, словно ни разу не хочет, чтобы сон покидал эти покои. Его величество приподнимается, берёт кубок, невольно коснувшись чужой руки, и где-то в голове щёлкает мысль, лёгкое удивление тому, что всё это – не мираж, что наложник, чьего имени он, как вдруг оказалось, не помнит или не знает, и впрямь возник неоткуда, солнечным лучом проскользнув мимо стражи, светом своим лишив их глаз. Экхарду не интересно, право, как же на самом деле тот оказался здесь – это он спросит у стражи, но позже, а пока, вода, прохладная, сверкающая, отгоняет сон и возвращает голос, накануне дымом забранный. - Как твоё имя? Мне, верно, стыдно не знать. Хало медлит с ответом, отставляет в сторону опустевший кубок, садится поудобнее, как-то так голову наклонив, что всё сияние будто бы вокруг его макушки сходится. Он называет имя едва слышно, а затем, одно только движение, только рука потянулась мешающую прядь с лица убрать, и вся иллюзия рушится, и свет больше не напоминает нимб, а вот сам юноша походит уже не на мираж, а на ангела. В ангелов Экхард не верил никогда, как и в проклятых, впрочем. Быть может, тоже зря? Всё же, что бы там ему на долю мгновения не привиделось, а с именем он ослышаться уж точно не мог. - Ты знаешь, что оно означает, верно? – Его величество садится на постели, видит, как наложник испуганно подскакивает, и жестом, кивком приглашает его присесть обратно. - Да, милорд. Оно означает «нимб»*. – Хало, как будто бы вспомнив о приличиях, не смеет смотреть в глаза, блуждает неспешным взглядом из-под светлых ресниц по узорам на покрывалах, на ковре, по прикроватному столику, пока не замечает на нём тонкую золотую цепочку с небольшим, искусной работы крестом на ней. Помимо самой формы, самого креста, из золота вылит ещё и распятый ангел. Юноша замирает, разглядывая мелкую, изящную работу. Видно всё: каждое перо, спутанные волосы, полный смирения взгляд и клинок в опущенной руке. Экхард, хотевший было что-то спросить, что-то пустое и очевидное вроде «ты веришь в ангелов?», только молча следит за чужим взглядом и лицом. Ответ становится ясен сам собой. - Нравится? – насмешка, пусть и добрая, вынуждает наложника вздрогнуть и быстро пробормотать извинения, не забыв прибавить учтивое «милорд». Король только тянется за цепочкой и суёт её юноше в руки, откидывается обратно на подушки. - Можешь взять, если хочешь. Мне, как ты понимаешь, её уже не надеть. Его величество не прикасался к кресту с тех пор, как впервые вошёл в эти покои. Он и носил-то его лишь вида ради, а теперь символ чужой веры только портил бы вид. Украшение просто лежало и лишний раз притягивало взгляд, а убрать его подальше или попросить об этом слуг Экхард всё никак не решался, будто бы это значило больше, чем просто возвращение вещи на место. Впрочем, единственным местом кресту была чья-то шея, и король рад был бы видеть его там. Хало осторожно вертит предложенное в пальцах, затем в нерешительности опускает руки. - Это честь для меня, милорд. Но у меня и свой есть… был. - Так есть или был? – В словах наложника слышится какая-то фальшь, что-то совершенно демонстративное, почти театральное, и Экхард веселья ради указывает на это и вопросом, и тоном. Юноша вздрагивает снова, снова опускает глаза, видно только, как подрагивают пальцы и цепочка в них. - Был. Простите, м… Его прерывают прежде, чем с губ сорвётся очередное «милорд». - Куда делся? Взгляд Хало застывает на одном месте, он весь застывает на пару мгновений, не то на что-то решаясь, не то вновь переигрывая – не ясно, но отвечает до того, как в глазах короля успевает мелькнуть раздражение. - Его у меня забрали. – Он признаётся будто бы со стыдом, и стыд этот даже не напускной ни разу. С чего бы? - Кто посмел? – Насмешка в тоне становится слишком уж явной, всё же, это мелочи. Осторожно потянув юношу за запястье, Экхард увлекает его на постель рядом с собой. - Бэтти. – На этот раз наложник отвечает, не медля, в тот самый момент, когда его бережным приказом укладывают на покрывало, и оттого чужое имя смешивается с неровным вдохом. - Вот как? А зачем он ему? – Его величество вынимает украшение из подрагивающих пальцев, неспешно возится с застёжкой, пугая юношу язвительным недоверием в голосе. - А зачем колдуну крест? – Хало позволяется себе излишне громкий, даже отчаянный тон и вопрос этот риторический, а сразу после, спохватившись, прибавляет тихо и быстро, - Простите, я не должен был… - Ничего страшного, я попрошу его вернуть. Развернись. – Король надевает цепочку на предоставленную для этого шею, слышит дрожащее «спасибо, милорд», но не видит, какое холодное недовольство скользнуло у наложника в глазах так, будто бы всё это оказалось зря, и вот этого насмешливого «попрошу» на пару с золотым крестом ему мало. *** В покоях южных гостей тихо и сонно. Хильда, проснувшись, идёт к сестре, первым делом уточняет, в порядке ли всё, спрашивает, отчего же та с праздника убежала, не случилось ли чего, а если случилось, не причастна ли к этому северная госпожа, что вчера, по словам Хильды, пролетела совсем рядом, взметнула тугой косой и едва морозом своим один из костров не затушила. Птица только отнекивается, говорит, замечательно всё, кроме того, что волос её расплетённых вчера в темноте поля кто-то касался, говорит убедительно и быстро, едва ли на голову покрывало не натягивая при том, пряча неясно что - то ли нос, очевидно, выглядящий не самым здоровым образом, то ли подступающие от слова к слову слёзы. Хильда, глазами после весёлой ночи уставшими, не видит ничего, даже горькой обиды в чужих глазах, и верит, в страх чужой верит, в теней – не очень. - Как всё прошло? – Они обе понимают, что вопрос этот о северянке, и на мгновение кажется, будто Хильда и впрямь ожидает услышать что-то волнующее. - Как всегда. У неё одна тема для разговоров. – Антье путается рукой в покрывале, неловко переворачивается со спины на бок. - Дай угадаю, это не любовь? – Обе так кстати отводят взгляды, будто давая Птице негласную передышку, пару мгновений, чтобы справиться с ощущениями, которые вызывает у неё это слово. - Угадала. – Бросает она почти зло, разумеется, злится на Рагнильд, на её вечный лёд, на кого ж ещё ей злиться здесь? – Северяне метят на наши Зеркала, будут клянчить проход. Передашь отцу, он будет доволен. Однако, таким тоном о северянах не говорят. К их выходкам каждый с Юга привычен, и каждый на них своей злости жалеет. Слушала бы Хильда внимательней, приметила бы, как криво прозвучало слово «отец». - Сама ему передашь. – Предлагает она, одним этим меняя тему с жадных до земли северян на родной дом, на их скорое возвращение. Антье не верит своим ушам. Ей всегда казалось, что сестра читает её насквозь, и это даже раздражало местами, но теперь же… Неужели костры ночью были настолько яркими, чтобы наутро проснуться слепой? - А он станет меня слушать? – Коротко усмехается Птица, отворачиваясь. Будто это единственная из причин, почему ей не поговорить с отцом о Зеркалах. - Я не выспалась. – Фраза-проверка, уточнение, точно ли у неё ничего не спросят больше, точно ли не удивятся тому, что ей целой ночи не хватило на сон. Хильда лишь пожимает плечами, поправляет покрывало не в заботливом жесте, а лишь расправляя его там, где сама же и помяла, присев на край. - Ладно, отдыхай. Корабль отплывает с рассветом. Дверь закрывается почти с хлопком – в от природы рваных движениях Хильды не сыскать сестринской заботы, как и во взгляде не сыскать сестринской проницательности, а покрывало, с которым Антье так старалась слиться, летит на пол, сброшенное полным обиды и злобы жестом. С рассветом. Будто она не знает. Будто она на этом корабле поплывет! К зеркалу девушка бросается первым делом, на ходу придумывая оправдания своему ранению, думая, как и чем его прикрыть, когда придётся выйти из комнаты, а затем замирает, с удивлением таращась на собственное лицо. Ничего нет - ни синяка, ни ссадины, ни царапины, ни даже следов крови, что могли бы остаться где-нибудь в уголке губ. Совсем ничего. Только зеркало в этих покоях такое же, как у сестры. Осторожно коснувшись пальцем того места, где вчера болело, Антье не ощущает и отголоска прежней боли, только рука всё равно вздрагивает, соскальзывает и палец едва ли не встречается с глазом. Отшатнувшись, будто кто от зеркала оттолкнул, Птица растерянно глядит в зеркало, затем в потолок. Там, наверху, королевские комнаты, туда ей и дорога, стоит только в порядок себя привести. Как только вчера, убитая сразу двумя несчастьями, она сообразила такой замечательный выход? Казалось, будто кто-то ей его подсказал, да только кому ж тут подсказывать было, в пустых покоях, в полупустом замке? - Отдыхай, так отдыхай. - Задумчиво тянет южанка, возвращаясь к кровати, ложится лицом к стене. - Экхард там, верно, тоже не трудится. Из зеркала на неё смотрят внимательные, большие глаза. Их хозяин осторожно трёт припухшую переносицу когтистым пальцем. *** Время проходит, близится вечер, а вместе с ним – неизбежный поход в комнату наверху. Птица покидает сначала свои покои, затем покои сестры, уже с письмом в руках. Не то что бы Экхард мог не поверить ей на слово, нет. Просто ей хочется принести ему не доказательство своих слов, а доказательство чужой жестокости. Или подлости? Она ещё не решила, как это звать. Помимо этого, хочется умыкнуть листок у сестры из-под носа, в одной лишь смешной надежде, что она заметит это, что будет дожидаться в волнении, а затем не будет знать, что сказать и с какой стороны подступиться. Всё это, каждая мысль, очень похоже на месть, на попытку мести, на, как минимум, её желание. Антье летит по коридору с письмом в крепко сжатых пальцах и наслаждается звуком шагов. В южном замке полы не каменные – деревянные, но ей кажется, будто именно по этим коридорам она ходила всю свою жизнь, именно этот звук каблуков о камни слышала. У дверей в покои короля – стража. Почтительно, чуть в стороне. В самих покоях – множество свечей и задумчивая тишина. Так кажется снаружи. На самом же деле, там говорят, говорят уже очень долго, но очень тихо. Его величество отвлекается, слышит вдруг, как в коридоре зашумели стражники, - проснулись никак, наконец, - как раздалось возмущённое девичье «Пропустите!». Ему знаком этот голос, знакома интонация, и короткий приказ впустить нежданную гостью раскрывает перед Антье двери. Она не заходит, буквально заскакивает внутрь, в накидке красно-оранжевой, будто вчерашний костёр какой, не потухший вовремя, в комнату заглянул. - Экхард, - девушка замирает на пороге, скользит каким-то лихорадочным взглядом вокруг, где его величество за столом изучает какие-то письма, а на постели, словно живое украшение, полулежит юноша с золотистыми волосами, пропуская тоненькую цепочку сквозь пальцы. Оборванная её появлением фраза застывает у наложника на губах, и на долю мгновения эти губы кривятся в недовольстве. Судя по его полураздетому виду, по спутанным волосам и по скомканным простыням, он не одними разговорами короля развлекал. Птица невольно радуется, что предпочла отдохнуть подольше и помешала сейчас одним только словам. Силясь оправдать свой визит, граничащий с неприличием, прежде, чем ей на это неприличие укажут, она произносит быстро и напряжённо: - Я в беде. Нам поговорить нужно, наедине. Прохладное ожидание во взгляде короля мигом сменяются обеспокоенностью, он кивает Хало, и тот послушно, поспешно принимается одеваться. Антье отворачивается, уставившись в стену, и эти мгновения под шелест одежды кажутся ей вечностью. - Не забудьте о том, что я говорил вам. - Шепчет Хало его величеству, чуть склонившись над его ухом, но Птица этот шёпот слышит. Сейчас ей плевать, а там, при случае, вспомнится. Растрепанной золотистой тенью выскользнув за дверь, юноша исчезает в коридоре. Южанка, привалившись к стене, смотрит вниз, протягивает письмо, ждёт, пока король поднимется, подойдёт и возьмёт его. - Отец меня замуж выдаёт. За какого-то барина на окраине. – Звучит брезгливо и горько, краем глаза Птица наблюдает, как чужой внимательный взгляд скользит по строчкам. - Чтобы он вёл себя тихо. – Прибавляет Экхард, сворачивая листок обратно, как он раньше был сложен, и вместо того, чтобы вернуть девушке в руки, отправляет на стол, к другим письмам. - Чтобы он отрывался на мне! – Антье, отлипнув от стены, проходит в комнату и, не смотря на состояние постели, опускается на край, откинув мешающую простыню в сторону. - Хильда сказала бы, что это твой долг. Перед страной, перед отцом… – Насмешливо, но совершенно не весело отмечает король и, приблизившись, садится рядом. Ещё секунда, и в этих покоях прозвучит совершенно отчаянное «Он мне не отец!». В моменты гнева Птица любила бросаться этой фразой, прекрасно зная, что правды в ней ни капли. По немилости каких-то богов он был ей отцом и единственной причиной того, что Хильда звала её сестрой. На Юге к бастардам относились, как и ко всему, легко. Даже слово это западное было у них не в почёте – его попросту не было в их языке. В королевской же семье, как ни крути, дела обстояли слегка иначе. Её звали государевой дочкой, звали принцессой, да только всё это были пустые слова, не способные рано или поздно спасти от такого вот рода приказа. Секунда проходит быстро, Антье выплёвывает ожидаемые слова, словно ругательство, и Экхард устало морщится. - К слову, что Хильда сказала? - Ничего. – Без промедления отвечает южанка и, встретив непонимающий взгляд, поясняет дрогнувшим голосом, - Она не сказала мне. Я это письмо нашла распечатанным, случайно. - Верно, она побоялась, что ты наделаешь глупостей. – Его величеству ни разу не хочется оправдывать эту ложь, но дежурная фраза вылетела прежде, чем он успел сообразить, что сейчас можно обойтись без дежурных фраз, - Я так понимаю, ты не за утешением пришла. - Правильно понимаешь. – Фыркает Птица, поглядывая то на собственные колени, то на чужие. - И чем ты хочешь, чтобы я тебе помог? Переубедил отца? Или барона лично? – Оба понимают, что ничего из этого делать смысла нет. Антье поднимает глаза, смотрит с полной серьёзностью, Экхарду думается, что они у неё почти такие же тёмные, как у Бэтти. Почти. - Чтобы ты оставил меня здесь. Кем угодно. Хочешь, служанкой, хочешь, на кухню отправь. Хоть в гарем. - Интересно, что гарем она невольно ставит ниже кухни и служанок, а затем, не позволяя и намёку на отказ прозвучать, прибавляет, - Мы отплываем завтра с рассветом. Я сбегу по пути, если ты мне откажешь. Вряд ли, конечно, я брошусь в море, но… Она запинается, не придумав, что «но». «Я в море не брошусь, но ты имей этот исход в виду?» - Ты ведёшь себя, как ребёнок. А должна, как принцесса. – Без тени раздражения констатирует его величество и терпеливо ждёт, пока Антье вдохнёт поглубже, чтобы крайне развёрнуто на это ответить. Но отвечает она совсем спокойно, почти тихо: - Если так, то где же твоя жена, а, король? Королю нужны наследники. Это – твой долг. Но вместо жены у тебя… - Птица размашистым жестом указывает на кровать, - Я не выйду за безумного старика. Я вообще за мужчину не выйду. Тебе ли я это должна объяснять? - Государь скажет, я украл его дочь. – Усмехается Экхард, и, кажется, это означает согласие. - Хильде придётся сделать всё, чтобы он так не сказал. - Звучит жестоко, как обещание наказания. - Заставишь её ему лгать? - Его величество насмешливо уточняет, чтобы разговор потянуть, чтобы чужую душу слегка успокоить. - Да, заставлю. - Грозно подтверждает Птица и почти смеётся. Оба с трудом представляют её заставляющей кого-то, а уж тем более Хильду. - Я поговорю с ней вместе с тобой или вместо тебя, если хочешь. - Это предложение - величайшее милосердие, куда более заботливый жест, чем согласие спасти. - Я бы рада, но, думаю, мне лучше сделать это самой. – Антье медлит немного, а затем обнимает, благодарно и ласково, совсем как сестра, - Спасибо тебе, братец. Ещё в детстве она привыкла звать его так, и не сейчас было от этого отказываться. *** На замок спускается летний, совсем светлый ещё вечер. Гости неспешно собираются в путь. Едва приметив сестру у себя за плечом, Птица только угрюмо кивает, мол, видишь, собираюсь я, не мешай, и продолжает аккуратно складывать рубашки, силясь вложить в эти свёрнутые ткани весь свой гнев. Ей бы позвать слуг, чтобы помогли приготовиться к отъезду, да только не едет ведь она никуда, а за всеми этими движениями бесполезными готовится к неизбежному разговору, в чём ей, уж точно, даже самый старательный слуга не поможет. Хильда кружит по комнате ровной, неспешной тенью, будто бы тоже на что-то решаясь, и напряжение виснет в воздухе пылинками, слетающими с одежды, прячется в складках неидеально сложенных накидок. - Антье, сядь. – Хильда почти рывком садится сама, выдыхает так, будто после этой короткой фразы пути назад нет. - А собираться кто будет? – Неубедительно-весело отзывается Птица, встряхивая в руках очередную накидку, ту самую, светлую, в какой была этой ночью. От ткани резко пахнет дымом, полем, а ещё, кажется, северной госпожой. - Тебе не нужно собираться. – Как-то хрипло и глухо замечает Хильда, уткнувшись взглядом в то место, где ножка стола касается пола. - В смысле..? – Антье замирает с накидкой в руках, чувствует, как дрогнули уголки губ в нервной улыбке. Это была шутка? Шутка, с какой обычно начинается ссора? Это намёк на то, что Хильде всё известно? Неужели Экхард рассказал? Если так, то почему тогда она смотрит в сторону, ведь, отчитывая, Хильда всегда любила смотреть в глаза? Что она дальше скажет? Что-то вроде «Тебе не нужно собираться, ведь ты уже сама всё решила, наплевав на свой долг, да?». Да, именно так она и скажет. И что тогда отвечать? Антье думала, она нападёт первой, но, видимо, слишком долго думала для этого. Хильда поднимает глаза, кивает на постель и холодно уточняет: - Ты никуда не едешь. Сядь. Птица и впрямь послушно садится, сжимает накидку в пальцах. Если это прелюдия к ссоре, то какая-то слишком долгая. Если это продолжение злой шутки, то почему звучит тогда, как приказ? Тону следует быть совершенно иным – едким, острым, со всякими «верно?», «не так ли?» на конце фраз. Где же всё это, где? Хильда тихо и напряжённо продолжает, нервно сцепив руки, как будто ей сейчас тоже необходима ткань в пальцах, чтобы её мять. - У меня было письмо, но его, видно, слуги забрали. Не важно... Антье, наш отец... он... он пообещал тебя барону, сразу же по приезду. Тому самому барону, как там его… - Длинное заковыристое имя обрывается, южанка ведёт рукой, мол, ты поняла, о ком я, и смотрит в нерешительном ожидании. Антье удивлённо приоткрывает рот. И что ей сказать? Что она знала? Или изобразить отчаяние? А получится ли? Зачем ей вообще всё это говорят за ночь до отъезда? - Как долго ты знала? – Вопрос вылетает как-то сам собой, как часть того нападения, которое изначально планировалось, как единственный способ не выдать себя прямо сейчас. Хильда вздрагивает: - Слишком долго. – И тут же спешит оправдаться, говоря так быстро и бойко, как делала обычно сестра, - Но это уже не важно, потому что ты никуда не поедешь. Я ходила к Экхарду, поговорила с ним, он согласен оставить тебя при дворце. Прости, что решила всё за тебя, но, ты ведь знаешь его, то есть, барона, он тебя ненавидит, он всех ненавидит, он бы тебя… Она не может, нет, вернее, не хочет подбирать слова, а спокойствие Птицы напоминает замершего перед прыжком хищника. - Что скажешь отцу? – Ещё один вопрос, второй, и внезапное осознание того, что третьего не придумать. - Что ты случайно нашла письмо и сбежала по пути. А какая разница? – Хильде кажется, что её сестра уже давно должна была плакать или сыпать проклятиями, или ругаться или что угодно ещё, но только не отзываться короткими, почти безразличными вопросами, - Антье, ты в порядке? Птица усмехается как-то совсем дрожаще, достаёт из кармана письмо и отбрасывает на кровать: - Боюсь, я поговорила с Экхардом первой. И мне он тоже не отказал. - Боги, Антье... – Совершенно задушенный вздох. - Я и впрямь случайно его нашла. – Накидка отправляется вслед за письмом. - Неужели ты думала, что я..? - Да. Обе замолкают, обе изучают взглядами ковёр. Никто не станет извиняться первой, потому что обеим не за что, нужно просто немного помолчать, осознать, что ссоры этим вечером не выйдет, что всё это - не шутка, что его величество был единственным, кто вздумал шутить в этот день. - Что ты делала в моей комнате? – Спрашивает вдруг Хильда с абсолютно напускной строгостью. Вопрос обеим кажется совершенно уместным, как повод всё выяснить наконец. - Перепутала её со своей. - Птица улыбается и пожимает плечами в последней усталой попытке оставить мелкую недосказанность. Этого ей не позволят ни сестра, ни собственное южное сердце. - Что случилось? – Хильда знает наверняка, что когда ничего не случается, комнаты не путают. Они обе об этом знают. - Мы с Рагнильд вчера не только говорили. – Уклончиво отвечает Антье, понимая, что небольшая тайна у неё всё же останется. Не скажешь ведь про разбитый нос, когда он наутро здоров! - Она обидела тебя? - Более чем. - Прежде, чем проклятия сорвутся у сестры с губ, Птица улыбается хитро и весело, - Не стоит. Что бы ты не задумала, не стоит. Я придумала лучше. - Я слушаю. – Хильда деловито закидывает ногу на ногу, готовая с полной серьёзностью выслушать план последней шалости, которую они сделают вместе. *** На причале толпятся люди, два корабля готовятся отплывать, оба – в противоположные стороны. Птица появится здесь чуть позже других, окликнет северную госпожу, стерпит грубое «Чего тебе?» в ответ, приблизится, не касаясь, и скажет, что на всё согласна, что будут Северу и Зеркала, и всё остальное, чего они только не пожелают, лишь бы Рагнильд хоть иногда радовала её парой строк, лишь бы читала ответы, лишь бы при встрече дарила хоть один взгляд. Северянка верит, что возвращается домой с победой, что вчерашний жестокий порыв не был ошибкой, что любящее сердце всё стерпит и всё исполнит. Это почти так - Антье даже сейчас нравится видеть её довольной, даже сейчас под этой прохладной зеленью взгляда её пробирает дрожь, но не смотря на всё это, она быстро-быстро исчезнет в толпе, а затем – не на корабль, а обратно во дворец. Знать бы Рагнильд, что эти письма, которые Птица так отчаянно у неё выпрашивала, читать будет её серьёзная сестра, а затем и сам государь, и его совет. Знать бы ей, что о каждом желании Севера, поданном влюблённой принцессе в виде тайного приказа, на Юге знать будет каждый рыбак, а служанки замучаются, силясь для ответных писем почерк бывшей хозяйки повторить. Знать бы ей, что её покорная Антье будет наблюдать за этим весельем с Востока. Знать бы… Да только кто ж ей скажет? /нимб* - с английского "нимб" - halo. ну, как бы, забавное совпадение))0