Яд из серебра

— Эй, колдун! — Пол в гареме устлан коврами, и кажется порой, будто специально для того, чтобы шаги бесслышными делать. Бэтти, до того стоящий у зеркала, вздрагивает, оборачивается, удивлённо вскинув брови, коса перетекает с плеча на спину и западный крестик, с застёжкой которого всё никак не получалось справиться, выскальзывает из рук. Южные гости должны были отправиться по домам на рассвете, но одна из них отчего-то оказалась прямо у него за спиной. — Так разговаривают принцессы? — С насмешливым укором тянет наложник, не кланяясь, а только наклоняясь, чтобы упавшее украшение с пола поднять, и тут же прибавляет с улыбкой, — Обычно меня зовут так, когда хотят за что-нибудь наказать. Вам есть, за что меня наказывать, госпожа? В последний раз, когда ему доводилось слышать подобное обращение, дело кончилось темницей. О том, что происходило в её застенках и чем довелось платить за освобождение, чародею не хочется вспоминать сейчас. Птица в ответ усмехается так же, как и он сам умеет — одним уголком рта, чуть склонив голову набок. В покоях гарема пусть полутьма, но всё ж светлее, чем в ночном поле, и теперь она замечает, что маг ниже её ростом. — Я пришла поблагодарить. Ты спас мне жизнь, а я и словом не отозвалась. Спасибо. — Вы из-за «спасибо» решили опоздать на корабль? — Бэтти отворачивается к зеркалу, глядя в глаза девушке через него, вновь поднимает руки с расправленной в них цепочкой, чтобы и дальше безрезультатно пытаться пристроить крестик себе на шею. Вероятно, это означало окончание разговора, грубое, непочтительное, но Антье, не предполагающая таких жестов в свою сторону от кого-либо кроме той, чей корабль рассекает сейчас волны по направлению к северным берегам, только замирает в задумчивости. Что означает этот вопрос? Это было скорей «Не стоит слов благодарности» или «Благодарить стоит не словами»? Пытаться решить мгновенно нет никакого смысла — после сцены в порту, после всех этих наполовину искренних слов и быстрого возвращения во дворец, никакие другие мысли не желают идти в голову. Колдун, вовремя увлёкшийся застёжкой на цепочке, раздражённо вздыхает, и тогда Птица приходит в себя. Она не станет ничего решать, не сейчас. — А я, что же, опаздываю? — Вопрос в ответ на вопрос, и её руки осторожно касаются чужих, перенимая злосчастное украшение. Маг в непонимании чуть оборачивается назад, затем снова к зеркалу, убирает мешающую косу на плечо, нарочно скользнув кончиками пальцев по чужому запястью. Через это касание, через её кожу, за этот миг он прочитал достаточно, чтобы понимающе кивнуть: — Уже опоздали. Птица пожимает плечами, мол, видишь как, и застёжка наконец поддаётся. — Ну вот и всё. — Южанка отстраняется, позволяя ему самому решить, о чём она сейчас — о том, что украшение надето, или о том, что разговор об опоздании на корабль закончен, и закончен, пожалуй, недостаточно учтиво. В отличии от неё, чародей всегда в настроении выбирать, и он выбирает первое, разворачивается к зеркалу спиной. — То есть, остаётесь? — То есть, да. Видишь причину? — Антье протягивает ему руку, позволяет переплести пальцы. Бэтти ощущает, как холодит кожу железо её кольца с тёмным камнем, надетого, будто нарочно там, где положено быть обручальному. Он смотрит на это кольцо и слышит, сколько раз говорили ей кольца на этом пальце не носить, не перекрывать дорогу будущему браку, не занимать безделушками место жениха, он вглядывается в красивый, багровый, как кровь, гладкий рубин и видит, что в ответ на каждую из подобных фраз девушка только улыбалась. — Птичка замуж не хочет. — Издёвка есть в словах, но не в голосе, и прикосновение расплетается. Антье складывает руки на груди, а в глазах, тёмных, как тот камень, поблескивает что-то совсем весёлое — ей нравится его колдовство, и она не намерена этого скрывать. — Угадал. — Улыбка, восхищённая, заинтересованная, и короткий взгляд вниз, на ковёр, чтобы наконец определиться с благодарностью, — Так… чего ты хочешь? То есть, в награду за поле. Чародей медлит, — видимо, тот его вопрос означал, всё же, что благодарить не стоит, — но быстро находится с ответом. — Хочу, чтобы вы про змею на коронации забыли. Птица в ответ сдержанно кивает: — Достойный выбор. И усмехается, уходя. Не признаваться же ей, что за всем этим она и впрямь успела позабыть. Благо, он сам напомнил. *** День кажется колдуну раздражающе долгим. Хало с прошлого вечера светится ярче летнего солнца, и это его счастье больше походит на выжидание, на предвкушение, на беду. Бэтти только склоняется к его уху раз, чтобы прошептать что-то про королевские покои, про королевские руки и тогда отстраниться с тихим, беззлобным смехом. Хало, готовый, по обыкновению своему, ответить колкостью на колкость, оборачивается нервно и резко, чтобы не увидеть и намёка на издёвку в чужом взгляде, в чужом лице. Чародей, отстранившись ещё, на всякий случай, смотрит прямо, и уголки его губ подрагивают, мол, да ладно, это была всего лишь шутка. И тогда Хало отворачивается, как отвернулся бы обидевшийся, вот только что-то меняется в его глазах, и взгляд, до того больше походивший если не на кинжалы, то на иголки, кажется теперь совсем потерянным, виноватым, словно, не рассмотрев в чародее ожидаемой злобы, он в своей устыдился. — Оставь меня, ладно? Проклятый только пожимает плечами и передёргивает бровью, мол, так и быть, как скажешь, и уходит, совершенно не понимая, с чего Хало вдруг взялся страдать. Вроде ведь от милорда вернулся довольный, даже с подарком… Разве только, Изао, этот подарок завидев, да ещё и с вылитым на нём распятием, с самым человеческим страданием у золотого ангела на лице, принялась бросать на него такие взгляды, что, казалось, этой неприязни не выдержав, ангел на кресте вскоре закроет глаза, выронит искусно изображённый клинок из столь же искусно изображённых пальцев или вовсе умрёт. Солнечные лучи сходятся где-то под высоким потолком, а внизу царит если не полутьма, то полусвет. Здесь упражняются воины, и, кажется, этот зал вместил бы целый взвод. Вход сюда, должно быть, посторонним заказан, но из-за неразберихи, творящейся во дворце с самой коронации, подобные вольности остаются незамеченными, тем более, в залах сейчас пусто. Бэтти неспешно бредёт вдоль стены, касаясь её кончиками пальцев, и слышит отголоски звона десятков мечей, сходящихся в тренировочном поединке, слышит указания мастеров и учителей и затем отдёргивает руку, невольно вспомнив одного такого мастера, оставившего двоих детей с мечами в руках у синих башен. «Как можно было не уследить?» Чародей вздрагивает от одного осознания этой мысли. Не всё ли ему равно? Тогда почему же он до сих пор слышит, как сталкиваются два меча? Он замедляет и без того неспешный шаг и оттого замирает совсем. Мечи и вправду звенят, вот только не в его голове, а где-то за поворотом. И их совершенно точно два. За поворотом и несколькими ступенями вверх ещё один зал, почти такой же, только чуть меньше, и окна там ниже, и солнце светит ярче, бликуя на стёклах и на лезвиях. Бесшумно скользнув по лестнице, колдун останавливается у входа. Притаиться негде — вокруг один только свет да голые, высокие стены. Остаётся надеяться, что тренирующиеся достаточно увлечены мечами и поединком, чтобы не глазеть по сторонам. К слову, одному из них и глазеть-то особо нечем — одного глаза, не скрытого повязкой, Халеду хватает, чтобы с удивительной лёгкостью отражать удары капитана королевской стражи. На Халеде нет доспеха, на Дитрихе — его части. Элементы брони, чем-то помешавшие ранее, валяются на полу у одной из стен. Халед выше и больше, одной рукой держит меч, который зовут двуручным, лезвие исцарапано, Дитрих — быстрее и злее, и его глаза сверкают не хуже синего северного камня в рукояти, отполированная сталь отражает лучи и лица. Они сражаются наравне, уступая друг другу лишь в паре особенностей, у обоих кинжалы за поясом, и спустя несколько минут и они идут в ход — видавший виды нож и клинок, больше похожий на искусство. Бэтти, опершись плечом о стену, наблюдает, как сталкиваются друг с другом четыре лезвия, полторы пары горящих глаз и две энергии, схожие лишь в том, что ни одна из них не собирается объявлять, что, кажется, это может продолжаться вечно, а потому можно и прекращать. Капитан бросает попытки измотать своего противника скоростью, ощутив, что измотал он, скорее, сам себя, и в мгновение меняет клинок и меч местами, позволяя правой руке отдохнуть. Халеду такие фокусы незнакомы, для него это не более, чем именно фокусы, бесполезное умение, которое, однако, сбивает с толку. Меч Дитриха теперь для него с той стороны, где так существенно не хватает глаза. Но поединок продолжается. Оба с внимательными, напряжёнными взглядами, с искалеченными с противоположных сторон лицами, с мечами и клинками в разных руках, будто зеркальные отражения. Чародей щурит глаза, думает, что рядом с Халедом брат короля впервые кажется ему принцем, а не охотничьим псом, не смотря ни на шрам, ни на яростный взгляд, ни на острые элементы доспеха. И не мудрено, рядом с одноглазым восточным воином любой образцом изящества покажется. Поединок обрывается тогда, когда Дитрих при очередном развороте замечает непрошенного наблюдателя, а Халед, увлечённый, уставший, замечает направление чужого взгляда, внезапно опущенный меч, опускает свой. Стало быть, это ничья? Или хороший повод для перерыва? — Нравится зрелище? — Капитан кивает наложнику, удивляясь тому, что первая насмешка на этот раз за ним, обычно при встрече Бэтти не мог удержать рот закрытым дольше пары мгновений, а тут же пара мгновений требуется ему, чтобы придумать ответ или, может, и впрямь определиться с тем, понравилось ли зрелище. Кажется, что какие-то мысли стоят за его плечами, там, на лестнице, ступеньками ниже, и не позволяют ни шагу вперед сделать, ни слова сказать. — Я ждал, пока кто-то из вас проиграет. — Отстранённо и по-странному ровно отзывается наконец колдун, пожимая плечами, видно, чтобы мысли эти согнать. Дитрих усмехается. Надо же, какая верная фраза. В поединке равных победившего быть не может — только проигравший и тот, кому на этот раз более повезло. — Твой друг почти так же хорош, как ты рассказывал. Осталось только проверить кое-что. Поможешь? Не бойся, иди сюда. Из его уст звучит как «бойся и уходи», но чародей, отклеившись от стены, послушно приближается, как заколдованный, смотрит выжидающе и только на капитана. Напряжение, тихое, без слова и без взгляда, прозрачное, как солнечные лучи, видится между колдуном и тем, кого он зовёт другом. И это не не сошедший до конца пыл поединка, не неловкость, только недосказанность, только тот разговор и те бельтайновские объятия, которых Халеду по случайности не досталось. Впрочем, ему досталась встреча с братом короля и этот поединок, ему, возможно, достанется место среди воинов при дворе — этого ли не достаточно? Бэтти казалось, этого вполне хватает для того, чтобы не было показательного молчания при встрече. Однако, почему же тогда он сам, подходя, смотрит мимо и молчит? Прежде, чем маг успевает выдать что-то похожее на «чем могу услужить, капитан?», уже вертящееся на языке, как попытка продемонстрировать, что он всё так же язвителен и весел, как и раньше, что не приходил он в пустующие залы за одиночеством и тишиной, прежде, чем он всё же подарит Халеду совершенно бесстыдный и искусственный взгляд, Дитрих притягивает его к себе, перехватив за талию: меч на пол, спина к груди, лезвие кинжала к шее. Чародей приподнимает голову, силясь отстраниться от лезвия, не знает, куда деть собственные руки с напряжёнными пальцами, но тянет уголки губ в улыбке. — Капитан.? — Совсем незаметно, что голос дрожит, слишком уж слово для этого короткое. Дитрих перехватывает клинок чуть иначе, тем самым опасно пошевелив лезвием у горла, кивает воину, мол, смотри: — Халед, у тебя меч и клинок, а у противника важный заложник. Он требует бросить оружие. Что станешь делать? Разумеется, это лишь игра — проверка изобретательности сразу после проверки мастерства. Разумеется, это просто шутка, и не появись Бэтти здесь, заложник был бы воображаемый, но… Но колдун сдерживает дрожь. Ему бы сейчас подыграть, бросить пару насмешливых фраз, дёрнуться разок, зная, что его не поранят. Да только он прикрывает ресницы, ненадолго, всего на миг, и видит, как по какой-нибудь бестолковой случайности ему сейчас перережут горло: солнце ли ослепит, рука дрогнет, что угодно. Глупость какая! Он открывает глаза, смотрит вперёд, на Халеда, видит, что тот знает наверняка, какие мысли лезут сейчас колдуну в голову, но не спешит с ответом. Нарочно не спешит. Смотрит, примеряется, что бы сделать, что от него хотят, и не понимает. — Я не знаю. Нас такому не учили. — Отвечает он наконец, опуская и клинок, и меч. Дитрих фыркает, ослабляя хватку, но не отпуская: — Оно и видно. Бросать оружие, вот что делать. Ему не удивительно, что Халеда такому не научили, иначе бы глаз был на месте, иначе не лез бы он на рожон в заведомо проигрышной битве и не рассказывал бы об этом с гордостью своему будущему командиру. — Кто сказал, что противник не обманет? — Халед тянет время, не делает и шага в сторону, а на слове «обманет» смотрит магу в глаза. Бэтти сжимает губы. Это наказание за обман? За решение остаться при дворце и при короле? Халед ведь знает, как чародей боится лезвий, любых, как быстро сдаётся, стоит только пригрозить ему кинжалом.* И сейчас он своими разговорами вынуждает тренировочную ситуацию продолжаться, а колдуна — ощущать клинок у шеи и представлять его в ней. Так поступают обиженные обманом друзья? Маг вдруг усмехается: — Кто сказал, что заложник не освободится сам? И в следующее мгновение Дитрих с коротким рычанием роняет кинжал, так, словно рукоять стала вдруг обжигающей, затем смотрит на собственную ладонь, на какой, — странно, — ни следа, затем на чародея, успевшего отскочить в сторону и дважды пошатнуться после. — И какова вероятность того, что заложником будет именно колдун? — Капитан поднимает клинок, и взгляд его кажется задумчивым, таким, будто только что он увидел нечто большее, чем очередную выходку ехидного пленника. Колдун-то и пленником больше не был. — Она примерно равна вероятности того, что воин, взявший заложника, знает, что такое жалость. — Бэтти едва составляет слова в предложение, немного путаясь, словно что-то придумывая на ходу, и на последнем слове, глянув на Халеда, тут же отворачивается, — Могу идти? Хочется сказать что-то вроде «если сам дойдёшь», но капитан только коротко кивает. Уходя, чародей слышит, как Дитрих говорит: — Иногда нужно просто сдаваться, в этом нет ничего позорного. — Если, конечно, заложник не король. Халед, недовольный и усталый, видимо, этим пытается капитана задеть, но тот только тяжело вздыхает: — Если король в заложниках — это мёртвый король. *** Дитрих находит колдуна сидящим на полу у стены в пустующем зале лестницей ниже, как доказательство тому, что, едва стоя на ногах после маленького заклятия, он не смог уйти далеко. Значит ли это, что проверни он такой фокус в настоящем поединке, ему достался бы лишь вдвойне обозлённый враг и отсутствие сил на побег? Вероятно, значит. — Эй! Порядок? Бэтти переводит на него совершенно расстроенный взгляд, смотрит так, будто с ним сейчас шутят, причем шутят зло, а за шуткой немедленно последует наказание, и усталость в его взгляде просит перейти к наказанию сразу. — Серьёзно? — Тишина в ответ, больше похожая на «да», — У меня просто закружилась голова, ты ведь уже видел, такое бывает. «Ты ведь уже видел». Конечно, видел. И магию, и её последствия, и слёзы, и обморок. Всё видел. А потом нёс на руках до покоев гарема, до самой постели. — Я не об этом. Ты правда испугался? — Дитрих тоже выглядит так, будто с ним играют, его обманывают, стоит прямо над головой, загораживая свет, как большая, угрожающая тень. — Знаешь, капитан, — Чародей будто сам себя заземляет, успокаивает этим словом, привычной издёвкой в нём, — Я просто… не люблю мечи. И кинжалы, ножи, иголки. Не люблю. Он передергивает плечами, поправляет рукав, который в этом не нуждается, и очень хочет, чтобы Дитриху показалось, будто и в разговоре этом особой нужды нет. Но Дитрих только складывает руки на груди в жесте ни то недоверия, ни то какой-то серьёзности. — Тогда, в коридоре, так не выглядело. — Тогда маг вскочил между двумя лезвиями по доброй воле, с улыбкой, с весельем. И даром, что он лишь заслонял друзей своим телом и своей обезоруживающей насмешливостью. — Сейчас меня тоже никто не заставлял. — Бэтти говорит так, будто у него и вправду был выбор, будто просьба капитана помочь в поединке не была приказом. Дитрих, подумав, протягивает ему кинжал, тот, похожий на украшение: — Держи. — То, что я их не люблю, вовсе не значит, что я не могу их касаться. — Раздражённо вздыхает чародей, но предложенное берёт, почти что небрежно, держит в чуть вытянутой, расслабленной руке, словно цветок, а не оружие, словно готовясь вернуть в любой момент, — Ну и? — Возьми себе. Если захочешь, научу им пользоваться. Или друга своего попроси, он теперь при дворце будет. Бэтти улыбается уголками губ, невольно и искренне. И дело здесь явно не в подарке. — Я подумаю. — И, поднявшись, убирает кинжал за пояс. — Капитан. Лёгкий наклон головы, имитирующий поклон, беззлобный взгляд, и наложник удаляется прочь. Что-то золотое проскальзывает в дверном проёме, но он не замечает, так солнце слепит глаза. И не важно вовсе, что яркое солнце осталось в другом зале — глаза слепит, и задумчивая улыбка застывает на губах. *** Птица появляется на пороге гарема вечером, во второй раз за этот день, и застаёт наложников за шумным разговором, который тут же стихает, стоит им её заметить. Торн по привычке вскакивает, и не зря — её теперь положено так встречать. — Его величество назначил меня хранительницей королевских покоев, теперь я — ваша первая госпожа. Поднимайтесь. — Для Антье это игра, выдуманные заранее, у самой двери, слова и тон, подсмотренный у отца и у Рагнильд. Однако, пусть из её уст всё это и звучит мягче, куда более плавно, куда более по-восточному. Все поднимаются, Хало, наученный по-западному, опускает голову и взгляд. Она расскажет ему, почему здесь это не правильно, но позже. Сейчас ей нужен не он. — Мне нужны помощники. Двое. Изао и Торн, вы. Пойдёте сейчас со мной, расскажу вам о делах. А Бэтти, ты… — Чародей насмешливо вскидывает брови, мол, ну давай же, что я, и не находит ничего неприятного в приказе, — Объясни пока что ему… как тебя? — Хало, миледи. — Шелестом отзывается юноша, не поднимая глаз. — Объясни ему, как здесь правильно кланяться, и почему я не миледи. Она исчезает так же быстро, как и появилась, с двумя теперь уже помощниками за спиной. Колдун провожает их взглядом, и ему кажется, пусть всё это и игра, пусть Птица только примеряет роль и сама примеряется к роли, ей идёт. Ей идёт так, как будто именно здесь ей и место, как будто её место всегда было здесь. — Почему его не взяли в помощники, он, кажется, был бы рад? — Осторожно интересуется Изао, почтительно держась от своей новой госпожи на шаг позади. Антье и без имени понимает, о ком речь, но отмечает для себя, что наложница избегает его произносить. — Потому что ты, Изао, будешь полезней, а к Торну я уже и привыкла. — Он вам не нравится? — Изао делает шаг вперёд и прибавляет, тихо, доверительно и совершенно серьёзно, — Мне тоже. Торн устало вздыхает — сказано было недостаточно тихо, и сам он об этом слышал уже не раз. Птица в ответ молчит, пожимает плечами. Нет, однозначно нет — ей нравится этот колдун. Именно поэтому она будет держать его подальше от дворцовых дел. А дел оказалось предостаточно — едва отоспавшись после Бельтайна, люди, довольные праздником, ринулись ко двору, желая своими силами восполнить недостающую прислугу. Все эти недели недостатка не ощущалось лишь потому, что прислуга, прибывшая вместе с западным войском, кое-как взялась за работу во дворце. Видя пусть и настораживающее желание людей служить новому королю, Экхард велел отправить всех обратно на Запад, оставив лишь воинов, которых Дитрих не желал отпускать, и двух личных лакеев. Птице же было поручено отобрать для королевского замка лучших из тех, кто предложит свои услуги — она занялась этим уже наутро, разместившись в одном из дальних, небольших залов. Желающие работать для короля ожидали своей очереди в коридоре, за дверьми. — Кто там дальше? — Антье с улыбкой кивает нанятому только что повару, а сама разворачивается к Торну, стоящему у неё за плечом с бумагами. Изао со стайкой таких же служанок проводит нанятых туда, куда те хотят попасть. Птица наблюдает за ней и улыбается уголком рта — она не ошиблась с выбором. Девочка очень красива, просто непробиваемо вежлива и подчёркнуто жива, а Торн спокоен, — насколько может быть спокоен южанин, — рассудителен и умён. Он, помнится, оказался здесь из-за семейных долгов. Антье думается, не было бы этих долгов в помине, веди учёт дел он, а не кто-то другой. Однако, у дверей ждут люди, а красноволосого юношу она, кажется, только что сглазила, мысленно перехвалив. Иначе отчего он молчит в ответ на её вопрос и смотрит куда-то в сторону? — Торн, ты уснул? — Девушка оборачивается сильнее, ловит направление его взгляда, и все вопросы снимаются разом. Там, куда он смотрит, Изао что-то щебечет одному из гостей, заверяя его, — о чём бы он ни спрашивал, — что всё в полном порядке, и все его пожелания будут учтены лучшим образом. — Красивая, правда? Торн вздрагивает, вздрагивают бумаги в его пальцах: — Простите, госпожа, я не… Антье усмехается: — Не стоит. Кто следующий? — Лекари, госпожа. — И он пристыжено опускает взгляд в список, щёки алеют под стать волосам. — Да ладно тебе, смотри. Я ведь не запрещаю. Птица прибавила бы, что Изао вон тоже на него заглядывается, но та не заглядывалась, даже головы не поворачивала в их сторону, занятая работой, что, кажется, поглощала её целиком. Учтивые фразы из её уст не казались заученными, улыбки — выжатыми через силу, а в глазах проглядывалась неподдельная доброжелательность, будто ей и впрямь хотелось прямо сейчас всем здесь помочь. Антье вздыхает, — ей бы уметь так, — переводит взгляд и первым делом натыкается на слишком глубокий вырез платья и то, что этот вырез перед ней открывает. — Для меня честь быть здесь, госпожа. — Девушка, возникшая перед ней, быстро и очень правильно с точки зрения декольте кланяется, пшеничного цвета локоны скатываются по обнажённым плечам, травничий ободок, придерживающий эти локоны, смотрится величественно, как попытка короны. Южанка давит в горле ещё один вздох и рвущееся наружу «А ты точно в лазарет метишь, а не в гарем?», и выдаёт наконец учтивое: — Добро пожаловать. Как твоё имя? — Моё имя Эрсель. Я травница из Крайней Линии, приехала на праздник. Хочу служить при дворе лекаркой. Но не одна. Госпожа, у меня есть бабушка, её талант огромен, но возраст не позволяет ей и подняться лишний раз, потому её нет здесь. Я приношу ей травы, провожаю её пациентов, а она лечит, и так же учит меня. На её шее длинная цепочка придерживает кулон — прозрачный камушек с зелёным ростком внутри. Такие кулоны обычно носят с вырезами поскромнее, этот же всё время скатывается в ложбинку между грудей, скрываясь за тканью платья ровно наполовину, так, что его без конца хочется достать оттуда и уложить на ткань, а затем снова так же. — Тебя позвали первой, за дверью ещё много желающих. Если ты… и твоя бабушка, так талантливы, может, мне стоит принять вас и даже не смотреть на других? — Антье почему-то уверена, что смотреть у других и впрямь может быть не на что, юные в лекари обычно не шли, а прекрасные — ещё реже. — Это будет верным решением, госпожа. Выслушивая всех, вы лишь потеряете время, а лучше нас всё равно не найдёте. Несказанная наглость, непробиваемое спокойствие — то, что нужно. Уверенным в своём таланте и ценности незачем нервничать и льстить — это Птица знает наверняка, но только чуть склоняет голову набок, будто бы в недоверии. — Вот как? Есть что-то, что убедит меня в этом прямо сейчас? — Кроме её изумительной груди, разумеется. — А если нет, то… Птица разводит руками в сдержанном жесте, смотрит, как девушка чуть приближается, и, понизив голос, говорит: — Окровавленные платки в ночь Бельтайна бросают в костёр, госпожа. А честные лекари никогда не проходят мимо, если кому-то нужна помощь. Такова клятва, и я её придерживаюсь. Птица вскидывает брови. Она и не узнала её, в такой-то одежде, с такими-то… дерзкими речами. В ту ночь Эрсель была почти до жестокости решительна и холодна, или, может южанке от испуга и боли так показалось? В любом случае, да, клятва. «Никому не отказывать в помощи, не отворачиваться ни от кого». Её дают все лекари, но следуют ей и впрямь единицы. Напомнить об этом, нанимаясь на службу к королю-захватчику — ещё одна наглость, и ещё один очень хороший ход. Как и в ту ночь, Антье жестом-кивком велит ей отстраниться: — Достаточно убедительно. Я дам тебе двоих слуг, они помогут твоей бабушке добраться сюда. Ступай. — Благодарю, госпожа. — Ещё один сводящий с ума поклон со сверкнувшим камушком на груди, и такой же взгляд, с крупинкой льда в глубокой зелени, совсем такой же зелени, как у... Боги. Одна из служанок проводит травницу прочь, а Птица оборачивается к Торну, ни то весёлая, ни то напряжённая, ни то что-то между: — Боги, я и не узнала её. Ладно я, ты-то куда смотрел? — Туда же, куда и вы, госпожа. Вот на этот раз Изао точно оборачивалась, точно видела, куда они оба смотрели. Но и об этом Птица решает умолчать, перебирает задумчивым жестом воздух: — Замечательно. Зови следующих. — Но ведь вы…? — У нас здесь королевский дворец, а не деревня на Крайней Линии, двумя травницами не обойтись. Им, как минимум, нужны будут помощники. *** Уединившись в одной из дальних комнат, чародей перебирает украшения, стараясь незаметно пристроить подаренный клинок на дно шкатулки. Если кто увидит — возникнут вопросы, много вопросов, да и ему самому не хотелось бы смотреть на оружие каждый день, осознавать, что это теперь его и думать, зачем он вообще это взял. Из пальцев выскальзывает кольцо, катится по ковру куда-то под стол. Колдун, вздохнув, нагибается за ним, а вот его отражение в большом зеркале рядом остаётся стоять, подёргивается красной дымкой по краям. — «Я не люблю кинжалы», — переливающимся голосом передразнивает оно, совершенно переставая быть его отражением, и маг, дёрнувшись от испуга, ударяется о край стола головой, — А это тогда что? Бэтти поднимается не спеша, с кольцом в одной руке, другой потирая голову, чтобы обнаружить клинок не на дне шкатулки, где он был, а у «отражения» в когтистых пальцах. Отзывается нехотя: — Это — вежливость. Отдай. Красное в зеркале насмешливо фыркает, усмехается тёмными губами: — Вежливость? С каких пор она тебе ведома? И вдруг испаряется прежде, чем чародей успевает ответить. Скрипит открывающаяся дверь, а колдун ощущает прохладную рукоять у себя в ладони. Что ж, справедливо — его попросили, он отдал, тут же. Вот только куда теперь этот кинжал деть? — Бэтти! — Возникшая на пороге Птица выглядит недовольной и, кажется, совсем не замечает, как наложник быстро прячет что-то за спиной, отступая на шаг к столу. Замечательная ситуация, лучше не придумаешь! Бесшумно пристроить клинок среди украшений, не глядя, ему однозначно не хватит ловкости, а вот Антье приближается, отчего-то не желая в этот раз повести разговор из другого конца комнаты. Она уже говорила с ним в этой комнате но, кажется, в этот раз ей есть за что его наказать. — Ты зачем это взял? — Бэтти ощущает, как что-то дёргается внутри, и лишь спустя пару мгновений замечает, что указывает госпожа не ему за спину, а на крест, украшающий его ключицы, — С такими вещами не шутят. Это оберег, а не игрушка, и неважно, что… их. Маг удивлённо вскидывает брови, касается пальцами свободной руки стола, силясь придать себе как можно более непринуждённый вид: — Он… Хало мне его дал. Сам. — Да неужели? — Антье, явно знающая слегка больше него, складывает руки на груди, смотрит с укором, — Экхарду он другое сказал. Боги, и я ведь сама его на тебя надевала! Звучит и впрямь укоризненно, строго, даже слегка разочарованно. Колдун медлит, не зная, на чём остановить мечущийся взгляд, что делать с кинжалом в руке, откровенно мешающим, что сказать, чтобы поверили, и как сдержать закипающую от обиды злобу. — Но ведь… я не… — Он находится со словами не сразу, но затем, заметив вдруг, что от него ждут ответа и этот ответ готовы выслушать, слегка расслабляется, выбирает смотреть в глаза, — Послушайте, всё было не так. Мне приснился кошмар, и Хало предложил мне надеть крест. Он посчитал, что это поможет, а я постеснялся отказывать, это всё же, оберег, и… и он не требовал его обратно. Да и… стал бы я носить украденное? Птица, всё ещё показательно-строгая, недоверчиво поджимает губы: — А за спиной что? — Н.ничего… — Чародей отводит взгляд, смотрит на зеркало почти умоляюще, разжимает пальцы и не слышит, чтобы клинок приземлялся на стол с соответствующим звуком, отходит чуть в сторону и не видит клинка на столе, одни только рассыпанные украшения и кольцо снова на полу. Коротко, облегчённо усмехается. — Что ж, ладно… — Южанка делает шаг вперёд, — Допустим. Я буквально уверена, что тёмные ритуалы с крестами выглядят как-то иначе, чем просто... ношение креста на шее. В любом случае, снимай. Я отдам Экхарду. И, — Она понижает голос, меняя тон на какой-то совсем заговорщический, — Хало ничего не говори. Делай вид, будто ничего не было. Если он хотел скандала, он его не получит. — А вы мне нравитесь, принцесса. — Всё змеиное, до того стёртое волнением, возвращается к наложнику на лицо и в голос. Птица только исправляет его: — Госпожа. — Госпожа. — Послушно повторяет он, чуть склоняя голову, не то и впрямь в почтении, не то просто снимая с себя цепочку. — Ах, да… Экхард тебя видеть хочет, сегодня ночью. Бэтти скрывает удивление за насмешкой: — Надеюсь, не из-за креста? — Надейся. Когда он остаётся один, красное в зеркале снова вертит клинок в руках, поочерёдно перебрасывая из одной в другую так, будто сталь слишком горячая, чтобы долго задерживаться в одной. — Тёмные ритуалы, значит. Вот дрянь. — Произносит колдун в пустоту, присаживаясь на край стола. Он, конечно, пообещал госпоже не говорить Хало ничего. Но ничего не делать он не обещал. /* - отсылка к сцене с кинжалом из второй главы.