Яд из серебра

У Хало в комнате ничего не лежит по верхам: всё убрано в шкаф, возможно, что-то припрятано под подушкой или кроватью - это колдун сейчас проверит. Проскользнув в чужие покои, Бэтти сперва даже смутился от такого порядка, бросил растерянный взгляд за спину, проверяя, не ошибся ли дверью, не спутал ли эту комнату с одной из пустующих. Однако, нет. И дверь за собой лучше прикрыть, ненадолго застыв у неё, блуждая взглядом по аккуратно заправленной постели - так и не скажешь, что где-нибудь в простынях лежит заколка-бабочка с лезвием на конце, если, конечно, он не носит её с собой. Ни лишней складки на покрывале, ни краюшка ткани, выглядывающего из шкафа или сундука, ни даже какого-нибудь колечка, оставленного на видном месте - странный, страшный порядок, будто живущий здесь наложник не прибирал вещи, а просто прятал, силясь не оставить на виду ничего. Чародей снова замирает, на этот раз прямо посреди комнаты, выбирая, что бы здесь разворотить первым или прикидывая, какими чарами затем возвращать всё это назад. Его цель никак не устроить бардак, - хотя, кажется, это всё же случится, - а только найти тот крестик, будь он неладен, и рассмотреть его так, как могут лишь маги. Столько носить его на себе, и не додуматься почитать хоть немного! Поразительная глупость. Нет - поразительное благородство. Что ж, за всё в этой жизни приходится платить - за игру в рыцарство тоже. Показалось подлостью поступать, как положено проклятому, заглядывая в чужие секреты при первой на то возможности? Прекрасно, так пускай же теперь не покажется унижением рыться в чужих вещах в поисках если уж не защиты, то ответного удара. Защищаться, благо, было не от чего - милорд этой ночью был ласков в своей обыкновенной манере, тело приятно подламывало после таких ласк, и ни слова о крестике, ни слова о златовласом юноше, о шрамах и синих башнях, о кострах, о цветке и извинениях. Вообще ни одного лишнего слова. Казалось бы, радуйся. Что ещё? Но чужой, необъяснимый ничем кроме самой дурацкой зависти, шаг так и вынуждал сделать шаг ответный. Встретив его с этими недобро горящими глазами, отражающими все разом мысли в голове, Птица, - госпожа! - ещё раз приказала ничего не делать, стребовала ещё одно обещание, будто с двумя на руках (если бы обещания и впрямь можно было брать в руки!) ей сразу стало спокойнее, и отправила Хало от греха и от мести подальше - помогать служанкам наводить порядки в королевском крыле. Пускай строит глазки милорду при каждом случае, пускай сам не остаётся один, а комнату, так уж и быть, оставит без присмотра. С неё, в случае чего, Экхард спросит за здоровье наложников, а не за сохранность гаремного добра. Комнаты в гареме не запирались - ключей попросту не было, как и замков. Хотелось бы сказать, что они были просто без надобности - кто стал бы что-нибудь красть в таком богатстве? Но на деле же, замки отсутствовали, чтобы никто никого при случае не запер. Жизнь - самое настоящее богатство в гареме. Бэтти наконец выбирает, с чего начать, и уверенно шагает к шкафу, со скрипом распахивает дверцы. Ему бы найти этот крестик или заколку, что-нибудь такое, что у Хало давно, и ничего больше не надо, этого хватит, чтобы начитаться до головокружения. Он распахивает дверцы шкафа с негромким скрипом, с усталым вздохом оглядывает аккуратно разложенные на полках ткани – только тронь, и что-нибудь непременно помнётся начнёт лежать как-то совсем по-другому. И никакая магия не поможет уложить так, как было. Бэтти запускает руку в одну из стопок, пытаясь пальцами отыскать там какое-нибудь припрятанное украшение. Все новые, здешние, из гарема, наверняка лежат, где им положено – в шкатулках, в таком же напрягающем порядке. По тканям видно прекрасно, как Хало любит золотой, - под цвет волос или вида богатства ради, - и белый, ангельский, западный цвет. На Востоке такой чистый белый носили, как бельё или как траур, как одежду в постель или в гроб, или как один из тех праздников светлой грусти, которыми могло похвастаться каждое государство. При таком ярком солнце белый смотрелся потусторонне, как призрак в пустыне, как лишнее отражение света, слепящее насмерть. Среди этой одежды, почти новой, не ношенной ранее, с которой нечего читать, – ничего не написано, кроме пары предыдущих дней, - нашлось то платье с коронации, нездешнее больше белого, броское, с попыткой во что-то восточное, но попыткой совсем западной. А в платье это завёрнут ошейник, расстёгнутый, щёлкающий железом и длинной цепью - единственное украшение, которое Хало решил припрятать среди одежды, нарушив тем самым свой собственный порядок. Бэтти недолго держит его в руках, взвешивая в ладонях, прикидывая, каково такую вещицу носить на шее. А затем вдруг смотрит в зеркало и, пальцем придерживая застёжку, чтобы не защёлкнулась, надевает, глядя на отражение. Кожу на шее сводит от холода, дышать тяжело, так туго сидит, хотя почти что и не касается на деле, и цепочка спускается по груди. По груди? А должна бы быть у кого-то в руке, быть намотанной на кулак, пропущенной между пальцев. Чародей смотрит в зеркало и видит силуэт за своей спиной. Цепочка всё ещё свободно болтается, но там, по ту сторону посеребрённого стекла, её кто-то держит, дёргает за неё несильно, будто на пробу. И что-то говорит, бесслышно шевеля губами – Бэтти не видит лица, но видит кривоватый изгиб губ, ямочку-морщинку в их уголке, появляющуюся от ухмылки, чувствует, что нет ничего искреннее и неискреннее этого жеста. - Погромче. Мне не слышно. – Капризно требует колдун у собственных чар, пошатнувшись от несуществующего рывка за цепь. Тот мужчина за его спиной хрипло кашляет, прочищая горло, говорит: - Я даже буду скучать по тебе, золотце. – Так скучают по вещи, по любимой игрушке, которую меняешь на что-то более ценное, и, делая это, гордишься таким обменом. Бэтти хочется что-то ответить, что-то до невозможности вымученное, выжатое, необходимое. Он раскрывает губы – по ощущению, они накрашены, краска вязкая, пахнущая маслом, ощущается при словах. Он говорит: - Спасибо. – Это вообще подходящий ответ? И прибавляет, - Учитель. Учитель? Как не везёт ему с учителями в видениях. Один бросает детей с мечами, другой – держит в руке цепь, тянущуюся к чужой шее. Учитель тем временем делает шаг вперёд, спереди в зеркале, сзади по ощущениям. Прижимается. Одна рука, выпустив цепь, придерживает за шею поверх ошейника, другая блуждает по телу, перехватывает поперёк талии, так уверенно, словно это привычка, самый частый с его стороны жест. Или нет, самый частый другой – то, как он с силой и с характерным хлопком опускает ладонь значительно ниже чужой спины, как делают не вёртким красоткам, а, разве что, породистым лошадям. Бэтти от неожиданности вздрагивает, едва не отпустив придерживаемую застёжку на ошейнике. За это тоже следует сказать спасибо? Прежде, чем он успевает решить или, вернее, почувствовать, ощущение помады уходит с губ, а силуэт за спиной отпускает и отступает назад, растворяясь в воздухе и в зеркале. *** Хало появляется в своей комнате лишь под вечер, уставший не столько от порученной ему работы, сколько от надобности весь день напролёт выговаривать восточные слова без ошибок. Слугам, по сути, плевать, с ошибками он говорит или без, они могут лишь посмеиваться и изредка поправлять, если вообще обратят внимание. Нечеловеческой правильности от него требует что-то изнутри, что-то из головы, из прошлого или, может, из зеркала. К зеркалу наложник и идёт первым делом, взглянуть на себя, словно давно не видел, словно что-то могло измениться за день. Возможно, и тут ему изнутри, из-за спины нашёптывают, что всё должно быть безупречно, даже после целого дня возни со шторами и коврами, с собравшейся на них пылью. Он смотрит в зеркало, касается лица рукой, и вздрагивает, когда за спиной что-то действительно появляется - это Бэтти, проскользнув в его комнату и прикрыв за собой дверь, остаётся стоять на почтительном расстоянии за его правым плечом. - Что ты там так внимательно высматриваешь? Ты красивый, как всегда, я тебе это и без зеркала скажу. – Это комплимент, прямой, совершенно прозрачный, в каком негде спрятать издёвку, какой просто невозможно понять как-то иначе, но Хало умудряется, замирает на месте в ожидании продолжения. Не пришёл же колдун сюда просто раздать комплименты. - Наша юная госпожа нашла тебе работу? - Тебе тоже скоро найдёт, не беспокойся. – Огрызается Хало, не в силах больше терпеть затянувшееся вступление, - Зачем пришёл? - Быть может, я просто соскучился по тебе… золотце. Чародей приближается неспешно, повторяя то, что увидел здесь утром, смотрит в отражение, но не на своё лицо – на чужое, ловит реакцию: непонимание, удивление, страх, всё вместе. Слишком сильное слово здесь прозвучало, слишком зеркало похоже, такое же большое, такое же ясное, такой же тёмный силуэт за спиной, и ямочка в уголке губ при усмешке у колдуна такая же. - Жаль, чего-то не хватает. – Бэтти отводит в сторону чужие волосы, гладит шею поверх следа на ней, и холод колец на его пальцах заменяет холод ошейника, цепочку заменить нечем. - Ты разве не должен сейчас сказать «спасибо»? Наложник молчит. Не отводит взгляда, не оборачивается. Только красивый изгиб губ превращается в тот, какой бывает обычно перед плачем. - Не хочешь? Ну и ладно. – Колдун обнимает его за талию, гладит через ткань и думает, что руки у него всё же не такие властные, как ни старайся, а он старается, - Лучше скажи мне тогда, почему «учитель»? Чему он, интересно, тебя... учил? Последнее слово он сопровождает таким же игривым жестом, какой подсмотрел в видении, но, в отличии от того мужчины не отпускает, не отстраняется, даже не убирает руки с того места, по какому только что ударил. - Это я всё к чему. Ты ничего, ничего от меня не спрячешь. Я узнаю всё, что только захочу. Так что даже не старайся. И про крестик я знаю, и что ты милорду нашему обо мне наговорил. Не лги так много, дорогой мой, а то язык отвалится. Стоит Хало дёрнуться из таких вот объятий прочь, его отпускают тут же, а затем и вовсе оставляют в одиночестве без лишней просьбы. Крестик этот несчастный наложник выпутывает из-под одежды и, закрыв глаза, чтобы ни зеркала, ни себя не видеть, сжимает в трясущихся пальцах. *** Экхард откидывается на спину, позволяя наложнику пристроить голову у себя на плече. Дыхание у Хало тихое, размеренное, расслабленное, но глаза открыты – у кукол они открыты всегда, что ни делай. - Милорд, я видел их вдвоём... в большом зале, на нижних этажах. – Судя по усталому вздоху короля, этот разговор продолжается уже какое-то время, но интереса не вызывает совсем никакого, однако наложник не сдаётся, лишь тянет руку к чужой груди, чтобы сопровождать слова осторожными ласками, - Его высочество подарил Бэтти клинок. Звучит это так таинственно, с таким придыханием и таким шёпотом, что, не глядя на смысл сказанного, ещё пара подобных фраз, и Хало придётся занять свой прекрасный рот чем-нибудь полезнее сплетен. Экхард смотрит на него недолго, на тонкую цепочку с редкими белыми бусинами на ней, на тёмный след, пересекающий шею, что, однажды налившись кровью, так навсегда и остался ярким. - Клинок? Что за глупости, он боится их до смерти. – Словно в ответ на чужие прикосновения, его величество неспешно пропускает меж пальцев цепочку, жемчужинки на ней, но не касается кожи, хотя линия шрама, - можно ли такие отметины шрамами называть? - кажется ему украшением куда более значимым, куда более… притягательным. Хало следит за его руками неотрывным внимательным взглядом из-под ресниц, ни то тоже любуется, ни то ждёт, пока за цепочку потянут. А ресницы у него тёмные, слишком тёмные при таких-то светлых волосах. - Об этом они и говорили. Достаточно ласково. – Продолжает он, не поднимая глаз, не шевелясь, только всё так же блуждая пальцами по чужой груди, словно демонстрируя, как это – ласково. Король усмехается: его брат и подобные разговоры - вещи несовместимые, да и колдун, кажется, не из тех, кто по углам станет задушевные разговоры вести. Звучит, как выдумка, на сочинение которой не потратили должного времени. И оттого в сказанное то ли совсем не верится, то ли напротив - начинает. Ведь времени у наложника было более, чем достаточно. А потому Экхард только замечает со снисходительной насмешкой: - Я вижу, он совсем тебе не по душе. И тогда Хало поднимает глаза, глубоко металлические, совершенно пустые, улыбается ни то смущённо, ни то через силу: - Ну неужели он не говорил вам обо мне… подобные вещи? Его величество приподнимает брови, мол, точно ведь, и гладит его по щеке: - Ты прав, говорил. Хотя на самом деле, ни слова. С Бэтти в постели вообще не до слов. Но Хало только доверительно прижимается к чужой ладони. - Так и правильно, мой король. Ваши наложники готовы сражаться за ваше внимание. Его рука, - все кольца давно сняты и валяются где-то среди простыней, - спускается по чужому животу, затем ещё ниже. Вероятно, на этом разговор окончен. *** В покои гарема Хало возвращается поздним утром, расслабленный и почти весёлый. Изао, до того бурно о чём-то рассказывающая, тут же вспоминает, что ей пора, что госпожа её ждёт, и, намекнув Торну, что его ждут тоже, уходит, проскользнув в не успевшую даже закрыться за наложником дверь. Колдуну, провожающему её нечитаемым взглядом, думается, это просто поразительное желание избегать любых ссор, даже шуточных, даже чужих, и ещё более поразительное умение их предвидеть. Дверь закрывается, и тогда он переводит свой взгляд на Хало, пытаясь ни то оценить, прочитать что-то с расстояния, ни то просто задержать на месте. Бэтти кажется змеёй, устроившейся среди подушек, вопрос лишь в том, боится ли Хало змей. - Откуда столько счастья? Милорд подарил очередную цацку? Неужели снова крестик? Их теперь будет… три? Была бы здесь Птица, увидела бы, чего стоят данные ей обещания и вряд ли бы обрадовалась. Но её здесь нет, только Торн устало вздыхает, понимая, что и сам ни слова об этом не скажет своей госпоже, не столько стараясь подыграть, сколько просто, подобно Изао, не лезть в чужие дела. Чародей, лежащий головой у него на груди, этот вздох воспринимает, как просьбу подняться, и приподнимается нехотя, опираясь на перевитые украшениями руки. Хало делает было шаг вперёд, но так и замирает на пол шага, словно что-то припомнив. - Всё лучше, чем кинжал, разве не так? – Пронаблюдав, как колдун меняется в лице, он прибавляет с самой западной сдержанностью, - Не только ты узнаёшь всё, что хочешь. Можешь перепрятать, можешь хоть вернуть, всё равно уже поздно. Вскочить на ноги Бэтти не позволяет чужая рука, придержавшая за плечо. - Не надо. – Южанин настойчивым жестом укладывает его на себя обратно, и хоть это и вызывает у колдуна невольную улыбку, спешащего убраться прочь Хало он провожает такой темнотой в глазах, что никакого солнца, проникающего сквозь витражное стекло, не хватит, чтобы мрак этот разогнать. – Скажи госпоже, и ничего больше не делай. Хочет играть в войну – пусть сам с собой играет. Бэтти недовольно фыркает, устраиваясь поудобнее, поправляет кольца на напряжённых пальцах: - Ты смотри, теми же фразами, что и она, говорить стал. Зачем только я её послушал? Делать вид, что ничего не было – тоже мне решение! - А ты разве послушал? – Уточняет Торн, играючи, но крепко перехватывая чужое запястье. – Расслабься! Ещё чего не хватало, из-за чужой дурости беспокоиться. - Но клинок-то и впрямь есть… Чародей расслабляет наконец свою руку в чужой руке и коротко улыбается, услышав в ответ совершенно по южному беспечное: - И пускай. В отличии от своей подруги, не влезая в интриги, Торн предпочитал хотя бы всё знать, и пусть он и не отдавал себе в этом отчёта, но его собственные пальцы, поглаживающие чужие выступающие костяшки, уже выбрали, на чьей он стороне. *** Колдун сидит на краю стола, сдвинув в сторону мешающие бумаги, закинув ногу на ногу, монотонно постукивая каблуком по ножке стола, словно меряя этим звуком время своего ожидания. Звук этот обрывается, стоит двери открыться, а хозяину этой комнаты появиться на пороге. - Капитан, - приветствует маг, в такой привычной уже манере растягивая буквы. Дитрих уже видел его вот так вот сидящим на столе однажды – в кабинете у брата, слегка растрёпанным и на всё готовым, только сейчас Бэтти удивительно собран, даже излишне задумчив, как для того, кто решил дожидаться капитана в подобном положении, что настораживает, как может настораживать серьёзность того, кто никогда не бывает серьёзен. - И что ты здесь забыл? – Вопрос «как ты сюда прошёл?» был бы уместнее, но капитан прекрасно знает, что и стражники, и замки имеют удивительную слабость к королевским наложникам и, почему-то, всегда им сдаются. Его высочество приближается, ни то просто не собираясь дожидаться чужого ответа, стоя на расстоянии, точно слуга, ни то понимая, что никакого ответа не последует, пока он не подойдёт – это словно написано у чародея на лбу или, если точнее, где-то вокруг зрачка. - Как же? А разве я не должен быть здесь? – Тянет чародей наигранно сладко, и затем тянет руку к чужому плечу, скованному доспехом, будто намереваясь железо погладить. Капитан тут же перехватывает его запястье, не позволяя коснуться, но делает это как-то совсем бережно, совсем не по-своему. И железных перчаток на нём снова нет. - Это что за шутки? – Он отстраняет чужую руку, но не отстраняется сам, глядя на колдуна более настороженно, чем строго. А тот деланно улыбается, изящно убирает мешающую прядь со лба, и улыбка эта исчезает тут же, вместе со всяким изяществом: - Шутки? Какие уж тут шутки! Тебе известно, что Хало… - Заметив непонимание, никуда не девшееся с чужого лица, он спешит уточнить, - Наложник с Запада, видел нас в тренировочном зале. И то, что он видел, показалось ему очень неоднозначным! В глубине души чародея радует, что капитан даже имени этого не запомнил, а Дитрих только мрачнеет с каждым словом, разглядывая чужие карикатурно подвижные губы, скрещивает руки на груди: - И..? - И он брату твоему всё рассказал. Сомневаюсь, что не приукрасив. У Бэтти за поясом красуется тот кинжал, выглядывающий из-под расстёгнутой ткани. Застегни её – будет совсем не видно. Стражники не додумались даже обыскать? Или так увлечённо обыскивали, что не заметили? Капитан замечает, как красиво смотрится его подарок, словно не оружие это – всего лишь украшение, одно из многих, наравне с браслетами и заклёпками на поясе. - Ты с этим должен был сперва к Птице пойти. Маг ловит его взгляд, направленный на клинок, и передёргивает тут же, громко и издевательски: - Прямо с этим? – А затем продолжает, куда спокойнее, опершись ладонями на столешницу, чуть отклонившись назад, - Я ходил. До неё не достучишься! Вся в делах, видишь ли! И все дела вокруг лазарета крутятся. Хотя на деле крутится только сама Птица вокруг прибывшей наконец травницы. При большом желании, безусловно, добиться от неё можно чего-нибудь, но где ж взяться такому желанию, когда вместо короткого разговора с госпожой можно сидеть на столе у капитана, сверкая узорчатыми ножнами на кинжале, серьгами и глазами. Дитрих кивает, ни то задумчиво, ни то понимающе, с тенью недовольства на лице и в голосе: - Что ж, ясно. Я разберусь, можешь идти. Но колдун не сдвигается с места, только по глазам его видно слегка, что на столь лёгкое решение ситуации он не рассчитывал. - Кажется, тебе стоило бы отблагодарить меня… за информацию. – Звучит как что-то, придуманное на ходу только того ради, чтобы продлить разговор. - И чего ты хочешь? Капитан обходит стол, садится в кресло, и колдуну, чтобы видеть его, приходится чуть развернуться, касаясь столешницы коленом, всё так же опираясь на руки, только наклоняясь теперь немного вперёд. - Хочу посмотреть, как ты будешь разбираться. Несколько прядей волос соскальзывает с плеч, задевает своими концами разложенные вокруг письма и перья. - Нет. Дитрих откидывает особо длинную прядь чародею за спину, чтобы та не окунулась в чернильницу, и тогда сам откидывается в кресле. Бэтти, чуть выпрямившись, недовольно поджимает губы. - Какой тогда мне был смысл говорить об этом..? – Западные слова становятся в каком-то странном порядке, и это звучит даже немного забавно или, может, слегка чарующе. - Даже не знаю, спасти свою шкуру? Тут уже Дитрих переходит на весёлый, но издевательский тон, а наложник застывает на пару мгновений, словно впервые взглянув на эту проблему под таким углом, затем выдаёт, серьёзно и ровно: - Вряд ли милорд ему поверил, на самом деле. - Тогда что же ты прибежал, если не боишься? – Капитан усмехается, и появившиеся оттого на скулах линии ложатся поверх шрама. Возможно, это тоже может показаться слегка чарующим. - Даже не знаю! – Передразнивает чародей, театрально взмахнув руками, - Может мне просто не нравится ловить один нож в спину за другим, и всё без повода? – И звучит это так, будто был бы повод, его бы не смущало. Дитрих, качнув головой, замечает: - Не нож. Кинжал. Улыбка, скользнувшая по губам колдуна, кажется искренней и какой-то… новой. Словно его высочество просто не видел такой раньше. - Тогда ещё и крестик. К слову, вернуть тебе? – Бэтти кивает на своё опасное украшение. - Чтобы все подумали, что нам есть что скрывать? - А нам нечего? – Наигранно удивляется маг, и, потянувшись через стол, повторяет тот жест, с какого этот разговор начал, тут же смеётся. На этот раз капитан не убирает его руки, и подрагивающие от смеха пальцы скользят по железу. *** Чародея, как и говорилось, никто посмотреть не пригласил, да и Антье, и без того всё упустившая, и сейчас не нашлась. Экхард, задумчиво смотрит на брата, думает, что не пристало капитану стражи в гаремных скандалах участвовать, как не пристало и кинжалы наложникам в руки давать. На Хало же, в порыве прерванных извинений рухнувшего на колени, он не смотрит, всё уже там увидел, всё рассмотрел ещё в прошлый раз, когда ему вздумалось о такой мелочи королю донести, не постеснявшись даже в чём-то обвинять его брата. - Что прикажете делать с ним, мой король? – Дитриху объяснения эти порядком надоели, надоело самому объяснять, что именно во время той тренировки случилось, и как всё свелось к поразительной идее подарить кинжал тому, кто от одной лишь близости с лезвием едва чувств не лишается. Экхарду эта идея показалась на удивление занимательной, тот факт, что Бэтти принял подарок – ещё более. А Хало, замерев в страхе, всё это время смотрит вниз, словно безвольная кукла, какую бросили на пол, какая без чужой помощи не способна ни подняться, ни даже взгляда перевести. Он не вскидывается даже, когда его величество произносит короткое и безразличное: - Вели его высечь. – А затем прибавляет, - И Птицу мне позови. Дитрих кивает с короткой усмешкой, мол, даже так, приближается, и спустя мгновение Хало видит его сапоги, но так и не поднимает взгляда, не поднимается сам. - Вставай. - Капитан силой ставит его на ноги, дёрнув за плечо, подталкивает к двери. А там, за дверью, жестом останавливает первых попавшихся слуг, передаёт им приказ и намеревается было уйти, но ему не дают. - Милорду не понравятся шрамы, ваше высочество, прошу, выслушайте... – Это должно бы звучать, как мольба, а звучит, как тайна, слишком уверенно, слишком ровно, будто бы даже с намёком. Звучит так, словно после этих слов Дитрих должен мгновенно изменить решение, причём решение не своё. Но он только бросает равнодушное: - Как раз-таки шрамы моему брату и понравятся. – И кивает слугам, - Забирайте его. Дитрих уходит по коридору прочь, и ему думается, будто растянутое "капитан" из уст мага звучит куда приятнее вот этого "ваше высочество". *** Хало идёт по коридору с раскрасневшимися от слёз глазами, неестественно-прямо держа спину и, кажется, вовсе не дыша, поскольку каждый вздох вылетает теперь дрожащим всхлипом. Он смотрит вперёд, лишь чтобы видеть, куда идёт, но стражника, одного из двоих, охраняющих двери, разглядывающего его так внимательно, не замечает в упор. Заметишь тут, когда всё расплывается перед глазами. А стражник вот взгляда оторвать не может от его фигуры, от золотых, как восточная золотая стрела, волос, и отворачивается лишь тогда, когда наложник исчезает за поворотом. - Ты так на него не смотри, это самого короля игрушка. – Усмехается второй стражник, который, однако, тоже не в потолок всё это время смотрел. А тот отмахивается: - Да вижу я. - И поправляет повязку на глазу. - Видишь, как же… Бесспорно, невероятная шутка, но Халед в ответ на неё усмехается тоже, пусть и совсем коротко. Интересно ему, отчего же королевская ценность вся в слезах в одиночестве по коридорам бродит. В гареме Хало встречает одна только тишина да яркие пятна витражей. Проскользнув в комнату, он не находит сил даже дверь прикрыть и опускается-падает на кровать, пряча лицо в покрывалах. - Как же красиво ты страдаешь. Надо же, даже я не умею так. - Чародей, словно только его возвращения и ждал, возникает в дверном проёме из неоткуда, а затем, спустя мгновение, совсем рядом, у самой постели, садится на её край и задирает чужую рубашку, чтобы разглядывать алые полосы на спине. Хало на это даже не поднимает головы, только вздрагивает от каждого прикосновения и, кажется, никак не может унять плача. А колдун продолжает, прекрасно зная, что за всеми этими всхлипами его слышат, нет, слушают: - Гляди-ка, даже крови нет. Тебя пожалели, да? Скажи мне, а что было больнее, это, - Он чертит линию ногтем параллельно одной из полосок, хотя мог бы и прямо по ней, - Или то, что ничего в итоге не вышло? Мне только одно интересно, зачем. С крестиком ты это начал, так… Хало вдруг резко приподнимается, вскидывает заплаканное лицо: - Прости меня... Бэтти, прости, пожалуйста, я просто… – Извинения такие внезапные, такие странные, такие далёкие от искренности, но и от лжи тоже, как что-то совершенно неподходящее к ситуации, как строчка из другой истории или, может быть, из другой главы. «Я просто…». Что – просто? Договорить у наложника не выходит, он вдруг совсем поднимается, чтобы уткнуться в чужое плечо в каком-то совершенно неуместном, почти отчаянном жесте и тогда разрыдаться в голос. - О, тише... Заткнись. – Выдаёт колдун, больше от удивления, принимаясь неуверенно поглаживать чужие волосы, плечи, ощущая, как вздрагивает под его ладонями разукрашенная спина. Кажется, он вовсе не за этим сюда пришёл… Движения кажутся сочувствием, поза - объятиями, а то, как Хало цепляется за него, чтобы они ненароком не рухнули с кровати вдвоём, больше похоже на раскаяние. Где-то в стороне хлопает дверь, и спустя несколько мгновений и шумных шагов в дверном проёме появляется ещё одна фигура, с руками, скрещенными на груди в жесте крайнего недовольства. - Что здесь происходит? – голос у Птицы строгий, а взгляд ещё более. - А на что похоже? – Бэтти не отпускает наложника от себя, а тот и не стремится отстраниться, равно, как и лица от чужого плеча оторвать. Антье раздражённо вздыхает: - Похоже на издевательства. Чародей улыбается краешком губ, догадываясь, что такой сердитой его госпожу сделало что-то за дверьми королевского кабинета. Не зря ведь он, всё же, так намекал капитану, что Птица со своим лазаретом всё на свете прощёлкает. - Правда что ли? А мне казалось… Он хотел было сказать, что как-то странно издеваться, обнимая, но южанка, кивнув на пространство за своей спиной, приказывает: - Поднялся и вышел вон. И, стоит ему это исполнить, закрывает дверь. - Так за него беспокоитесь? – Колдун отходит вглубь комнаты, от двери и от госпожи подальше, а затем оборачивается, чтобы увидеть, как за этот миг всё раздражение стаяло у Антье с лица. Верно говорят, южане не способны долго злиться, даже если очень того хотят. - Нет, просто чувствую справедливым оторвать тебя от развлечения. - Как вы мстительны, госпожа…- Произносит Бэтти совсем наиграно, стараясь этим вызвать чужую улыбку и вызывая, а затем спрашивает, понизив голос, - Травница оказалась хорошим развлечением? Улыбка покидает Птицу так же быстро, как и раздражение. - Не твоё дело. А вопрос с ним, - Она взглядом указывает на дверь, - Я надеюсь, закрыт? Чародей разводит руками в тёмных рукавах: - Зависит от него. Он так и не сказал, зачем всё это делал. Вы нас прервали. - В таком случае… - Антье, собиравшаяся что-то сказать, вдруг замирает с испугом в глазах, - Бэтти, у тебя… - Она указывает куда-то на губы, и в следующее мгновение наложник чувствует, как к ним из носа кровь скатывается ручейком. Маг поднимает руку, стирает её пальцами, смотрит на них, затем на госпожу, и тогда падает, одним чудом не встретившись головой с каким-нибудь острым углом. Как Птица зовёт на помощь, как Хало выскакивает из комнаты, он уже не видит.