Яд из серебра

Бэтти открывает глаза медленно, неуверенно и даже не пытается приподняться, зная наверняка, что сейчас это бесполезно. Он видит потолок, но перед ним, ниже него — серебристую рябь и морщится, едва повернув голову, моргает несколько раз, силясь заставить сверкающие точки, с потолка покатившиеся и по стенам, исчезнуть. Те нехотя поддаются и пропускают сквозь себя Птицу — до того она стояла в стороне, словно виноватая, скрестив руки на груди и сжав губы. Колдун почему-то уверен, что, сколько бы он так ни пролежал, она не оставляла его ни на секунду, насколько, конечно, возможно не оставлять провалившегося во тьму. — Всё в порядке, — спешит заверить он, пресекая любые беспокойства, и усмехается так, как усмехаются обычно от боли. Однако, Антье особо обеспокоенной и не выглядит, её лицо всё ещё видится расплывчатым, блики бегают по щекам. Она опускается на край постели, коротко поглядывает то куда-то в сторону, то на него: — Это уж как скажешь. Мне звать лекарку? Он не следит за направлением её взгляда, просто не имеет на это сил, а потому решает, что вопрос адресован ему и выдыхает: — Боюсь, это не лечится. — Это из-за твоей магии? — Раздаётся оттуда, куда Птица всё это время смотрела. Чародей, не ожидавший, что здесь есть ещё кто-то, вздрагивает, не узнаёт голоса, и, резко развернувшись, ищет его хозяина глазами, за что тут же платит новыми искрами, закрывающими всё вокруг. Он с трудом различает окно, свет из него, силуэт, очерченный этим светом. Кто перед ним? Где он вообще? Он не помнит в гареме такого окна. Силуэт делает шаг вперёд, на ходу обращается королём и повторяет вопрос: — Твои чары тебя так мучают? Бэтти во всём этом свете мерещится корона, венец или, — как там Хало говорил? — нимб у его величества над головой, и он тут же отводит взгляд: не время для таких видений. Кивает, мол, да, чары, они самые. И отвечает: — Не совсем. Антье с другой от него стороны недовольно вздыхает: — А не мог бы ты рассказать всё и сразу, чтобы впредь без таких сюрпризов? Ты провалялся так несколько часов! В её голосе есть что-то, по чём слышно, как сильно она сдерживается, чтобы не стукнуть ладонью по простыням. — Птица… — Экхард склоняет голову с неким укором, мол, можно ли так возмущаться у постели больного. И венец, если он и был, теряется. — Что Птица? Я испугалась! Девушка смотрит теперь на него, на Экхарда, а наложник вот на неё: — О, надо же, за меня? И пусть его слова так и сочатся лукавством, он помнит её взволнованное лицо перед тем, как и он сам увидел свою кровь, а затем темноту. Птица тогда и впрямь испугалась, как свойственно бояться каждому живому существу за другое живое рядом с собой. Антье поджимает губы в улыбке наоборот, кривляясь, передразнивая: — О, надо же! За себя. — А затем прибавляет, понизив голос почти до шёпота, но всё тем же дразнящим тоном, — Кстати, Хало так нервничал, еле выгнала его отсюда… Прежде чем она успевает прибавить что-либо в духе «Никак, стыдно стало ему!», прежде чем колдун успевает ответить «Стыдно, как же…», его величество возникает рядом и кладёт ладонь девушке на плечо, одним этим жестом приказывая подняться, и она послушно вскакивает. Сам же он, всё так и стоя, не думая даже чуть склониться у постели, говорит, нет, приказывает, нет, обещает: — Расскажешь мне всё, как сможешь. А пока отдыхай. И уходит, увлекая Птицу за собой, оставляя это самое обещание разговора в воздухе совсем как в прошлый раз. Тогда Бэтти тоже оставался один на один со своей слабостью на постели. Он смотрит в потолок и думает: как странно. Разве не должен был король остаться с ним хоть на пару минут? Присесть рядом, провести по волосам рукой. В тот раз он даже расщедрился на поцелуй в качестве заверения, что всё будет хорошо, и пускай хорошо не было, чародей ценил этот жест, и не понимал, чем сейчас заслужил его отсутствие. Его величество, верно, всё ещё обижен. Тоже вспомнил сейчас тот разговор и всю ту дурацкую ситуацию. Тяжело не вспомнить! В нём, никак, борется истинно западное, истинно королевское желание всё знать и всё, по возможности, держать под контролем, — здоровье и нездоровье своих наложников в том числе, — и истинно человеческое, естественное нежелание повторять неудачные выяснения, выслушивать про проклятие, о котором не принято было говорить не как о непристойности или грехе, а как о том, чего вовсе нет. А раз нет — и говорить нечего. Бэтти осознает, в какой из комнат его уложили, когда, распахнув дверь, в неё врывается не Дитрих, как в прошлый раз, а Торн, и за его спиной маг умудряется рассмотреть часть коридора. Одна из самых дальних спален. Не мудрено, что он не узнал её. Видно, не хотят особо распространяться, даже перед слугами, ведь те, наученные по-восточному, засыплют советами, а, услышав приказ не приводить лекарку, приведут её тайно. Собственно, потому и Торн. Птица велела ему остаться, сторожить, — но на деле же развлекать, — больного, и он с радостью это исполнил — по привычке уже пристроился на постели так, чтобы колдун мог лечь головой ему на колени. — Тебе плохо? Он ласково перебирает чужие волосы, как должен бы делать Экхард, — хотя с чего это он что-либо должен? — разглядывает седые пряди, ощущает, что чародей всё ещё смотрит по сторонам так, будто видит что-то лишнее, что часто, — слишком часто, — моргает. — Пока терпимо. Но дальше всё зависит от того, захочет ли его величество мне помочь. Южанин не спрашивает, в чём помочь, как, понимает — что раз этого ему прямо сейчас не рассказали, значит и не расскажут, а потому только интересуется с лёгким волнением: — А он сможет? — В желании короля помочь он, видно, не сомневается, или не смеет сомневаться. Бэтти это смешит. Он переворачивается на другой бок, утыкаясь лицом в чужой живот: — А кто его знает… *** — И подарок свой пускай забирает! — Она сует ему в руку моток красных бус и, развернувшись, направляется прочь, будто зная, что после такой тирады никто не посмеет её не то что остановить, даже вынудить обернуться. Её шаг всё ещё наполнен гневом и, кажется, будь чему загореться в каменном коридоре — что-нибудь непременно загорелось бы. Дитрих слабо сжимает пальцы, одобрительно усмехается. Ему нравятся здешние женщины с их огнём. Будь тема разговора немного другой, пусть таже тон был бы тем же, он ни за что не отпустил бы девушку без подарка взамен этому. Однако, какая жалость, тут подобное совершенно не к месту — бойкая красавица, служащая при дворе, — не спросить ли у Птицы её имя? — жаловалась на стражника, пристающего к ней безо всяких приличий, а он, капитан этой самой стражи, слушал, заранее представляя, как найдёт виновника и где у него окажутся эти бусы, к слову, постыдно дешёвые, даже так, на глаз. Слишком дешёвые и для такой дамы, и для её должности при дворе и, уж тем более, для того, кто носит доспехи с золотой стрелой. Наглец не просто не тратился — он не думал. И это Дитрих счёл за особое преступление. Уже двинувшись по коридору, припоминая, где и с кем сегодня стоит в карауле неудавшийся кавалер, капитан видит вдруг что-то золотое напротив. И это вовсе не доспех. — Хало! — Наложник быстро оборачивается на звук, спешит приблизиться тихим шагом, словно он ничуть не удивлён, что его позвали, словно за этим он сюда и шёл, и бегло оглядывается по сторонам, словно ему важно, чтобы никто не видел их встречи. Приблизившись, Хало, как и положено, опускает голову в поклоне, но поднимать её не спешит: — Ваше высочество. Вы позволите мне объясниться? Дитрих смотрит, как дрожат чужие тёмные ресницы, слышит, как дрожит и голос, и несколько раз задумчиво кивает самому себе, мол, хорошо, хорошо, что боишься, бойся дальше. — Объясниться? Ну попробуй. Услышав это, само позволение, издевательские нотки в чужом голосе, юноша без промедлений, ни на миг не отрывая взгляда от пола, падает на колени, пряча ладонь в ладони где-то у собственной груди, но ему не позволяют издать и звука, быстро вздёргивают обратно на ноги за шиворот. — Ты что творишь?! Встань немедленно! — Дитрих тоже оглядывается, одними хищными, как у волка, глазами чертит линии по стенам коридора в поисках свидетеля, будто наложнику непозволительно стоять на коленях перед братом своего господина, — Я погляжу, ты взялся мне создавать неприятности. Стой ровно, я тебе сказал! Он дёргает его, порывающегося снова рухнуть на пол, за плечо, вынуждая выпрямиться, а затем тут же убирает руку, не желая продлять это прикосновение. Хало вскидывает, но тут же снова опускает перепуганный взгляд. Округлившиеся глаза кажутся серебряными монетами — выражения и понимания в них примерно столько же. Он шепчет: — Н.нет… нет… ваше высочество… На что Дитрих только брезгливо морщится, словно ему неприятен и этот голос, и этот титул этим голосом: — Лучше молчи. Ты в борьбе за королевское ложе совсем забылся. Как только ты посмел меня, как предлог для своих интриг использовать? Как ты вообще посмел следить за мной? — Не за вами… только за Бэтти… если бы не он, я бы ни на что подобное не решился, ваше высочество… Капитан вскидывает ладонь в приказании замолчать. Юноша сперва принимает этот жест за попытку удара — это видно по лицу, — но не отшатывается, даже не вздрагивает. — Мне не интересно, что у вас там происходит. Поубиваете друг друга, если потребуется. Но втягивать в это меня я не позволю. И вашу госпожу тоже. Слово о ней скажешь, я тебя не высечь велю — придушить. Сам это сделаю. Понял? Хало знает, что кивка и даже поклона здесь недостаточно, а потому прежде, чем заговорить, тратит пару мгновений и вдохов на то, чтобы придать тону спокойствия и почтения. — Понял, ваше высочество. Простите меня, этого никогда больше не повторится. Дитрих беззвучно фыркает, мол, ещё бы ты ответил что-то иное, а затем понижает голос: — Не забывай, кто ты здесь. Вернее было бы сказать «не забывай своё место», но капитан почему-то выбирает именно эти слова, хотя они говорят на таком привычном им обоим, родном западном. — Нет, ваше высочество. Я всё помню. Я всё исполню… буду исполнять, как требуется. Он путается в словах, но по молчанию в ответ на них понимает, что на этом его закончили отчитывать, позволяет себе перестать разглядывать пол и вдруг видит красные бусы в чужой руке, каких всё это время не замечал — страх превосходно застилал глаза. Дитрих следит за направлением его взгляда, ослабляет хватку на бусинах и, выдохнув, отпустив с этим выдохом всю оставшееся раздражение, протягивает их наложнику: — Возьми. В знак верности твоему хозяину. И Хало не смеет ослушаться, кланяется, ещё ниже опуская голову, и уходит, держа эти бусы в чуть согнутой руке, словно думая, что опустить её будет жестом слишком небрежным, демонстративно неуважительным, как опускают цветы, чей аромат не хотят слышать, а прижать к груди — напротив, слишком нежным жестом, ведь там, в груди, сердце, и тогда это сойдёт за дешёвую лесть, даже за ложь. Вот он и несёт их чуть впереди, словно намереваясь протянуть кому-то, сунуть в руку первому встречному стражнику. И отшатывается от неожиданности, стоит одному из стражей, отстранившись от стены, и впрямь шагнуть ему навстречу, преграждая путь. Хало невольно отшатывается, смотрит сперва вокруг, — он прошёл, пролетел уже несколько коридоров, — и лишь затем на золотой доспех. Мужчина перед ним высокий, нет, даже огромный — наложник ему почти по плечо, — глядит на него сверху вниз, рассматривает совершенно беззастенчиво своим единственным глазом. Другой скрыт повязкой из тёмной ткани. — С тобой всё в порядке? Хало замирает, не понимая вопроса, ожидая ловушки, удара, того, что под ним обвалится пол или на него осыплется потолок. Или его высочество капитан возникнет за спиной. Однако, в коридоре тихо, они одни. У каждой двери стражников должно стоять двое — куда в таком случае же делся второй? Заглянув за широкие плечи незнакомца, юноша понимает, куда — второй стоит за углом и крутит головой, пытаясь удостовериться, что этой встречи никто не увидит. От этого осознания Хало отступает ещё на шаг — наложникам не позволено находиться наедине с теми, кто, помимо хозяина, может их возжелать. Дитриха, как королевского брата, это не касалось. Бэтти мнил, что его это не касается тоже. И хоть Антье на всё закрывала глаза, — она их даже не открывала, — юноша ни разу не заговаривал с мужчинами, служащими при дворе, разве только, один раз, у дверей в покои его величества, но то был не разговор — только быстрый обман, чтобы его пропустили внутрь. Сейчас же у него спрашивают, в порядке ли он, и Хало невольно задумывается над ответом, после чего быстро понимает, откуда взялся такой вопрос — после разговора с его высочеством он всё ещё мелко дрожит. Вероятно, он шёл слишком быстро. И он совершенно точно не следил за лицом. Воин напротив, не дождавшись и звука, продолжает. Голос у него грубый, произношение тоже, но он старается говорить мягко и ровно, как обычно говорят с иноземцами и с детьми. — Моё имя Халед, я стражник его величества. — Звучит так, будто он и впрямь полагает, что от испуга юноша мог и доспеха на нём не заметить, — Сегодня держу караул здесь, но я уже видел тебя раньше, в другом коридоре. Ты тогда был в слезах, теперь вот дрожишь весь. Кто тебя обижает? Ты мне только скажи, я… Хало хмурится, стискивая в пальцах бусины, точно чётки, чеканит: — Ты не должен со мной говорить. Это запрещено. И делает решительный шаг в сторону и вперёд, намереваясь попросту обойти наглеца, но тот, хоть и выглядит, как скала, ею не является, а потому быстро разворачивается, чтобы придержать наложника за плечо. — Постой, скажи хоть, как тебя зовут. Жест выходит достаточно бережным, не смотря на перчатки доспеха, он прикасается едва-едва, железо даже не успевает обдать холодом кожу, но Хало тут же шарахается прочь, отталкивая чужую руку. — Не прикасайся ко мне! Бусы, покоящиеся у него в ладони, ударяются о железо, и нитка, зацепившись за край перчатки, разрывается. Бусины летят на пол и катятся по нему в разные стороны, подскакивая на каменных плитках. Юноша тут же, будто позабыв о чужом присутствии, бросается собирать, и Халед за ним, на деле мало чем помогая — гладкие камушки не даются в скрытые таким же гладким железом руки. Хало бормочет какие-то недовольства так тихо, что не расслышать, роняет собранное трижды, словно сама судьба хочет, чтобы он оставил их валяться, как упали, но в итоге поднимается, держа в ладонях и бусины, и даже нитку. Халед тогда наконец собирается с мыслями, перестаёт без конца оборачиваться. Из-за угла, конечно, не слышно смеха, но он буквально уверен, что стоящий там приятель беззвучно хохочет с того, во что вылилась довольно хитро спланированная встреча. — Извини. Погоди, я дам тебе… Воин начинает оглядывать себя, но Хало даже не смотрит — он знать не хочет, что ему сейчас предложат. — Ничего не нужно. Видно, решив, что после этого продолжать разговор никто не осмелится, наложник снова отшагивает назад, но Халед уже протягивает ему небольшой мешочек, вынутый из-под пояса, быстро расправляет его и чуть растягивает края. — Сложи их сюда. Иначе ведь снова рассыпятся. — Воин уверен, что бусины слишком крупные, что их слишком много для чужих изящных ладоней. Хало, помедлив, всё же подходит ближе и делает это, ни одной на пол не уронив, осторожно перенимает мешочек из чужих рук, нарочно избегая прикосновения, а затем бросается вперёд почти бегом. Ни имени, ни благодарности, ни взгляда на второго стража, что только отступил в сторону, пропуская, и несдержанно усмехнулся. Халед остаётся стоять посреди коридора, слышит шаги приятеля за спиной и думает, что забыл сказать, что видел наложника не раз, а целых три — на коронации ещё и на Бельтайне у костров. Последнее Хало вспоминает самостоятельно, как только закрывает за своей спиной дверь гарема. Тогда он тоже видел этого человека, видел, как тот бесстыдно, совсем как сегодня, разглядывал его в свете огней. Пристраивая мешочек с бусинами к ошейнику, вглубь шкафа, между тканей, юноша думает, как хорошо, что он не назвал своего имени, — этот стражник не сможет теперь никого спросить о нём, а подробно описывать внешность одного из наложников постесняется, — думает, что и чужого имени с перепугу не расслышал. Только понял, что их имена на одну букву. *** Бэтти всё это кажется таким же допросом, как в прошлый раз. Они снова в покоях его величества, у него снова что-то болит, — только теперь не лицо от пощёчин, а попросту голова, — он снова сидит на постели, снизу-вверх глядя на короля, как на своего дознавателя. Вот только стену у входа подпирает теперь не капитан с мечом, а Птица, и говорить он сегодня станет в первую очередь не по приказу, а ради своего же блага, надеясь на помощь. На этот раз это ему здесь более всех надо, а потому, собравшись с мыслями, чародей произносит, и видно, заметно, какими странными, какими неестественными кажутся ему эти слова, словно если он и говорил ранее что-то подобное, то лишь пару раз в жизни: — Я захотел колдовать. Совсем как в сказках, заключил сделку с демоном и заплатил ему. А сперва нашёл место, где можно было бы спрятаться. Демон, явившийся на зов, алая тень с руками, увенчанными когтями и золотом, доходчиво объяснил: никто, совершенно никто не должен этого видеть. Говорил, превращение может затянуться на несколько часов, даже на день, и если хоть кто-нибудь помешает — всё остановится в тот же миг, и начать заново будет уже нельзя. Да и не сможет никто начать заново — застав его за таким занятием, увидевший это человек подымет такой шум, что некогда будет пробовать снова. Незачем. Да и, возможно, некому. Решивших ступить на такой путь не жаловали нигде. Выбранным местом стала заброшенная хижина посреди леса. Была осень, поздняя, прохладная. Туда ходили, конечно, люди, но чтобы в такую погоду, через лес — вряд ли. Разве только деревенские дети от скуки могли пойти, не испугавшись ни холода, ни долгой дороги. Бэтти ставил на то, что их, не дав и приблизиться, отпугнут звуки, раздающиеся из хижины, — он просто уверен был, что станет кричать, — а прежде, чем дети успеют позвать на помощь, если им вообще станут верить, всё завершится. Алая тень покачал головой, выслушав столь сомнительный план, и бросил: «Твоё дело». Демоны приходили устроить процесс, но вот уж никак не помогать с ним. — Душой? — Южанка видит, каким усталым выглядит маг, не смотря на длительный отдых, а потому старается помочь, ускорить дело вопросом. Бэтти вскидывает брови, словно вдруг задумался о чём-то другом, что-то упустил и теперь совершенно не понимает, при чём тут душа и о чём вообще они говорили. Антье переспрашивает: — Ты душой ему заплатил? Он медлит ещё, так, словно что-то непрерывно шепчет ему на ухо, мешая и слышать, и соображать, а затем, наконец возражает с усмешкой: — Демонам не нужны наши души, у них и свои есть. Они их… не едят, это глупости. Экхард, всё это время стоящий у него над душой, — над той самой душой, которую, как выяснилось, не съел и не съест никакой демон, — оборачивается и взглядом просит Птицу молчать, не сбивать колдуна с мыслей, что и так едва клеятся. Затем кивает, мол, не отвлекайся и продолжай: — В общем? Он торопит рассказ, но при том выглядит отстранённым — ничего, кроме холода, в глазах. Бэтти думается, ну что за нетерпение, и он выражает эту мысль, начиная ответ с той фразы, из которой состоял вопрос. — В общем, все проклятые платят одним и тем же… своим именем. Понимаете теперь, почему я отказался его вам назвать? Мне просто нечего было называть, милорд. Алая тень сказал, имя вшито в самую глубь, вплавлено в саму суть человека, в его душу, даже в тело. Он сказал, выдирать его будет больно. Но Бэтти, — тогда его, разумеется, звали иначе, — и представить не мог, что настолько. Демон предлагал лишить его голоса на это время, но он отказался, испугавшись, что в случае чего и к нему, к своему демону, обратиться не сможет. Затем пожалел — от собственных криков закладывало уши. — Почему же не объяснил сразу? — судя по голосу, его величество видит в этом если уж не подвох, то очередную капризную змеиную блажь. Чародей отмахивается от его подозрений несвязным жестом, может показаться, его совершенно не слушаются руки: — Потому что это долго и скучно, а выдумывать имя всё равно пришлось бы вам. Так положено. Мы платим именем и прошлым. Проклятые, как известно, не бессмертны, но вечно молоды, а такому нельзя оставаться, где изначально был. Он говорит неразборчиво, забывая, что присутствующие здесь впервые всё это слышат. А потому Птица спешит вклинить: — Я ничего не поняла. Как это вообще работает? На этот раз король в её сторону не смотрит, видно, он и сам понял не всё. — Проклятый забывает всех, кого любил, а они — его. Это условие. Так им самим не приходится мучиться от разлуки, нельзя ведь скучать по тем, кого и не помнишь. Наложнику кажется, это до смешного похоже на урок, на попытку втолковать что-то детям, и он почему-то говорит, будто не о себе, говорит «они». «Они» — проклятые. Будто он не один из них. Экхард тут же оживляется: — Зачем это условие? Зачем отказываться от всего? И Бэтти страшно не нравится его тон, ему всё кажется, король пытается уличить его во лжи. — Магии находится место там, где раньше было имя и прошлое. — Он произносит это и вдруг снова замолкает, будто кто-то прервал его речь, хотя все в покоях в этот миг молчали. Демон устроился в самом углу, чтобы смотреть, как проклятый, — наполовину пока что проклятый, — отползает спиной вперед, как забивается в угол, словно пытаясь убежать. Но разве можно убежать от того, что внутри тебя? От того, что стремится там поселиться, вплетаясь в вены, втискиваясь изнутри, словно намереваясь стать тонким стержнем посередине каждой, не смешаться с кровью, а только позволить крови обтекать себя. Ему больно. Больно так, как не было, — да и не будет, — уже никогда, кровь из носа затекает в рот, ручейком скатывается по шее, кровь застилает глаза, цепляется за ресницы, смешивается со слезами и всё льётся, льётся, льётся. Если имя уходило, словно ему вырывали сердце, то магия приходит, словно тысячи иголок стремятся оказаться там, где это сердце было, и заменить его. Боль сходится между ключицами, она так похожа на пожар. Когда она затихает, ненадолго, лишь чтобы спустя секунду вспыхнуть ещё сильнее, он смотрит по сторонам и видит, что алой тени рядом уже нет. Видимо, он оставил его, уставший слушать человеческие вопли, или просто скрылся от взгляда, боясь ненароком отвлечь, стать тем, у кого вдруг попросят пощады и прекращения. Этого делать нельзя. Нельзя даже мысленно расхотеть по середине, пожелать ненароком, чтобы всё это кончилось, ведь тогда всё это и впрямь кончится, магия ускользнёт, не войдя до конца, вернётся к своему хозяину, а неудавшегося колдуна оставит седым и изломанным, но совершенно бессильным. А потому всё, что ему остаётся — так это кричать, не смея отвлекаться от ощущений, чтобы чары вдруг не приняли это за отказ. Извиваясь от боли, находить в себе силы желать, чтобы она не прекращалась — чем не испытание? Голос покидает его задолго до конца. Чародей продолжает: — Понимаете ли, нельзя, не положено человеку, родившемуся без дара, вдруг его обретать и оставаться на своём месте. Судьба не так для него всё решила, а он против неё пошёл, взяв то, что ему изначально не принадлежало. Он ей все планы перепортит, оставшись. И снова это «он» вместо «я», как было «они» вместо, хотя бы, «мы». Король усмехается этому: — Что ж, допустим, ты забыл, и тебя забыли. А дальше? А дальше он приходит в себя. Обессиленный, едва себя самого помнящий. Так странно осознавать, что ничего не мешает дышать, и единственное, что болит теперь — это разодранное криками горло. Он поднимается на ноги и даже это у него бы не вышло, если бы тень, вдруг возникший рядом, не подхватил под локоть. — Я был уверен, ты этого не переживёшь. Колдун, — наверняка теперь колдун, раз всё-таки жив, — только кривит губы в подобии улыбки и тянется к зеркалу, нарочно оставленному на краю стола. Смотрит на себя и не узнаёт, долго смотрит, словно стараясь представить, как это будет выглядеть, когда он отмоет с лица всю кровь. Затем, подумав, говорит, больше шепчет сорванным голосом: — Знаешь, а в этом что-то есть… И впредь так будет говорить каждый, у кого спросят, что он нашёл в острой со всех сторон фигуре, таком же остром лице и седых не по возрасту волосах. Зеркало выскальзывает из пальцев и разлетается на осколки. — К несчастью… У него подкашиваются ноги, и тень больше не помогает стоять, опуская-роняя на пол с осколками рядом. — Если так, ему стоило биться до. — А дальше новая жизнь, точнее, много новых жизней. Проклятым нельзя нигде задерживаться, слышали о таком? Антье резво кивает. Пожалуй, нигде, кроме Юга, о проклятых не водилось столько сказок. Только на Юге их клеймили, надеясь узором в виде сплетённых змей, перекрыть какой невозможно ни руками, ни магией, предупредить каждого, кто встретится на пути такому колдуну, с кем он имеет дело. Проклятых сторонились не из-за сил, часто неспособных даже удивить, не говоря уже об опасности — их считали безумцами. Какой человек, находясь в своём уме променяет своё имя и свою жизнь на вечные странствия? Южане уверены были, что если такому поступку и найдётся достойное объяснение, решившийся на проклятие непременно утратит разум, обращаясь. От страха, от боли, от самой ли магии — в этом мнения расходились. А ещё южане уверены были, и с горечью, — или с мрачной гордостью? — признавали это, что первый на свете проклятый, кем бы он ни был, был с их берегов. — Говорят, они рушат всё, к чему прикасаются. И тогда уходят на поиски другого места. Бэтти косо улыбается её словам, ему кажется, он слышит запах дыма и видит огонь, но стоит только моргнуть, и всё это исчезает. — Вы воспринимаете это слишком буквально. Все так воспринимают. Если не знать, о чём речь, можно подумать, будто мы всем без разбору вредим. — Только во фразе защиты у него вдруг прорезается это «мы», на что сам чародей не обращает никакого внимания, — Но речь о другом. Мы одним своим существованием рушим планы Судьбы, а потому нам нигде нельзя оставаться надолго. Мы её пряжу всё равно регулярно задеваем, но рвать нельзя, иначе этому миру придётся несладко. — Твой демон за этим следит? — Птица наконец выглядит, как и подобает южанке в подобном разговоре, осведомлённой. Ей говорили когда-то, что существо, явившееся на зов, остаётся с проклятым навсегда, что силы, чтобы влить их в будущего мага, оно берёт из себя. А у демонов они безграничны. Наложник, не в силах больше держать спину прямо, опирается плечом о изголовье кровати. — О, нет… Судьба не стала бы так озадачивать других. То, что со мной случилось, и есть её контроль. Видите ли, проклятие, пусть оно и прижилось, чужое. Чужие чары, посторонние телу, душе. И они дают знать о себе периодически, как старая рана. Но в каждом месте, где нам позволено быть, есть человек, который эту боль снимет. Пока он рядом, всё хорошо. Если же вдруг нет… Эти люди — лекарство. С помощью них Судьба ведёт нас по жизни слегка… в обход. Понимаете? Ей выгодно наше взаимодействие с этими людьми, она так поддерживает свои планы. А как только она хочет увести нас дальше, лекарство перестаёт действовать. Это и произошло. Моим лекарством был Даршан, тот торговец, очень, очень долго. Я понял, что всё кончилось, когда оставался в порядке без него в первые дни здесь. А затем на Бельтайне увиделся с ним и убедился. Эта дверца закрылась, всё, его присутствие больше мне не поможет. Я понял, что мой новый человек во дворце. Он поднимает на Экхарда смеющиеся глаза, и если этот взгляд не похож сейчас на смущение, то его вовсе нет. Кажется, не будь Бэтти сейчас болезненно бледен, ещё больше обычного, его щёки непременно взялись бы румянцем. — В общем, милорд, я был уверен, что этот человек — вы. Но вы здесь, а мне не легче. Мне вообще не должно было стать плохо, если бы это были вы, мы очень часто бывали…рядом. Я делаю что-то не так… Чародей устало подпирает лоб ладонью, словно пытаясь заодно и лицо спрятать от чужих внимательных глаз. Экхард наконец присаживается рядом: — Идеи есть? — Никаких. — А твой… демон. Он знает? — Его величество повторяет формулировку за Птицей, что вдруг, подозрительно замолчав, даже отводит взгляд. Ей думается, ей неплохо бы выйти за дверь, а Бэтти — прилечь головой королю на колени. Но колдун не шевелится, не отнимает руки от лица, так и говорит в ладонь: — Он всё знает. Но за ответ придётся заплатить, а мне нечем. Он планировал, что я сбегу, как только узнаю о приближающейся войне, что окажусь в другом месте из двух мне предложенных, кажется, у него были на меня какие-то планы, но я остался. И пока я здесь, ему нечего от меня хотеть. Это сложно. С ним вообще… сложно. Экхард понимающе кивает, но кажется, будто он думает о чём-то своём, и не с услышанным, а со своими мыслями соглашается. Затем спрашивает, тоном не терпящим отлагательств: — Сколько проклятый может провести без лекарства? Наложник удивлённо вскидывается, словно такого вопроса не ожидал: — Сколько угодно, на самом деле, у всех своя грань. Это не смертельно, просто будет очень плохо… очень. Это только начало сейчас. Вы что же, решили мне помогать? Уж тут Птица и впрямь выскальзывает за дверь, быстро поклонившись, хотя никто и не смотрит на её поклон. *** Вихрем влетев в покои гарема, захлопнув за собой двери первой попавшейся пустующей комнаты Антье останавливается, обводит пустоту вокруг себя внимательным, грозным взглядом и трижды жалеет, что двери здесь не запираются на замок. Она делает шаг вперёд, ещё шаг, останавливается снова и, всё так же строго глядя прямо перед собой, говорит, громко и наигранно гневно: — Явись немедленно! Ты не видишь, как ему плохо? — Кончики пальцев касаются её собственных ладоней. Ей кажется, сжать кулаки было бы слишком, слишком глупо, слишком по-детски, но так хочется. Кажется, это движение пальцами придаёт голосу силы, придаёт уверенности в том, что она и впрямь кого-то зовёт, а не просто командует в пустоту комнаты, даже не повышая голос до крика. Мгновение, два, три. Тишина. Ничего вокруг, кроме, пожалуй, странного предчувствия, не позволяющего сдвинуться с места. Спроси её, и Антье не смогла бы объяснить, что именно намекает, что ждать не бесполезно, что не нужно оборачиваться, уходить, звать ещё раз или смеяться с собственной идеи, пришедшей в голову ещё в покоях короля. Она слышала где-то, что вызвать демона, находящегося поблизости, на разговор — проще простого. Достаточно хорошо знать, кого и зачем зовёшь. Достаточно быть уверенной, что он рядом и сможет услышать. В последнем она не сомневалась — Бэтти во время своего сбивчивого рассказа крутился по сторонам, будто бы его без конца что-то отвлекало. Что-то, нарочно не показывающее себя до конца, иначе, — в этом Птица не сомневалась, — колдун не искал бы взглядом, убедился бы, что его демон точно здесь, и спокойно продолжил бы говорить. Проклятым не привыкать к нечеловеческому присутствию рядом, ведь так? Проходит ещё три мгновения, и вот наконец она, почти успевшая заскучать, чувствует что-то — дыхание над своим ухом. И невольно напрягается всем телом. Напрягается не так, как от страха, а как женщина, готовая развернуться и за такие жесты ответить пощечиной хоть человеку, хоть призраку, хоть самому чёрту. Воздух играет с её волосами, едва ощутимо перебирает пряди, совсем как в ночь Бельтайна. Совсем так, как обыкновенный воздух делать не должен. Южанка смотрит вперёд, видит часть своего расплывчатого отражения в небольшом зеркале, пристроенном на столе, и ничего, совершенно ничего у себя за спиной. Но ей не мерещится, совершенно точно не мерещится — кончики её собственных волос щекочут шею. А затем, словно в доказательство, она слышит голос. Приятный, вкрадчивый, совершенно точно мужской. И кажется, что дыхание с этим голосом совершенно никак не связано, оно не попадает в слова, оно просто есть, само по себе, не холодное и не тёплое — лёгкий ветерок, едва-едва походящий на прикосновение руки. Голос тем временем говорит, негромко, разборчиво, без смеха, без вздохов, без других демонических помех, которыми эти существа в сказках так любили украшать свою речь: — Он лишь платит свою цену. Проклятые живут так, не нужно его жалеть. От человека к человеку, от вещи к вещи, от боли к боли. Это плата. Он ведь рассказал тебе всё. Так особо недовольный жизнью лекарь заявляет: «Сам полез на забор, сам с него и упал, чего уж теперь хотеть». Антье почти улыбается, не то своему сравнению, не то самой фразе, сочтя её за справедливую, а затем вдруг разворачивается рывком, готовая увидеть пустоту, желающая просто отделаться от этого ветерка, но видит его, и с перепугу они сталкиваются лбами. Она отшатывается, широко раскрытыми глазами таращась прямо перед собой, даже приоткрывает рот во вздохе, а он только прикладывает ладонь ко лбу, словно с трудом осознавая себя осязаемым, словно это вышло случайно. У него длинные пальцы, унизанные перстнями, от которых цепочки тянутся по тыльной стороне ладони к браслетам, под рукава. У него глаза золотые, как эти цепочки, и он щурит их, словно кот. Он выглядит несколько дико, несколько взъерошено — волосы по плечам, как и подобает демонам, красные, как-то присобраны сзади, но несколько непослушных прядей выбивается у висков. Антье смотрит на него, словно завороженная. Она думает, таким он и должен был ей показаться. Как из легенды, которых южане знали десятки. Красноволосый, в золоте весь, — хотя настоящее, нет, человеческое ли это золото? — по когтю на каждом пальце, и лицо в отметинах — ни то ожоги, ни то странно зажившие раны, и золотистая краска вокруг создаёт из них узор. Демон, помедлив, отнимает ладонь от лица, отводит руку. Птица не хочет опускать глаз, — так ведь может показаться, что она испугалась, — но завороженно следит за цепочками. А он тут же убирает руки за спину, недовольно кривит губы, почти белые снаружи и слишком красные, точно окровавленные изнутри. — Что такое, принцесса, передумала ругаться? — Он и впрямь звучит, точно сварливый лекарь или, быть может, учитель, — Мне снова обернуться голосом, чтобы ты продолжила свою мысль? — Нет! Стой! — Звучит, пожалуй, слишком громко, южанка даже чуть протягивает руку вперёд, будто собираясь удержать его от исчезновения, а спустя секунду, устыдившись своего пыла, прибавляет, куда спокойней и тише. — И я больше не принцесса. Тень, почти отшатнувшийся от её жеста, вскидывает алые брови, мол, нет? Словно он действительно удивлён одной из двух фраз или сразу обеими. — Ничего приятного — говорить в пустоту. Ты же меня видишь. — Она шумно вздыхает, словно пытаясь свыкнуться с мыслью, что только что к ней по первому крику явился демон, а миг назад она попросила его не исчезать, и затем возвращается к теме, говорит с перебором отчётливо, как ребёнку, как животному, словно решив, что он может не до конца понимать человеческую речь или её речь в частности, — Скажи мне, кто этот человек, который нужен ему. Демон снисходительно усмехается, скорее, её попытке звучать разборчиво, чем тому факту, что она ему будто приказывает: — Это исключено. Ему нечем платить. И об этом он тоже тебе говорил. Птица замирает, глядя на него в упор. Так и хочется воскликнуть: «Ну что ж ты тогда тут стоишь, раз исключено? Никак, всё же ждёшь чего-то! А раз ждёшь, так и предложил бы уже сам!», но вместо этого она растерянно произносит на выдохе и с невольной улыбкой: — И что же мне делать? И тем самым передаёт очередь говорить ему. Тень предлагает, пожав плечами в какой-то кошачьей манере: — Оставь его? Бесполезная, на самом деле, фраза, сказанная только, чтобы вновь передать слово девушке. Антье качает головой, мол, да ты посмотри на него, думает с мгновение: — А мне есть чем? — Станешь платить за него? Он не выказывает удивления, словно к этому всё и вёл, только уточняет, как обыкновенный торговец: «Станете брать?». Какими бы обманщиками демонов не называли, а в каждой сказке говорилось, что они переспрашивают едва ли не трижды, прежде чем заключить соглашение. Какой уж тут обман? Птица и сама надеялась на что-то подобное ещё на пути сюда, вот только никак не думала, что ей придётся самой это предлагать. В сказках демоны сыпали предложениями, только успевай слушать. Этот же будто все силы прикладывает к тому, чтобы остаться не при делах. Южанка, для вида подумав, кивает: — Да, стану. А чем? Тень плавно разводит руками, и впрямь, совсем как торговец. — Я попрошу тебя об услуге, когда-нибудь. — И вновь прячет руки за спиной, не дав наглядеться на когти и кольца. — Когда-нибудь? — Переспрашивает Антье только чтобы передразнить чужой тон. — Это брат короля — тот человек. — Раздаётся прежде, чем она успеет продолжить, хотя она и не собиралась продолжать, — Он привёл его сюда, он всё это начал. Передай… Бэтти, что стыдно до такого не додуматься. И не бойся, оплата не будет большой, я всего лишь сэкономил вам неделю. Витражи, — Птица уже давно к ним привыкла, — разбрасывают по комнате цветные пятна, игнорируя только фигуру в красном, будто её здесь нет. — Боги, у нас бы ушла на это неделя? — Она спрашивает это, невольно улыбаясь, а сама думает, и впрямь, стыдно было не догадаться, думает, как теперь сообщить это его величеству и самому Дитриху заодно, и в этой задумчивости повторяет ещё раз — Целая неделя… Как же так? Демон, однако, видит в этом прямой вопрос и объясняет, лениво, явно нехотя: — Обычно, не смотря на то, кто лекарство, между ними есть… притяжение. Они нравятся друг другу, даже если на это нет особых причин. — А эта ситуация — необычная? — Антье неосознанно приближается, словно не желая оканчивать разговор, ей всё кажется, она чего-то недосмотрела, не насмотрелась вдоволь. А он, напротив, отступает чуть назад и вбок, видно, примеряясь к тому, чтобы исчезнуть, отвечает коротко и уклончиво: — В меру необычная. Южанка понимающе кивает, мол, ну разумеется, так и стал он всё в подробностях ей рассказывать, у демонов ведь точно других дел нет. Хотя, быть может, и нет, раз он по первому зову вот так явился? Она стоит и смотрит, вперёд и немного сквозь, задумчиво и, возможно, неприлично-пристально. Тень тогда, остановившись в своём отступлении, замечает, больше предлагает: — У тебя такой внимательный взгляд. Скажешь что-то? — Ты совсем как в сказках, что мне рассказывали в детстве. — Антье сперва говорит, только затем думает. Как, должно быть, наивно это прозвучало! Но демон только легко улыбается — у него во рту, похоже, и впрямь кровь. — Южане всегда так рады, когда оказываются правы… Я бы на вашем месте уже давно устал радоваться. — Что же это, как не намёк на то, что южане уж слишком часто оказываются правы? Птица остаётся в комнате одна и не может сдержать улыбки, а потом вдруг словно отмирает: — Постой! Как тебя зовут? Но в ответ тишина. Что ж, она непременно спросит это у Бэтти. А ещё, кажется, она, впечатлённая лицом и руками, совсем не успела разглядеть его одежд. *** — В голове не укладывается? — Немного. Бэтти смотрит в потолок, сложив ноги поверх ног его величества, гладит бисер на собственных рукавах, смотрит на небо за окном, за подрагивающей от ветра занавеской и думает: похоже. Вышивка на его одеждах так похожа на звёзды. Чуть в стороне у стены покачивается от сквозняка свечка в подставке, одна цепь держит её навису, а множество цепочек потоньше, унизанные цветными камушками, украшениями тянутся вниз, и каждая из них заканчивается кисточкой из ниток. Кто-то из особо назойливых слуг обозвал это оберегом и пристроил на стене, убеждая, что он поможет всем присутствующим от всего и сразу, и полупрозрачному от слабости наложнику в том числе. Экхард поленился протестовать, а чародей, увидев это, заверил в отсутствии любых магических свойств, но попросил вещицу себе. Завтра. В эту же ночь ему предложили так и остаться в королевских покоях, словно в его величестве проснулось наконец что-то человеческое. — Совсем недавно вы не верили, что я проклятый, а теперь стараетесь понять всё, что я здесь наговорил. Забавные у Неё планы на нас, не так ли? — После всех этих подробностей он будто бы стал говорить свободнее, привычно для себя называя судьбу, как простую женщину, «она». — Я не верил, потому что думал, настоящий маг не позволил бы и прикоснуться к себе без желания. Бэтти опасливо щурится, не прекращая разглядывать узоры на ткани, — он видит в словах подвох, но вместо того, чтобы дёшево солгать об этом самом желании, пожимает плечами: — Маги бывают разные. — Он опускает руку, до того поднятую к верху, поворачивается набок, — Рассказать? Для полноты картины. Король поворачивается тоже: — Ну попробуй. И тогда Бэтти находит в себе силы весьма резво сесть, на что Экхард, отметив про себя, как быстро иссякла вся его слабость, реагирует только лёгкой усмешкой. Он знал о магах совсем немного. Знал, что при дворе его отца когда-то был один, из одежды носивший только синее, под цвет розы на Западном гербе. Сам Экхард тогда был совсем ещё ребёнком и ему, а уж Дитриху, как младшему, и подавно, запрещалось приближаться не то что к самому магу, но и к коридору, где находились его комнаты. Не смотря на детское любопытство, ни один из братьев не нарушил запрет. Маг им попросту не нравился, он выглядел холодным, неприятно походил на строго учителя, но так же на женщину, и всегда при виде королевских детей отводил взгляд. Затем он исчез, — они с опозданием заметили его отсутствие, — а когда один из братьев набрался смелости спросить у отца, что же случилось, услышал в ответ, что «он оказался таким же, как все чародеи — лгуном и предателем». Суть предательства выяснить так и не удалось, но впредь о нём не говорили. На Западе недолюбливали чародеев, как должно недолюбливать всех, кто без причины знает и может то, что ты видишь только во сне. О проклятых же просто молчали, словно их вовсе нет. Бэтти откидывается на подушку, смотрит с такой лёгкостью, словно собирается рассказывать сказку: — Есть маги-бойцы, их колдовство — часто просто сгусток энергии или огня. Тут зависит не столько от умений, сколько от силы. Кто-то способен сразить воина, кто-то — сотню воинов, кто-то — армию. А кто-то в силах взорвать город. Есть такие, как я — чтецы. Мы видим то, что есть, что было. Провидцы, тяжкий дар, видят то, что будет. Из-за моего проклятия, увы, я что-то среднее. Я сказал «знать хочу», и не уточнил, что именно — прошлое, настоящее, будущее. В итоге, вижу всего понемногу. Но с будущим, право, сложнее. Так о чем я.? Есть творцы, они обычно создают. Их слушают вещи, стены, растения, иногда звери. Такие умения, верно, бывают полезны и в бою, но их дело — создавать. А что создавать — их выбор. Есть некроманты. Да, не смотрите так. Они говорят с мёртвыми, поднимают мёртвых, воскрешают иногда. Такое себе дело. Впрочем, некоторым нравится. Есть целители. А есть кукловоды. — Они куклами управляют? В голосе короля нет недоверия, но колдуну оно без конца мерещится, он уточняет: — Их куклы — люди. Зачем побеждать армию, когда можно каждого в ней подчинить себе одним взглядом? Право, страшнее них никого нет. — Ты встречал когда-то такого? — Нет, и ни за что не хотел бы. Они недолго молчат, по очереди поглядывая то в окно, то на потолок. Экхард тянется рукой, чтобы стянуть ленту с собственных волос. — Ты свой дар выбрал сам, верно? Почему не взял что-то посильнее? Бэтти тут же забирает ленту из его пальцев, — разумеется, она синяя, какая же ещё, — отводит взгляд в сторону, и произносит со странным выражением, явно пародируя ранее услышанное: — «Не вынес бы иного дара». Мой демон так сказал. Сказал, если не сдохну, принимая этот — уже чудо. И усмехается, морщит нос. Кажется, он на «своего демона» за это обижен. — От чего это зависит? Чародей терзает ленту пальцами в такт каждому слову: — От силы тела… и духа. Экхард задумчиво кивает. Не часто людям достаёт храбрости говорить о силе своего духа, как о силе тела, признаваясь в возможной или даже очевидной слабости. Но, видно, у проклятых на это иные взгляды, всё же, от предельной честности с самим собой здесь зависит жизнь. Лента отправляется в полёт до края кровати, её чуть задевает сквозняком. — Собственно, как вы могли догадаться, я не умер. Но и дар мой работает… с перебоями. Я говорил уже, что вижу только то, что мне хотят показать, не могу ничего выбрать. К примеру, когда я читал со шрама… — В пылу рассказа наложника снова тянет вскочить и поправить подушку, но он осекается на пол движения, осознав, о чём заговорил, — Простите. Его величество только ведёт бровью: — Нет, продолжай. Так было уже десяток раз — сперва продолжай, а затем не смей. Потому Бэтти и медлит, изучает своего короля взглядом, пытаясь понять, не станется ли сейчас так же, а затем всё же говорит, нарочито медленно, будто чтобы успеть остановиться в любой момент: — К примеру, как только ваш учитель ушёл, я ничего не слышал. Ни слова, ни крика. Только видел, и то обрывками, словно смотрел на вас обоих… Не знаю… с ветки дерева, свисая с неё вниз головой. Он строит забавное лицо, мол, вот так вот, и, дождавшись от короля улыбки, вновь ложится и закрывает глаза. Лента соскальзывает на пол. Экхард смотрит на неё, беззлобно хмурясь, словно понимает вдруг что-то важное, а затем тоже ложится, позволяя колдуну обнимать себя во сне. Птицу, появившуюся у дверей, отправляют назад, не позволив даже постучать, говорят, приказ короля, госпожа, простите, но она и не рвётся. Ей есть, с кем поговорить прежде, чем идти сюда. Ей даже кажется, так будет правильнее. А Бэтти всю ночь снится пожар в старой хижине, расплавивший осколки разбитого зеркала, захвативший за собой добрую часть леса.