Яд из серебра

Наутро, рассказав его величеству обо всём, Птица кажется невероятно довольной как совершённым, так и самой собой. А, говоря, сдерживает улыбку. Экхард, всё выслушав, только качает головой, мол, поистине, никто кроме южанки не додумался бы до такого — встать посреди комнаты и приказывать в пустоту. Ни к кому, кроме южанки, тень не явился бы. Бэтти, сидя в чужой постели, обнимая свои колени, медленно просыпается, молча всё осознаёт, запутывает волосы в кривую косу, а как они с госпожой остаются вдвоём, вздыхает, позабыв о церемониях: — Ты безумна. И в этом слышится восхищение. Затем говорит, что продержался бы неделю, что такое бывало, что они уж как-нибудь додумались бы сами, без Его помощи. Говорит, этот демон занимается такими непотребствами, что небольшая услуга, мелочь, о которой он попросит, должна вызывать больше тревоги, чем если бы он сразу потребовал пол королевства и Птицино сердце. У Антье в глазах отражается раннее солнце, и оттого они кажутся демонически-золотыми, словно алая тень при вчерашнем разговоре отдал ей свои. От этого вида у чародея мурашки бегут по коже. Девушка приподнимает бровь, — так его демон не делает, не умеет, — и непонятливо усмехается: — Моё сердце? — Не в том смысле, госпожа. — Колдун ведёт головой и, высунув руку из-под покрывал, изображает нею, будто сжимает в пальцах настоящее, кровоточащее сердце. Птица только фыркает, мол, не надо меня пугать, сам говорил, они не едят души, так зачем ему моё сердце. И тут же вспоминает, что хотела узнать: — А как его имя? Впервые за всё время Бэтти и ей, и себе справедливо кажется старше. Его взгляд, усталый, больной, спрашивает: «Девочка, зачем?» Но имя он называет: — Квинза, госпожа. А затем оглядывается по сторонам, проверяя, не отзовётся ли на него кто-нибудь. *** Экхард обещает решить всё до вечера — придумать, под каким предлогом приставить чародея к Дитриху, чтобы польза была всем, и немедленно отправляется узнать настроения брата на этот счёт. Антье же, желая отвлечь гарем от лишних разговоров, велит всем немедленно собираться, даже Бэтти, едва ли готовому сейчас подниматься с постели. И зачем-то ещё за травницей посылает. Подгоняя мага, недовольного необходимостью куда-то идти, Птица рассказывает, что по её приказу дворцовый сад уже неделю как приводят в порядок — запоздало, конечно, но уж как получается. За войной, коронацией и Бельтайном его совсем забросили, и теперь спешно разгребают, что не успели. Она говорит, что до сада быстрей добираться на лодке, переплыв крохотный залив, а Бэтти точно нужно на свежий воздух, и это поможет лучше любого человека-лекарства, говорит, Изао и Торну тоже срочно нужна прогулка, пока они своей энергией не разнесли дворец, говорит, травнице будет интересно взглянуть на то, что растёт в саду, а Хало… Хало станет водить колдуна под руку, если это понадобится. А в саду они будто бы невзначай расходятся парами — места много, нет причины ходить строем. Антье поглядывает на свою спутницу и думает, как прекрасно что лето идёт, и его жара вынуждает Эрсель носить такие открытые платья: изящное кружево, прошитое золотой нитью, обрамляет глубокий вырез, выглядит слишком богато для травницы с окраин, слишком старомодно для её юности и, пожалуй, слишком чуждо для этого платья в целом. Это кружево, вероятно, срезали с одежд понарядней или купили уже срезанным, свернутым в моток, точно ленту. Эрсель как-то говорила, что, сколько помнит себя, живёт с бабушкой, так что подобные изощрения не кажутся странными. Птица лишь не может решить для себя: это бабушка так хотела принарядить внучку, или Эрсель сама отчаянно хотела принарядиться, изобретая для этого способы в меру возможностей. Глубина выреза, впрочем, отвечала на этот вопрос. Разглядывая его, — вырез, кружево, — Антье в который раз не находит там того кулона из листка, запечатанного в смоле, что так привлёк её при их первой, — первой настоящей, — встрече. Лекарка отчего-то забросила его носить сразу после приезда бабушки. Травничий атрибут был, видимо, вовсе не талисманом, каким казался, а только удачным дополнением к образу, к клятве, к должности во дворце. С получением последней надобность в нём отпала. Птица при ходьбе складывает на груди руки — жест вечно недовольной госпожи, жест сбежавшей принцессы, невольно обнимающей себя, или просто пальцы, по привычке ищущие южную накидку на плечах и не находящие. Одежды, предложенные ей здесь, в равной степени соответствовали, как принцессе, так и госпоже. Но вот уж никак не южанке. Она прежде редко носила настолько яркое — огненные цвета считались на Юге сильными, дикими, как сама магия, благородными, как изнанка королевского плаща. Их не носили в большом количестве ни юные девушки, ни, уж тем более, бастардки. Здесь же, без остановки твердя, как ей идёт, слуги раз за разом подбирали что-нибудь если не красное, то оранжевое. А она не отказывалась, только шутила у себя в голове, что тень её в этом, небось, за свою принял. Непривыкшая открывать плечи и руки, — а здешняя мода и здешнее солнце это подразумевали, — Антье упёрто надевала рубашку под низ, наплевав на то, как это смотрится в целом, и как это смотрится рядом с травницей, на какой из одежды одно только лёгкое платье цвета оливок и под ним, кажется, ничего. Под верхней его частью так точно. — Ты посещаешь каждый Бельтайн? — Птица ищет взглядом её глаза. Травница если и выше ростом, то совсем на чуть-чуть. Эрсель смотрит прямо и чуть вниз, как и подобает при прогулке с госпожой, но, услышав вопрос, поднимает лицо. Изогнутые тени от собственных ресниц ложатся ей на скулы. — Нет, что вы… Откуда у нас такие средства? Я захотела взглянуть на нового короля, на то, что творится теперь в столице. Все, кто могли, приехали за этим. Соседский сын взял меня с собой, помня, как моя бабушка его неделями выхаживала в детстве. В благодарность взял. Заплатить за дорогу мы бы ни за что не смогли. А как я услышала, что его величество всех прогнал и ищет новых работников для дворца, решила остаться. Страшно рискнула, признаюсь, ведь тот юноша, отгуляв Бельтайн, поехал домой, он не мог ждать. Не знаю, как возвращалась бы, откажи вы мне. Антье одобрительно усмехается: смело. И в той же степени самоуверенно, высокомерно. Но этого она не говорит, она говорит: — Во дворце тебе дали бы денег на обратную дорогу, стоило лишь попросить, объяснить ситуацию. — А затем быстро исправляется, — Ты бы не попросила, верно. Почему столица? Высокомерия прибавляется. Эрсель вскидывает подбородок: — Талант моей бабушки слишком велик для Крайней Линии. Птица хмыкает, мол, допустим. Предполагает: — Там, верно, платят многим меньше, чем она заслуживает. Работающие в саду при виде госпожи не кланяются, но приветственно кивают, почти не отвлекаясь от дела, и она кивает им в ответ. — На Крайней линии умирают от тяжёлой работы, от простуды, при родах. С них не возьмёшь много. — Травница говорит ровно, без жалости, а затем и вовсе усмехается, — Да и, простите меня за цинизм, хорошей лекарке там негде и развернуться. — В столице болезни поинтересней? — Антье не уверена, как сейчас стоит отвечать, а потому говорит, что попало. Разглядывает собственные рукава, выдёргивает из одного лезущую нитку. У Эрсель в уголке губ пролегает складка. — При дворе уж точно. Она смотрит в сторону, туда, где медленно плывут среди зарослей папоротника, — отчего только их понесло в грязь? — две фигуры: одна в тёмном, другая — в светлом. — Вон те двое, не ровен час, друг друга искалечат. Говорят, в гаремах травят… Снова меня извините, но искать противоядия бывает интересно. Так, улыбаясь одними глазами, изумрудными, острыми, жадными, — в её случае — до знания жадными, до работы, — она напоминает Рагнильд, такую же дикую, такую же пылкую в некоторых вопросах и совершенно отчуждённую в других. От этого хочется то ли улыбнуться, то ли поморщиться. Птица делает что-то среднее, затем вновь обнимает себя руками, равняет спину — уж сейчас это точно жест госпожи. — Я здесь для того, чтобы этого не случилось. Они недолго идут в молчании, ровно столько, сколько нужно, чтобы решиться что-либо сказать. Эрсель, мало заинтересованная травами, растущими здесь, едва ли не у самой садовой калитки заявившая, что смотреть здесь не на что — не то время года, не то у этого сада назначение, — теперь глядит под ноги и по сторонам, делая вид, что всё же что-то для себя присмотрела. А затем поднимает глаза зеленее всех этих трав: — К слову о том, что вы здесь. Я извинюсь в третий раз, госпожа, за своё любопытство, я всё никак не решалась спросить, но как вы оказались тут? Мне думалось, вы только прибыли на праздник, поздравить нового короля от лица Южных островов, а вы… Птица вскидывает ладонь — уж этому движению, призыву замолчать, она научилась задолго до того, как её стали звать госпожой. Обычно так делали, когда говорила она. Обычно она не слушалась. — Спроси что-нибудь другое. И лекарка, внешне ничуть не огорчённая таким ответом, недолго думая, спрашивает: — Когда вы ехали сюда, вы, как и я, имели намерения остаться? — Нет. — Разумеется, нет. По пути сюда она взбиралась на мачты, веселила матросов, любовалась тем, как южное знамя смотрится на высоте, когда вокруг только море и небо. У неё и мысли не возникало о том, что она не вернётся домой. Тогда почему же сейчас ей кажется, что она только что солгала? Эрсель кивает: — Что ж, тогда за вас это решила Судьба. И смотрит на чужие сложенные руки. — Вероятно, что так. Птица поправляет тёмный рубин на пальце, — он стал часто перекручиваться, спадать, — и бросает ещё один взгляд в сторону наложников, вставших передохнуть под развесистой ивой. — Говорят, это дерево плачет без конца, вот и ветви висят вниз. — Произносит колдун, как только они останавливаются в её тени. Хало с лёгким опозданием поднимает на него удивлённые глаза, будто не ожидал, что с ним вообще заговорят после всего, что было, после того как они всю дорогу прошли в молчании. Бэтти только дёргает уголком губ. — Я не могу идти и молчать, это просто пытка. А ты, — коротко оглянувшись по сторонам, убедившись, что вокруг ничего, кроме папоротников, чародей толкает своего спутника к дереву, чтобы ветви надёжней скрывали их, и тот поддаётся, покорно пятясь до тех пор, пока не упрётся спиной в ствол, — Ты продолжаешь вести себя так, будто мы враги. Я уж подумал, у нас перемирие. Твой ход, мой ход, все дела. Ты ведь получил своё. Да, как по мне, маловато, но не беспокойся, добавить у меня не хватит сил. Так чем ещё ты недоволен? Маг встряхивает его за плечи, несильно, негрубо, будто пытаясь разбудить спящего, оттого оступается сам, ещё совершенно ослабший, — ведь пока нет никаких причин выздоравливать, — и Хало тут же как-то механически поддерживает его за локоть. Как госпожа приказывала. И говорит, тоже совершенно механически, очень ровно: — Ты стоишь у меня на пути. А я поступаю, как умею, как меня научили. Отступи, и тогда мы и впрямь помиримся. — Свободной рукой, одними только кончиками пальцев гладит колдуна по щеке и прибавляет, будто с некоторым сожалением, — Ты мне нравишься. Я не хочу с тобой воевать. Бэтти разглядывает сперва одно прикосновение, затем другое: у Хало руки в украшениях, сплошь золото, но его холод не чувствуется. А у чародея всё ещё перед глазами рябь — не помогает что-то ни сад, ни воздух. Вскинув ладонь, он кладёт её Хало на голову, кажется, хочет схватить за волосы, но только несильно вплетается в них пальцами, словно намереваясь понять, что там в этой голове. И не спрашивает, утверждает: — Ты ведь в его величество не влюблён. И его любовь тебе не нужна. Так чего добиваешься? Звучит как: скажи, и я тебе это дам, скажи, и мы что-нибудь придумаем. Откуда только взялся такой настрой? Никак, несколько часов в беспамятстве и ещё больше дня в тумане пошло на пользу? Или то, что он услышал прямо перед тем, как лишиться чувств, разжалобило и не отпускает до сих пор? Хало чует подвох, но не понимает, где же он. И оттого звучит чуть резче: — Лучшей жизни я добиваюсь. А ты? — Я? — Он почти смеётся. У проклятых такое не спрашивают! — Чтобы ты прекратил на меня нападать. Лицо у Хало тут же делается суровым, как у ангелов, в которых он верит, у тех, каких не сумели распять. Спрашивая, «А ты?» он другое имел в виду. И он спрашивает прямо: — Ты влюблён в него? Колдун с ответом почему-то медлит. Замирает, не моргая, а затем вдруг резко отстраняется, ругаясь, пошатываясь и морщась, смотрит на дерево словно то ему что-то сделало. Застилающие взор искорки превращаются в пелену. Не поддержали бы его снова — упал бы, а так просто виснет на чужом плече, безвольно утыкается носом в золотистые кудри, позволяет усадить себя на землю, сбивчиво повторяя: — Я в порядке, в порядке, не нужно никого звать. Не нужно никого звать, ведь они ещё не договорили. Хало присаживается рядом, но только на корточки, подобрав полы своих одежд — нечего их пачкать. А у Бэтти они тёмные, незаметно будет, хоть в лужу сядь. — Ты что-то увидел? — Он смотрит наверх, туда, где через густую ивовую крону едва пробирается солнце, хотя знает наверняка, что если маг что и видел, то только у себя в голове. Бэтти трёт переносицу, затем — виски: — Скажу — обидишься. Хало снова оглядывается по сторонам. — Неужели это связано с деревом? Говори. Мне, правда, нечего вспоминать о деревьях. Маг тогда поднимается, придерживаясь за ствол, тянет руку, чтобы сорвать одну из веток. Он только что увидел таких множество, очищенных от листвы, связанных пучками. Увидел, как они оставляют на чьей-то коже красные линии и пожалел, что на этот раз его видения не лишены звука. Его даже проняло до лёгкой тошноты, слишком уж это выглядело… Слажено. Как обыденность. Как хорошо настроенный механизм. Он смотрел на это явно не своими глазами, но боли не чувствовал. А значит: — Тебя не били. — Чародей тычет ему сорванную ветку, — Ты только смотрел, как били других. Вас там было так много, и этих тоже было много… Кого «этих» он уточнить не успевает, видит приближающийся силуэт, — сплошное золото, — решительно разводящий ветви руками, и замолкает. Хало, чуть опустив голову, прячет лицо за длинными волосами. Перед ними появляется стражник с повязкой на глазу, а на повязке — вышивка-спираль, тоже золотистая. Его фигура загораживает свет получше древесной кроны, он кивает вместо приветствия и, буркнув что-то вроде «приказано», отводит мага в сторону, не более чем на десять шагов. Тот послушно идёт, но молчит, щурится на солнце и без остановки поглядывает себе за плечо, на иву, на того, кто так и остался стоять под ней, перебирая в пальцах ветку, неспеша, видно, по привычке, один за другим обрывая с неё листья. — Так ничего и не скажешь? — Тон у Халеда, как и всегда, грозный, а лицо — хмурое. Бэтти скалится: — А ты вдруг решил меня выслушать? Не падай он без чувств от каждого резкого движения, уже бы во всю размахивал руками, а так даже голоса не повышает, стоит, словно изваяние, чуть запрокинув голову, чтобы воину в лицо смотреть. А оно не меняется, как и тон — мрачность одна да обида, и ещё что-то раздражающее страшно, снисходительное, строгое, явно у их общего друга позаимствованное. — Я думал, ты вдруг решил что-нибудь рассказать. Чародей чувствует, что его хотят пристыдить, неумело и в манере Халеду вовсе несвойственной, и оттого взвинчивается так, что, наверное, и из-под дерева становится слышно: — Даршан ведь тебе всё передал, наверняка ещё и повторил не раз. Должность вон при тебе, моими стараниями! А тебе всё мало! Видишь ли, какова обида! Лично перед тобой тогда не объяснился! Тебе не кажется, что ты уже отомстил мне за это?! Клинок на тренировке. И показывает себе на шею. С тонких пальцев, того и гляди, скоро кольца начнут спадать, а пока только перекручиваются, он их без конца поправляет. Халед разводит руками, мол, а я-то тут причём. — Ты сам туда пришёл. А это был капитана приказ. И ты послушался. — Последнее почему-то звучит, как укор, словно слушаться следует кого другого. Колдун за эти слова мигом цепляется: — Ой не твоим ли приказам мне подчиняться, а? — Но тут же вспоминает, на что ругался до этого, возвращается к теме, к тренировочному залу, к клинку, — Ты там думал стоял, будто было над чем думать! Специально ведь надо мной издевался! — Он скатывается в шипение, а после, словно желая подытожить, выплёвывает, — Баран. И в нервном жесте обнимает себя руками. Халед хмыкает: — Сам такой. И на этом ссора, кажется, кончается. Оба сперва усмехаются, совсем незаметно, одними уголками губ, а затем тихо смеются, с себя, друг с друга. Видел бы их сейчас Даршан… Видел бы — ничего к их словам бы не прибавил. Отсмеявшись, чародей кивает: — Так что там тебе приказано? — Капитан за тобой послал. Это известие вынуждает внутренне дрогнуть. Разумеется, неожиданного тут мало, Экхард ведь обещал до вечера уладить, да и надо к Дитриху побыстрее, ох как надо. Но почему-то страшно не хочется. Не сейчас. Догулять бы в саду, — и плевать, что он сюда не хотел, плевать, что голова кругом, — вернуться бы со всеми вместе, и тогда, может быть… Тогда, может быть, и время? Своё странное беспокойство маг от них обоих, — от воина и от себя, — прячет за ехидством: — Так ты теперь у него на побегушках? Или так меня захотел увидеть? Халед, однако, ничего обидного в этих вопросах не слышит, голос понижает до доверительного, даже склоняется к колдуну немного. — Да не только тебя… — И кивает на Хало, что так и стоит под ивой, где оставили, прислонившись к стволу, наматывает на запястье ободранную от листьев гибкую ветку, точно ему украшений мало. Бэтти в изумлении вскидывает брови, затем тут же хмурится, качает головой: — Оо, нет, даже не думай. Халед тут же мрачнеет опять, словно его доверие только что предали. Расправляет плечи. — Уж ты мне о правилах не рассказывай. — Правила не при чём. Я тебе как друг говорю — не надо. Хотя… — Чародей щурится, словно присматриваясь, кривит губы, — А толку, да? А толку… Вижу уже, эти глаза дурные. Имей в виду, я предупредил. И я абсолютно серьёзно. Он тычет Халеду в грудь тонким пальцем, и руку его тут же отталкивают несильным хлопком. — Да что не так-то? Поправляя едва не послетавшие от этого жеста кольца, маг приближается так, что со стороны кажется, сейчас обнимет, и шепчет одними губами — слишком уж, ему думается, слух у Хало хороший, слишком ива тихо шелестит: — Он только о постели его величества и думает, голову мне оторвать готов за каждую мою минуту там. Дважды меня оболгать пытался. Раз уже за это получил, а, по-моему, так ничего и не понял. Воин на это лишь плечами пожимает, как будто тоже не понял ничего: — Ну так он от милорда отстанет, тебе же лучше. Бэтти на мгновение замирает, призадумавшись, чем такая перспектива у него в душе отзывается, а затем тоже ведёт плечом: — Да мне без разницы так-то… Пусть бы ходил к нему, раз так хочется. Но ты… — Он вновь указывает на золотую стрелу на чужой груди, хотя, помнится, Халед ему однажды за такие жесты обещал пальцы переломать, — Думай головой. Вот расскажу всё Даршану, ох он порадуется! Халед тогда хватает его за локоть, дёргает на себя, своей силы и чужой слабости не стесняясь. Даже Хало, оставшийся позади, вздрагивает, делает шаг вперёд, но сам себя останавливает. — Ты меня не пугай. — Цедит страж, но его, кажется, не особо боятся. Бэтти запрокидывает голову и отзывается в той же манере, только злее: — А ты меня. И тогда его отпускают. По пути назад во дворец чародей ещё в лодке зачем-то расплетает волосы, кое-как расчёсывает пальцами, поглядывает на своё отражение в воде. На нём сегодня нет краски, — ту, что осталась со вчера, ужасно размазанная, Птица утром заставила стереть, — он страшно бледен, похож на мертвеца, а из тёмного у глаз одни вены да пролёгшие под кожей тени. Халед качает головой: — Что ты мечешься, ведь не к милорду в покои идёшь. Колдун молча наклоняется, тянет руку за борт, чтобы зачерпнуть воды, и выливает её с размаху стражнику в лицо. А затем ещё раз так же. Смотрит с довольной наглостью, мол, не ударишь меня, не посмеешь. А тот только фыркает, отплёвывается, стягивает промокшую насквозь повязку с глаза. Вид под ней, конечно, пугающий — растерзанное веко и чернота под ним, — но Бэтти, даже не вздрогнув, кивает на ткань, украшенную спиралью, которую впору теперь выжимать, что воин и делает. — Что за вышивка? От вопроса Халед отмахивается, берётся за вёсла. Маг поджимает губы: — И это я-то с тобой не разговариваю… И снова тянет руку к воде. Самому, что ли, умыться? *** Капитан встречает его в своём кабинете, куда на этот раз пропускают безо всяких уговоров, позволяет сесть на стол и даже предлагает трубку. Бэтти не отказывается — вдыхает, даже не принюхавшись, что в ней, выпускает дым не изо рта, а из носа. Дитрих приподымает брови: — О, даже так… И разглядывает его, если по виду судить — здорово полумёртвого, если по жестам — ни разу не собирающегося умирать. Колдун курит умело, красиво и даже как-то жадно. А после очередной затяжки воин протягивает ладонь. — Не увлекайся, там мак. Трубку наложник возвращает без промедления, но уточняет, — голос охрипший, но такой спокойный: — Для меня это безопасно. Проклятые не привыкают. Ведёт голову, на этот раз не от слабости, а во рту приятно горчит. Лекарство рядом. Лекарство откидывается в кресле, — кажется, он это уже видел, похожую сцену, с этого же ракурса, — складывает руки на груди. — Я смотрю, преимущества тоже имеются… У твоего положения. Поговорим? И они говорят. В кабинете надымлено и душно, сквозь окно, — часть стекла — витражи, часть — нет, — проникает солнце и полосует лучами стол. Лучи по столу перемещаются, значит идёт время. Они быстро выясняют, что Птица пересказала всё в точности и повторений не нужно. Больше всего капитана волнует, как колдуны своё лекарство узнают. Он в этот раз не только без перчаток, но и без доспеха. Он так больше похож на брата, и меньше — на цепного пса. И то ли это, то ли мак, то ли непрошедший ещё после разговора с Антье шок делают его столь разговорчивым и… человечным? — Если чётких примет нет, быть может, ты уже сам какую-нибудь зависимость отследил? Бэтти думает: говорить, не говорить. Затем соскакивает со стола — пройтись по комнате. Показывает на собственную шею. — В одну из первых встреч он весьма убедительно испугает меня клинком. Дитрих, хмыкнув, вспоминает, как тогда, прямо на улице, его, носящегося в панике, как и все там, приметил, велел связать и увести с собой. Как чародей сыпал проклятиями, пока не заткнули рот, как извивался, пока к горлу не приставили кинжал. — Я был неубедителен? — Он поднимается тоже. — Скорее, я отвлекался. Искал Халеда, мы с ним тогда в толпе потерялись. А теперь он всё время меня находит, представляете. Они ещё говорят, наворачивая по кабинету круги, а когда Бэтти оступается раз, запнувшись о полы собственных одежд, капитан велит ему снова сесть. — Разобьёшь ещё нос, что мне брат скажет? У колдуна в глазах, в их лёгком прищуре, видится недоверие. Он-то думал, Дитрих и сам будет не прочь ему нос разбить, за такую-то радость — за необходимость быть для проклятого лекарством. Однако, он ничуть не зол и, кажется, даже заинтересован. Неужто Экхард так постарался? К слову, о нём. — Я так понимаю, милорд для нас что-то придумал. — «Для нас» звучит очень странно, непривычно, даже неправильно как-то, — Вы ведь меня не просто поболтать позвали? — Верно, — Капитан опирается бедром о край стола, — У Экхарда план. — План? — Маг убирает мешающую прядь от лица, но она тут же выбивается снова. — Насчёт столицы пока что. Людей, живущих в достатке, купить нелегко, но он нашёл способ. Воины, пострадавшие во время её взятия, чьи семьи теперь нуждаются из-за их травм или из-за потерянного времени, получат выплаты. Желающие и, разумеется, достойные смогут вступить в королевскую стражу, она значительно поредела в последнее время. Дитрих не уточняет, сами люди ушли, не желая подчиняться западному командиру, или он их выгнал за непригодность. Сколько чародей помнил себя, королевские стражники только и умели что донимать торговцев, пить и гоняться за уличными ворами. О настоящих сражениях не шло и речи. Быть может, потому столица сдалась без разговоров. Бэтти кивает, медленно, словно всерьёз задумался: — Очень… красивая идея. Капитан фыркает, мол, да, безумно. Продолжает: — Принимать прошения буду я. Лично. — И вы на это согласились? — Губы у колдуна совсем белые, улыбка от этого странно выглядит. Дитрих даже отводит глаза. — Увы. И ты будешь со мной. — Снова оборачивается, словно желая проверить, а не перестали ли его слушать за это мгновение, — Но не просто так. Думаю, лгунов, желающих нажиться на этом мероприятии, будет достаточно. Ты поможешь их отсеять. Своей магией. Прочитаешь и скажешь, лгут они или нет. Чародей от такого замысла даже вздрагивает. Сквозь прикрывшие его лицо волосы видно глаза, округлившиеся, чёрные и очень возмущённые. — Всех? Да это меня убьёт! Не убьёт, конечно же, но неприятно сделает — и никакое лекарство тогда не поможет. Силы у проклятых отродясь не бывало много, а столько тратиться, да ещё и за один раз… — Ну зачем всех? — Капитан убирает растрёпанные пряди ему за ухо, лишь чтобы между их лицами не мешались, не мешали смотреть прямо, и это выходит даже бережно, — Лишь тех, кто будет вызывать подозрения. Начнём с того, что из действительно нуждающихся придут далеко не все. Кого-то не пустит гордость. А кто-то искалечен, и это и так видно. Я лично помню лица нескольких, кого ранил сам. У кого-то есть свидетели, любые другие доказательства. Ты прочтёшь только тех, у кого ничего, кроме слов. Маг следит за прикосновением очень внимательно, ждёт подвоха, но не дожидается. — Это звучит… слишком благородно. А это звучит, как грубость, но Дитрих лишь уточняет: — По отношению к кому? К тебе или к воинам? — Из ваших уст. Слишком благородно. — Грубость вдвойне, но снова никакого ответа. Надо же. Странно. Бэтти принимается шарить рукой по столу, пытаясь найти трубку. Ему кажется, в комнате стало слишком мало дыма. *** В зале, под это дело выделенном, шумно, людно и очень пёстро. Дитрих говорил, что люди по большей части придут с доказательствами, и они именно так и сделали: кто принёс с собой сломанный меч, кто искорёженный щит, кто пробитый доспех. А кто и вовсе лекаря с собой привёл, или ребёнка, или жену. Пока кто-то из слуг зачитывает пришедшим какие-то указания со свитка, Бэтти, пристроившись от капитана по правую руку, лениво разглядывает толпу, примечает в ней несколько женщин, пришедших явно не в качестве сопровождения, высоких и на лицо очень суровых. Заметив, что Дитрих тоже на них поглядывает, более с недоверием, спрашивает: — В Западных войсках что, нет женщин? — Он не думал над этим раньше, но только сейчас понял вдруг, что пока не встречал ни одной. — Нет. — Капитан выглядит удивлённым, мол, а что, должны быть? — Да и в королевской страже не было, я всех переглядел. Колдун насмешливо фыркает, до ямочек в уголках губ, а губы у него сейчас тёмным накрашены: — Стражниц на Востоке отродясь не бывало. Их бы брали, да они сами не идут, слишком уж у золотой стрелы репутация подпорчена. Он вспоминает, конечно, не вслух, как его самого эти хранители городского порядка зажимали по углам, пользуясь положением, своим и его, как, поймав на краже, брали плату куда милосерднее той, что полагалась по закону, но едва ли сравнимую с истинным милосердием. Оттого его ныне одноглазый товарищ к ним и не стремился, знал, что в первый же день ввяжется в драку с такими вот милосердными. Он, конечно, тоже особой нежностью не отличался, но грань какая-то была, и большие компании он любил не особо. Слыша, что свиток уже почти дочитали, маг спешит договорить: — А на войну, добровольцами, только гляньте, прямо как мой Халед, аж бегом. Вы бы задумались, капитан. Ищете ведь людей. И Дитрих и впрямь нескольким девушкам вместо одной бумаги выписывает две — одну, чтобы получить выплату, другую — чтобы во дворец пустили, если кто-то из них, всё обдумав, решит в стражницы податься. Чародей сперва происходящим только любуется, накручивает на палец одну из тонких косичек, — таких в его распущенных волосах сегодня три, сама Птица заплетала, сказала, по одной на каждый край, кроме Севера, — и забывает напрочь, зачем его сюда позвали. Воины с крепкими доказательствами, однако же, вскоре заканчиваются — они почему-то все друг за другом, быстро и слажено прошли. Дитрих тогда толкает его в плечо, мол, ну и чего сидим, и приходится вставать, приближаться, присматриваться, притрагиваться, просить задирать рукава, вынимать оружие, расстёгивать пуговицы, и читать, слышать, видеть. Это превращается в представление, и многие, уже получившие свою бумагу, остаются посмотреть, как станут проверять следующих. Бэтти с каждым человеком всё больше мрачнеет: лгунов — мало, искалеченных — много. Ему не нравится слушать звон стали, звук рассекаемой плоти, видеть кровавые брызги и искажённые болью лица. Попеременно накатывает то тошнота, то дрожь, но он виду не подаёт, — или думает, что не подаёт, — говорит об увиденном мало, осторожно и уважительно. А лицо, от которого вся кровь отхлынула, вместе с тёмными губами кажется людям лишь чем-то очень обыденным для колдунов. Люди шепчутся: — Это, наверное, так тяжело. Однако, силы у него почти не убывают, читается легко, магия, явно соскучившаяся по применению, применяемая по назначению, приятно перебирается под кожей, как тёплая, ласковая змея. И очень мало берёт взамен с его тела, отдохнувшего, восстановившегося как следует. Не глядя на это, колдун уже очень скоро хочет малодушно просить об отдыхе, лгать, что устал, зная, что это никак не проверить, а капитан, не раз видевший его в этой самой усталости, точно сжалится, хотя бы ради того, чтобы брата не гневать. Прежде, чем он успевает к нему обратиться, вклинившись между подходящими по очереди, перед ним возникает очередной воин и долго говорит, доказывает, описывает что-то. Дитрих кивает, соглашается даже, но затем приказывает: — Прочти. Так приказывает, как будто на всякий случай, ведь рассказывал воин складно, но Бэтти почему-то кажется, что отказать или просто наврать сейчас будет большой ошибкой. Он становится напротив, ищет, за что бы зацепиться. И видит меч — рукоять вся в выступающих узорах, складывающихся в закрытый цветочный бутон. Не спрашивая позволения, колдун тянется к нему, бродит по бутону пальцами, а затем вдруг резко отдёргивает руку. В этот самый миг бутон со звонким щелчком раскрывается в пятиконечную звезду, острую по краям. Малейшее промедление, и чародею изрезало бы пальцы. Дитрих приподнимается из-за стола, опирается о него руками, с интересом разглядывая странное приспособление. Чародей смотрит на этот цветок немигающими глазами, затем проверяет собственную ладонь на наличие царапин, чтобы в следующую секунду влепить воину этой самой ладонью звонкую пощечину. Тот чуть вздрагивает, этого вовсе не ожидавший, по толпе катится шёпот. Маг, едва шевеля губами, говорит, и голос его почему-то очень хорошо слышно: — Он не герой, он даже не воин… Он палач. Последнее слово смешивается с дыханием, звучит по-змеиному, по-звериному. — Что ты такое говоришь? — Человек этот, видно, привык в таких ситуациях тут же хвататься за меч, да как же тут схватишься, когда пять острых лезвий торчат в пять сторон. А наощупь искать механизм сейчас нет времени. Бэтти темнеет лицом, и слышно его становится совсем хорошо: — Я кровь вижу. Я женщину вижу в крови. Слышу, что она слышала — шум битвы у самых столичных ворот. И погибла во время неё, от твоего меча. Вот только… В западном войске нет женщин. Она не воительницей была. Пока люди шумят, переговариваются, вздыхают, пока возмущение их принимает форму, срываясь первыми ругательствами, маг, приблизившись, склоняется к чужому уху: — Скажи мне, где была эта рукоять? Механизм наконец схлопывается, но взяться за оружие воин так и не успевает — двое стражей возникают у него за спиной. Раздаётся команда, рычащая, раздражённая: — Увести его. И меч этот заберите. А ты, — Дитрих кивком указывает на место рядом с собой и ничуть тон не сглаживает, — Сядь. *** — Рябина. Хороший оберег, бережёт сон, дом в целом, несёт благополучие и покой. Ягоды нанизываются на красную нить и помещаются на стене. — Изао сидит среди подушек, разложив на коленях какую-то книгу, и читает вслух, на восточном, водит пальцами по бумаге. Со стороны похоже на колдовство, если не знать восточного, — а Торн его знает едва ли, — особенно. Однако, смысл он улавливает, он видит картинку на странице — ягоды, листья, изображённые с разных сторон. И хмурится. Девушка это тут же замечает, хотя, кажется, смотрела она только вниз и лица его никак не могла видеть. — Тебе не нравится? — её западный звучит, как пробуждение ото сна. Юноша тут же мотает головой: — Нет-нет, не твоё чтение! Ягоды эти мне не нравятся. Изао приподымает брови — такого она ещё никогда не слышала, чтобы простые ягоды и не нравились. — Вот как? Почему? У меня из неё оберег висел над постелью, у всех девушек был такой. — Там, где она воспитывалась, тоже был сад. Не такой, конечно, как королевский, но рябины там было на всех достаточно. Забрать тот оберег, что она делала последним, ей с собой не дали, сказали — недолго терпеть, новый себе сделаешь, а в чужой дом, во дворец, со своим оберегом некрасиво. Торн поджимает губы: — На Юге срывать рябину — плохая примета. На этом девушка закрывает книгу, медленно поднимается с подушек. — Почему же? Волосы у Торна, как и всегда, не заплетены. Он убирает прядь за ухо. — Ты не знаешь? Изао мотает головой. Её учили разному, истории тоже немного, так, поддержания разговора ради, но о таком она никогда не слышала. Юноша понижает голос, но не от страха, что их услышат, а будто бы в почтении. — Голод. На Юге был страшный голод. В первую зиму, как мой народ ступил на эти земли. Холода были жуткие, а рябина была одним из немногого, что можно было… — Он не договаривает, словно что в горле мешает, вздыхает тяжело, — Я этого не застал, конечно, но истории передаются из года в год. У нас считается, что обрывать рябину попусту — лишать птиц пищи на зиму, обрекать их на точно такой же голод. Торн не спешит, да и не собирается, впрочем, рассказывать сейчас то, что слышал сам — о том, как, помимо рябины, ели кору, тех животных, что для этого не годятся, тех людей, которых голод забрал первыми. О том, что южане сделали, чтобы вымолить у своей земли плодородие, судачили на каждом уголке света, слагали легенды, байки, песни. Но никто не говорил о том, что они вытерпели до этого. Изао опускает глаза, так выражая сочувствие, а затем будто что-то осознаёт, лицо её меняется. — Погади-ка… То есть рябина на северном флаге — это..? — Она не осмеливается назвать такой поступок «издёвкой», ведь это больше походит на настоящее издевательство. Торн пожимает плечами. Из доказательств у него только знание, что до этого на знамени Севера были еловые ветки. — Мы думаем так. *** — Не расскажешь мне, что это было? Дитрих смотрит влево и вниз, на колдуна, что хранит молчание с того самого момента, как за ними закрылись двери зала, отрезая их от толпы и дел. Людей после того воина с механическим цветком значительно поубавилось — поспешили разойтись как зеваки, так и те, кому, видимо, тоже было, что скрывать. Так что они закончили быстро. Бэтти кажется даже не уставшим — откровенно расстроенным, неуверенно поднимает глаза. В них яд. — Неужели я раньше казался тебе сдержанным, капитан? — И опускает снова. Он язвит больше от бессилия, бездумно, по привычке, не улыбается даже на этот свой змеиный лад. Капитану кажется, он знает, что у него в мыслях: война, её последствия. Искалеченные люди, жестокие люди. Люди, которым только на войне и место, люди, которым просто нельзя было там бывать. И всё это разом. И всего этого так много. И всё цветное, яркое, двигается, звучит. Наверное, так эти видения выглядят? В чужую душу Дитрих не лезет — видит, что чародей, ершистый, вёрткий, туда не пустит, скажет какую-нибудь дерзость, обвинит в чём-нибудь и превратит всё в скандал, заставит гневаться на себя, но волнениями не поделится. Да и какие ж это волнения — так, остаточная горечь. Поговорить о чём-нибудь другом, и она пройдет. — Руками ты раньше не размахивал. — Вздыхает его высочество, а затем его голос будто меняется, звучит почти нараспев, — Вскрыть рану можно и цветком, да? — И вновь становится прежним, — В нашем случае — железным. Бэтти приподымает брови, взгляд у него проясняется. Ему показалось, или прозвучало очень… изящно? Ритмично? Правильно? — Это… пословица какая-то? Западная? — Он такой раньше не слышал, но ему нравится звучание, нравится смысл. Капитан отвечает: — Это строчка стихотворения. У чародея рукава вышиты серебристой нитью, и узоры эти переливаются, когда он ведёт рукой, поправляет косицу в волосах, на её конце — резная бусина. — Вынуждаете меня вспомнить, что вы… Как это по-вашему? — Принц. — Прежде, чем колдун это слово повторит, Дитрих велит, — Не стоит так меня называть. Ещё одного обращения в этой восточной, растянутой манере он не перенесёт, «капитана» хватает. Бэтти закатывает глаза, мол, ну не стоит так не стоит, не очень-то и хотелось. Спрашивает осторожно, сжато, тоном на него совсем не похожим: — А целое стихотворение.? Помните? И Дитрих доказывает, что помнит. Оно недлинное, очень простое, в целом о том, что нужно следить за словами, ведь чужую рану, о какой понятия не имеешь, по неосторожности можно вскрыть и цветком. Колдуну думается, что ива — это, конечно, не цветок, но тоже растение. Капитан заканчивает как раз тогда, когда они останавливаются у двери. Последняя строчка заявляет, что если уж и случилось ранить кого любимого, то и лечить эту рану стоит немедленно — к примеру, губами. В коридоре никого. Сколько раз Дитрих так провожал его? Два? Три? Больше? И однажды даже нёс, бессознательного, на руках. Пока он переводит дыхание после стихов, Бэтти делает вперёд один шаг, склоняет голову набок: — Капитан, вам не кажется, что после сегодняшнего лечение мне просто необходимо? А затем обхватывает его лицо ладонями, — шрам выразительно ощущается, выступает на коже, — вынуждает склониться и целует, пачкает чужие губы тёмной краской со своих. Совсем, как тогда на Бельтайне, у всех на виду. Тогда, разумеется, по ошибке, а теперь что же? Отстраняется колдун сам, его тут же берут за запястья. В глазах у Дитриха то ли непонимание, то ли гнев. Ему виновато улыбаются и не спрашивают, предлагают: — Хотите ударить меня за это? Мол, если хотите, так бейте, было ведь уже. А милорду что-нибудь наплетём. Дитрих кивает: — Хочу. Но не отпускает тонких рук, — нити на рукавах колются, а он сегодня опять без перчаток, — тем самым не освобождает свои и вместо удара целует, недолго, но крепко, но очень настойчиво, не позволяя никак от этого убежать. Краска эта, кажется, совсем не имеет вкуса. С косицы срывается бусина, скачет-катится по каменным плитам пола, пока кто-то её не остановит, подцепив когтем, и не унесёт с собой. В покои гарема колдун ворвётся, рукавом стирая остатки тёмного со рта. Позовёт сразу: — Хало! — Да? — Наложник покажется в дверном проёме, сонный и светлый, точно ангел. — Нет. — Что «нет».? — И, точно ангел, испуганный. У Бэтти в глазах какие-то странные, безумные искры, как уж тут не испугаться. — Помнишь, ты мне вопрос задавал под ивой? Так вот, мой ответ — нет. — И искры эти не денутся никуда, даже когда он прибавит, — Я знаешь, в кого влюблён? В Колесо. Всем сердцем. И исчезнет в глубине комнат, всколыхнув полами одежд. Хало так и останется стоять, услышанное осознавая, пока к нему южанин не приблизится сзади, не положит ладонь на плечо и не скажет, точно перевести пытается с проклятого на человеческий: — Колесо Судьбы он имеет в виду, думаю. Судьбу за что-то благодарит. Птица, из дальнего угла за этим пронаблюдавшая, — отчего только она, как не в лазарете так в гареме просиживает? — непонимающе нахмурится, глянет на Изао, сидящую рядом с ней. — Они сейчас.? — Не ссорятся, госпожа, вроде нет.