Море

      Так начались мои визиты в его дом.       Они начинались после заката; Данко работал с 5-ти утра, заканчивая уже к двум, и до моего прихода успевал поспать и настроится. Иногда рядом с палитрой помещалась не только банка с подкрашенной водой, но и кружка с чаем. Данко шутил, что чай с привкусом краски — не такое плохое дело, «хочешь попробовать?». Еще он любил вертеть кисточку между тонких пальцев, и поэтому на щеке у него всегда был цветастый рочерк, а то и несколько; рабочая клетчатая рубашка и вовсе утратила исконный окрас еще давным-давно. Бывало, мы встречались на полпути, и тогда я помогал ему донести до дома сумки — не потому, что считал его слабым, парнишке просто не хватало рук для всех пакетов и свертков. А на чердаке, за работой, мы вскоре начали болтать, чтобы унять мою скуку. Конечно, сидеть неподвижно мне было куда проще, чем человеку, но небольшую обитель художника я изучил очень быстро, а самого Данко интереснее было рассматривать с ссылкой на разговоры.       Так я узнал, что он сирота; до 18 лет жил в приюте, но еще в 15 стал подрабатывать натурщиком в школе искусств. — Натурщиком? — Да, — он в очередной раз застыл у полотна, оценивая результаты; кисточка уже пару раз мазнула по клетчатой груди, оставив темные росчерки, — а что в этом такого? Просто работа, не хуже и не лучше остальных. — Ты не похож на кого-то, кто может запросто раздеться перед незнакомыми людьми.       Он отмахнулся: — Повторю, просто работа. Знай себе стой на месте и наблюдай. Да, сначала было немного неловко, но тогда мне было гораздо интереснее понаблюдать за профессиональной школой живописи. А остальное меня не заботило. — Так ты самоучка? — Был им, — его губ коснулась горькая улыбка, — Денег на нормальное обучение у меня не было, но рисовать мне нравилось еще с детства. В конце концов, — он бросил на меня строгий взгляд, и я послушно вернулся в исходную позицию; Данко вернулся к портрету, — преподаватель из того класса поинтересовался, зачем мне всё это нужно. Я объяснил, и он взял меня в ученики. Не в класс, конечно, но мы виделись в его личной мастерской. Прекрасный был человек, — он тяжело вдохнул и продолжил колдовать над картиной. — Насколько же прекрасный? — спросил я, едва разжимая губы. — Всё это, — он живописно обвел кисточкой пространство чердака, — раньше принадлежало ему. — Он…? — Умер? Да, — Данко говорил об этом так просто, что стало понятно — его учителя не стало уже довольно давно, — Но даже умерев, сделал мне много хорошего. Понимаешь, он был одинок, и я тоже. Без семьи и друзей, только я — молод, а он стар. Так и вышло, что двум одиночествам было вместе комфортнее, чем по-одному. Честно говоря, он вообще не очень любил людей, особенно тех, что ничего не смыслили в искусстве, любом, даже не только изобразительном. А меня он считал просто даром свыше. — Вы были близки? — Как учитель и ученик, не больше. Но, — он макнул кисть в чашку с чаем, даже этого не заметив, — никого роднее в этой жизни у меня так пока и не появилось. — Значит, — я немного помедлил, раздумывая, как прозвучит этот вопрос, — ты один? — Да, — просто ответил Данко, не уточняя, что именно я имею в виду. Но опираясь на такой лаконичный ответ можно было понять, один — значит, один. Во всех возможных смыслах.       В маленькую «студию» юного художника я приходил, как и предупреждал, когда вздумается. Четкий график как-то не получался, пару раз я промахивался с жертвой, и вся ночь тратилась только на поиски пищи. Однажды в мою квартиру стал ломится сосед, с криками о том, что я его затапливаю, хотя это было не так (после чего у соседа надолго отпало желание ходить вверх по лестнице и — на несколько дней — вообще ходить). Приходилось и отлеживаться после стычек с сородичами — особо мелкую шваль, тупую и неуравновешенную, никак не удерживал ни мой возраст, ни дальнейшая смерть, но я в итоге всё равно был вынужден наверстывать упущенное время и зализывать раны в своей конуре (кстати, сосед стучался как раз после одной такой ночи, так что еще легко отделался).       У Данко, впрочем, тоже случались проколы. Я ведь упоминал, что он невезучий, как висельник? Однажды, придя в нужный дом, я застал его у лестницы, ведущей на чердак. Знаете, что случилось? Когда он открывал люк, железная скоба полоснула его по руке, оставив глубокий, сильно кровоточащий порез. Тогда плохо стало не только ему — смертельно побледневшему — но и мне, хотя в тот вечер я уже успел позавтракать. Чердак Данко находился над полужилым домом, где на первом этаже располагался бар, а на втором — четыре маленьких квартирки, одна из которых тоже принадлежала художнику. Там он иногда спал и хранил вещи, так что, подперев его своим плечом, я дотащил его до этой квартиры и под его вялые возражения, остановил кровь, перебинтовал руку и потом повел в ближайшую точку, где бы можно было наложить швы. В тот день он, конечно, еще рвался продолжить работу, но я настойчиво его переубедил.       Забавный парень он был, Данко. Кстати, оказалось, что ему 23, хотя я ему и 20 давал с натяжкой. Наверное, дело было в его немного детских, мечтательных нравах. Но он умел быть серьезным, отличался острым умом и многое понимал в этой жизни — достаточно многое, как для простого смертного человека. Так что наблюдать за ним было очень и очень интересно. Удивительно, но даже на его вопросы я отвечал без лукавинки, только что утаивая часть информации. Когда ведешь своё существование с Римской Империи, так или иначе приходится что-то недоговаривать.

***

Работа подходила к концу, а время неуклонно близилось к зиме. В нашем маленьком городе снега всегда было мало, зато с драного асфальта поднимались ветра и холод пронизывал до глубины души. Пока я не торопился изменять кожаной куртке с заклепками, но под низ стал носить свитер. Иногда. Данко уже пол месяца пользовал несоразмерную куртку и шарф. В тот вечер рано стемнело и я, как обычно, без помех вошел в дом через черный ход бара. Среди поситителей я терялся так же удачно, как игла, брошенная в стог сена. Привычные бодрые шаги вверх по лестнице, дернуть за потолочную скобу и вскарабкаться на чердак, к юному, дурашливому маэстро. Как всегда. Но Данко спал, свернувшись в клубок на матрасе в углу комнаты. Еще не стукнула полночь, так что слабому человеку это позволялось, вот только для сна на чердаке было уже холодновато. Я осторожно подошел к нему, укрытому клетчатым пледом, не тревожа скрипучих половиц, и присел рядом. Коснулся бледного лба тыльной стороной ладони. Дыхание смертного было глубоким и сиплым. Сам он — горячим, как печка, но мелко дрожал, будто лежа на снегу. Краска с лица ушла в темные круги под глазами, как при крайней степени моей жажды. Но художник, что лежал передо мной, увы и к счастью был человеком. Известная штука — болезнь. Здесь то и дело случались эпидемии, то того, то другого — казалось, все штаммы гриппа побывали в портовом городке. За этот месяц умерли уже трое, в одном только городе. Жаль, что лекарства здесь не имели силы — ты или заразишься или нет. А потом — игра в кости с стариком Рипером. Не знаю, что мне помогло догадаться. Возможно, и вправду то, что уже долгие сотни лет я общался со Смертью. И её дыхание за плечом у с детства недокормленного, недолюбленного Данко, было могильно и свежо. Жалость вместе с отчаянием переплелись в моей груди и всё застыло в маленькой, стылой чердачной комнатке. За спиной каменной плитой высился портрет, недоделанный и мне уже, в сущности, неинтересный. Без живого, подвижного сероглазого парнишки этот кусок полотнища ничего не значил. Ведь даже тогда, единственным звуком на чердаке осталось его тихое дыхание. Я смотрел в его лицо, запоминая, запоминая всё до малейшей черточки. Глупый маленький человек. Не потому ли ты спишь теперь глубоким, болезненным сном, что недосыпал и ночевал на чердаке, работая над этой проклятой картиной?.. Рука невольно скользнула к губам — бледной, сухой корке, еще сохранившей знакомые очертания. Сердце глухо ударилось о ребра и мысль, мелькнувшая при этом в голове, дала ему биться дальше, звонче и звонче. Как жаль, что обращение не вариант — таким, как Данко, нельзя давать бессмертие; за долгую жизнь они истратят этот детский блеск в глазах, обрастут цинизмом и здравым пониманием это глупой, жестокой жизни. Но это невозможно, невозможно для таких, как он. …но хватит и меньшего, чем кровь. Такие плевые заразы огибают мои агрессивные клетки, как ядерное оружие. Кровь застучала в висках, рождая надежду, чувство и страх, животный, первобытный страх. Желание. Как в замедленной пленке я перехватил приятно тяжелую голову и приоткрыл поддатливый рот юноши. Чтобы в следующее мгновение, склонившись, прильнуть к нему, жадно и отчаянно. Хрупкая рука сквозь сон скользнула мне на шею, обвив её, и я отпрянул, вынудив Данко разочарованно выдохнуть: — Марк… Ресницы художника дрогнули, и он приоткрыл тяжелые ото сна веки, только тут наконец-то проснувшись. — Марк? — он рывком сел, роняя плед на пол. Долго, испытующе на меня смотрел. — Что ты?.. — наконец-то пробормотал он и смутился, запламенев щеками ярко и ало. Я продолжал смотреть на него спокойно, не двигаясь с места и словно даже не дыша. Данко коснулся губ и, тихо застонав, закрыл лицо руками. Дождавшись, пока он отдышится, я всё так же спокойно спросил: — Почему раньше не признался мне? — Зачем? — он глубоко вдохнул и отнял ладони от головы. Посмотрел мне в глаза взглядом, полным того же отчаяния, что таилось в моем поцелуе. Еще из этого взгляда стало понятно, что признание было для него тем же, что для меня — его смерть. Он верил, что я уйду, и это было бы хуже, чем если бы я умер. Смерть ведь не была предательством, не была осмысленным человеческим решением. В отличии от ухода. — Ты бы не провел со мной столько времени…месяцы, господи, мы были близки месяцами!.. Там, на берегу, и здесь, — он опустил ресницы, пряча за ними мгновенную боль. — Я никогда в таком не признаюсь. — Дурак, — беззлобно хмыкнул я и встал. Юноша затаил дыхание. Я подошел к люку, и закрыл его, вернувшись обратно к его постели. Он одарил меня удивленным взглядом. С лица юного художника постепенно сходила бледность и кончики ушей подернулись здоровой розовостью. «Лекарство» рот-в-рот действовало довольно быстро. Жаль, что мои клетки всё же пропускали простуду, видимо не считая её достаточно серьезным противником, зато против остальной дряни работало безотказно. Опустившись у старенького, выдавшего виды матраса, и вернув на него клетчатый комок пледа, я взял тонкие, воробьиные руки Данко в свои, возможно, грубее, чем это полагалось сделать. — Лучше бы опасался, что я тебя теперь ни за что не отпущу. Понял? — я легонько его тряхнул, — Ни за что. Он робко улыбнулся и уронил голову мне на плечо, облегченно всхлипнув, прижавшись так сильно, как только мог.