Море

***

      Солнце успело скрыться за горизонтом, протянув небосвод насквозь, как шальная пуля. На сероватой коже неба остались яркие кровяные разводы, растекшиеся низко-низко над водой. Весной море было спокойнее, глаже, тише. Правда, с поросшего блеклой травой утеса нельзя помочить ноги, но до берега не так и далеко: спуститься с пологого склона и знай гуляй себе по песку, между камней, пугая зеленоватых крабов. Вперед и вниз мерно вспыхивал маяк, но его ровный, желтоватый свет пока терялся на фоне неба. — Тебе не холодно?       Я передернул плечами. Черная футболка с длинным рукавом продувалась насквозь здешним ветром, но меня это не особо беспокоило. Бок грел Данко, склонивший голову мне на плечо, и спокойный стук его сердца успокаивал. Куртку я пожертвовал ему, и теперь парень страдал от излишней совестливости. — Нет. Иначе я бы сходил за пледами к машине. — Знаю я тебя, — юноша поморщился, поправляя куртку, укрывшую его хрупкие плечи, — можешь сказать всё что угодно, лишь бы я заткнулся. — Тебе-то хоть тепло, зануда? Я всё еще могу сходить за пледом. — Тепло, — буркнул художник, краснея. Соврал: плед бы не помешал, но ему не хотелось, чтобы я куда-то уходил. Наша машина (не наша, конечно, полунасильно одолженная у какого-то моего давнего должника), блестела хромированным бампером и чуть лоснилась поободранными синими боками, как дворовая, но добротно прикормеленная кошка, не так далеко, у начала спуска к берегу. Широкая, практически плоская вершина давала отличный обзор, и, даже если бы кто-то позарился на это ведро на колесиках, я бы это заметил раньше, чем незадачливый угонщик. Хотя, у маяка было безлюдно, особенно по ночам — порт был правее, ближе к городу, здесь же причаливали разве что мелкие рыбацкие лодки.       Данко нахохлился, как маленькая птичка, но, конечно, не злился на меня. Его немного огорчило то, как быстро закончились холсты в нашем с ним маленьком береговом туре. Сегодня осталась только бумага и его сонные, полуприкрытые глаза. Днем сну мешали немного другие вещи.       По-хорошему, пора было возвращаться в город, но уйти, не прощаясь с привкусом путешествия, было никак нельзя. — Марк, — отозвался юноша, поглядывая на море далеко и туманно, словно суши не существовало вовсе, — откуда ты такой взялся? — Что ты имеешь в виду? — Ну, — он вздохнул, по-удобнее укладывая взлохмаченную голову, — такой. Мне всегда кажется, что ты объездил весь мир вдоль и поперек. Повстречал тысячи тысяч разных людей. И знаешь так много, что мне за всю жизнь не узнать. — Глупости, — я хмыкнул, крепче перехватывая его плечо. — Да, я много где был, но ты явно перегибаешь палку со всем миром. — Я и за пределы страны ни разу не выезжал, — губы художника тронула горькая улыбка, — Да что там, дальше ближайшего крупного города ни на шаг не отходил. — Сиротка, — я наклонился, чмокнув его в висок, и его кожа обожгла мои холодные губы. — Ничего. Вот, вернемся в город, запасемся провиантом и отправимся в путешествие. Большое. — Вот так сразу?       Я пожал плечами: — Что тут тянуть. Выведем тебя в свет. Накропаешь парочку гениальных картин, озолотишься. — А еще говоришь, что я перегибаю палку. — Всё еще перегибаешь.       На несколько минут повисло молчание, в котором постепенно темнело небо, наполняясь сиреневатой краской, и постепенно расслаблялись мои плечи. Вечером солнца на небе уже не было, и оно не могло мне навредить. Но близкое присутствие светила вызывало неприятное чувство слежки. — Но ты правда много кого встречал. — Конечно. Это неизбежно в дороге. — Интересно, рисовал ли тебя кто-то до меня? — он улыбнулся, обхватывая мне руку цепкими, воробьиными пальцами.       Я невнятно хмыкнул.       Конечно.       …в комнате было просторно и стыло. Его шаги теперь не отличались — я их не слышал, все, до единого. По тонкому куску пергамента шуршал угольный стержень, то там, то тут изредка доносился его холодный баритон, как хлыст или касание его жесткой руки, разрывавший действительность: — Подними голову. Да, хорошо. Теперь поверни чуть влево. Прекрасно.       Пол холодил пальцы ног; до локтей, медленно вниз от перевязанных запястий стекали маслянистые капли, оставляя на коже мокрый, неприятно липкий след. Он коснулся щеки — я вздрогнул, позабавив незримого хозяина замка. — Отличная натура, Марк. Интересно, когда ты не связан — получается так же хорошо? Впрочем, не важно. Продолжим. (…)       Так, как ты, не рисовал никто, — честно ответил я, и Данко польщено уткнулся лбом мне в плечо.       Мы сидели так, наверное, довольно долго, но, казалось, время и вовсе застыло. Лениво перекатывались волны у подножия обрыва, ветер шевелил челку моего спутника. За время поездки волосы отросли, и оказалось, что они вьются крупными, породистыми кудрями. От волос почему-то пахло каштанами, хотя они не встречались в этих краях на мили вокруг.       Когда у Данко мелко застучали зубы я, как бы невзначай, заметил: — Пора ехать.       Юноша кивнул: — Да, пора.       Мы перешли пологий склон, и ветер бил в наши лица, толкая обратно к обрыву. Нам же оставалось только упрямее переставлять ноги и, добравшись, наконец-то, к машине, захлопнуть дверцы и застыть, привыкая к тишине и теплу. Я глянул на Данко, и он синхронно поднял глаза на меня. На мгновение наши пальцы сплелись, нашарив друг друга на ощупь, а после так же мимолетно распались. Я отвернулся к рулю, с первого раза запустив двигатель, и машина плавно покатилась вниз. Юноша облокотился на спинку своего сидения и закрыл глаза, быстро провалившись в дрему. Я не собирался ему мешать.       Дорога была однотипной до одури — вещи мы забрали еще с утра, так что путь лежал прямиком в город. Пока перед глазами плыла сероватая трава и небо, почти свободное от облачной пелены, из памяти медленно, невольно, как утопленник со дна оврага, проступала наша первая ночь.       Я играл с его телом уже какое-то время, когда обнаженная спина парня коснулась застланного матраса в комнате на втором этаже, под чердаком. Он вздрогнул, роняя руки с моих плеч — они опали безвольно, как у тряпичной куклы. Тело Данко было угловатым, как у подростка, но едва ли не было прекрасно. Он глубоко дышал, порозовев щеками и костяшками чутких пальцев — их я тоже ласкал до этого, нежно касаясь губами, покусывая, сжимая иглами своих рук. Он был чувствителен весь — от кончиков пальцев ног, до макушки, и я пользовался этим вовсю, разрываясь от желания глодать эти тонкие кости и мучать эту гладкую плоть. Еще несколько лихорадочных, жадных поцелуев у его ребер, у линии ключиц, по напряженной впадине живота, и застыть, переводя дух, снова любуясь результатами своей пытки: — У тебя уже был мужчина? Художник приоткрыл затуманенные глаза и, судорожно сглотнув, не ответил, уронил голову на подушку. — Не стесняйся, — голос звучал хрипло, как после долгого бега; я провел костяшками пальцев по его щеке, — Я просто пытаюсь понять, что мне делать с тобой дальше. Он выдохнул и коротко ответил, избавляя меня от уточнений, как и куда: — Нет. — Хорошо, — я поцеловал его в скулу и рывком притянул к себе, на мгновение выбив из легких воздух. — Ты хочешь этого? Хотел, в этом я мог не сомневаться. Но люди не всегда говорят о том, чего действительно желают. Данко снова посмотрел на меня и кивнул: — Прошу, — прошептал он пересохшими губами. — Сделай это для меня. — Конечно, маэстро, — я улыбнулся, удобнее перехватывая его тощие бедра, — Обещаю, будет не больно. Только немного непривычно. Он снова кивнул и закрыл глаза, блаженно откидываясь на простынь. Я снова целовал его и гладил напряженную плоть — он уже держался на грани, балансируя, как канатоходец, над обрывом. Было нельзя спешить, только держать юношу в том же эйфорически застывшем состоянии. Он был тихим и только слабо постанывал, когда я толкал его в пропасть ощутимее, чем стоило. Было в нём что-то от мальчиков, ложившихся под римскую знать. Юн, тонок, точен, как курос. Правда, он был намного лучше римских канонов — особенно тогда, распластанный передо мной, словно жертвенный Иисус на кресте. Пальцы не встретили преграды на своем пути — Данко расслабился, доверился мне, и не зря. Нам было некуда спешить, и я не торопился: холодная зимняя ночь была отдана нам до самого рассвета. В мои планы не входило действовать сгоряча: Данко должен был привыкнуть к новым ощущением постепенно. С первого раза редко кому удается это, но мы могли обойтись хотя бы без боли. Теперь он прикусил руку, громче дыша. На третьем пальце я поцеловал его во внутреннюю часть бедра — художник вздрогнул и. потянувшись ко мне, коснулся губами шеи, опалив её дыханием, и тихо проговорил на ухо: — Я готов. Я подобрал его руку — на нежной коже костяшек красным отпечаталось прокушенное им место. Мы смотрели другу в глаза — как всегда, мимолетно, но вечность между ударами сердца, — я слизнул проступившую на укусе кровь. Он покраснел, казалось, еще сильнее и, упав обратно на кровать, обхватил ногами мои бока. Закрыв глаза, я вошел, и Данко коротко застонал. …сбавляя скорость, я посмотрел на своего спящего спутника. Он снял кроссовки и забрался на сидение с ногами, всё еще в моей куртке и теперь мирно сопел, не обращая внимание на неровную дорогу и отсутствие глушителя на выхлопе нашего полулегального транспорта. На шее, под воротником, едва виделялось сиреневато-розовое пятно моей метки. Сквозь сон его ресницы дрогнули, и он посмотрел на меня в ответ, серым, глубоким глазом из-под темной челки. Слабо улыбнулся: — Следи за дорогой. И снова заснул. Я, усмехнувшись, отвернулся к лобовому стеклу.