Savior

       — Как ты себя чувствуешь?        Я снова сижу в этом забитым растениями кабинете. Мозгоправ говорит, что они очень важны для него. Они показывают его работу. Если вянут — значит, что-то идет не так (и речь совсем не о уходе за ними). Когда я пришёл к нему в первый раз — почти половина из них высохла.        Я снова сижу в этом, казалось, маленьком, но таком огромном кабинете. Он полностью забит всякими шкафами, всякими стеллажами с кучей разноцветных папок. Где-то даже лежит папка с моими данными. Вон та — синяя, слева на третьем ряду. Я знаю это потому, что терапевт не раз расхаживал с ней по кабинету и все наши сеансы записывал именно в неё.        Я снова смотрю в этот пустой потолок, в котором встроена только одна тусклая лампа. Мозгоправ говорит, что многие его клиенты (он не любит называть их «пациентами») смотрят в потолок, когда что-то рассказывают. Поэтому, чтобы им не слепило глаза — он расставил напольные лампы, на которые обычно не обращают внимание.        — Я… не знаю.        Я правда не знаю, как описать своё состояние. Мне кажется, стало ещё хуже, чем было. Но если посмотреть на тот фикус в дальнем углу, то всё не так плохо.        — Ты точно мне всё рассказал? — Мозгоправ как будто чувствовал, что я ему кое о чём смолчал.        — Он меня поцеловал.        Терапевт откинулся на спинку кожаного кресла, что так неприятно скрипел. Но я привык к этому звуку. Я даже сам полюбил диванчик из этой же коллекции, на котором провожу все наши сеансы.        — Тебе понравилось?        — Послевкусие не очень.        Мужчина ухмыльнулся. Он ведёт себя уверенно, не позволяя сомневаться в его профессионализме. Но мне кажется, моя ситуация его пугает. Он и сам не ожидал, к чему это приведёт.        — Он помог мне вернуть память, а потом запретил видеться с ним. Можно ли считать, что он «выполнил свой долг» и таким способом покидает меня?        С самого начала я не верил в него. Думал, что всё это бред. Хотя, я и сейчас так думаю. Но почему тогда из-за этого бреда мне так паршиво?        — Вполне, — Мозгоправ оформлял новый лист для моей папки. — Но он снился тебе не только для этого. Ты сам понимаешь, о чём я.        И он прав. Я знаю, к чему он клонит. И также понимаю, что должен во всём разобраться сам. Терапевт вылечил меня, как и требовалось. А всё остальное — это уже не его работа. Но я так привык к нему.        — Разве все могут резко забыть одного человека?        — Если этот человек не играет важной роли, то да.        И то верно. Примером послужила моя амнезия.        Запищал будильник, оповещая о том, что время истекло. Я поднялся с дивана, накинул пальто и только собрался уходить, как решился спросить:        — Вы продолжите помогать мне?        — Конечно.        Я ухмыльнулся.        — Тогда, скажите моей маме, что я задержусь.

***

       Посчитав всю найденную мелочь в карманах, я решил, что мне вполне хватит денег на то, чтобы навестить Чанёля. Я запомнил, где располагается та больница, потому без труда сориентировался, на какую станцию метро мне нужно приехать. А от неё уже и 15 минут ходьбы (моим то шагом).        Пройдя по холлу, я подошел к той самой стойке, где меня ожидала уже знакомая мне медсестра. Она, кажется, даже улыбнулась мне. Но это было на мгновение.        — Ты к нему пришёл, да? — я кивнул. — Через 10 минут начнутся профилактические работы. Ты подождёшь или сейчас пойдёшь?        — Думаю, сейчас.        Ещё бы не сейчас. Поскольку у меня нет телефона и связаться со мной практически никак нельзя, я сильно ограничен во времени.        Я зашёл в палату, в которой ничего с того раза не поменялось. Разве что только мои ощущения.        Сев сбоку Чанёля, я стал молча смотреть на него. Столько всего хочется сказать, столько всего узнать. Если бы не шум дождя, который, казалось, преследует меня, я бы совсем поник.        Я смотрю на Чанёля и вспоминаю все наши с ним встречи, все наши разговоры. Я пытаюсь собрать всё в одну картину, но у меня толком ничего не выходит. Всё похоже на один нелепый сон.        — Ты ведь тоже навещал меня, — спустя несколько минут мне всё-таки удаётся заговорить. — Тогда, когда я остался у Мозгоправа. Это ведь был ты. Как ты это сделал?        Ответа никакого не последовало и я понял, что безумно хочу услышать его голос.        — Ты назвал меня своим «спасителем». Знаешь, я, наверно, самый худший спаситель, потому что я виноват перед тобой.        Он продолжал молчать, ни разу не дёрнувшись.         — Не знаю, слышишь ли ты меня сейчас, но…        В дверь постучали.        — Молодой человек! Время!        Я не мог задерживать людей, поэтому, наклонившись к Чанёлю, я прошептал ему прямо в губы:        — Не оставляй меня.        Покинув палату, за мной сразу зашли санитары со всякими жуткими на вид принадлежностями. Почему-то мне не хотелось так быстро уходить.        В коридоре было пусто и потому я решил немного подслушать разговор медиков.        — Мы не можем его больше держать, — послышалось сквозь шум инструментов. — Все деньги уходят на него, а нам нужно на что-то содержать и остальных таких же.        — Сейчас активно ведётся суд. Может, по его завершению государство выделит ещё средств.        — Я, между прочим, тоже кушать хочу, а моя зарплата останется всё такой же! Где его родители вообще? Им совсем стало наплевать на ребёнка?        — Страшнее всего то, что если никто из его близких не объявится в течение недели — то, возможно, нам откажут в переводе его в другую больницу, и тогда его придётся отключить…        Ноги резко подкосило, из-за чего мне пришлось скорее «отлипнуть» от двери. Клянусь, если бы не внезапное появление медсестры, я бы точно рухнул на пол.        — Что случилось? Вам нехорошо? — она приобняла меня за локоть, помогая мне идти. — Позвонить кому-нибудь, кто сможет Вас забрать?        — Нет, не надо…        Я отмахнулся и самостоятельно дошёл до выхода. Холодный ветер быстро отрезвил меня, и, свершившись со временем на наручных часах, я ринулся к метро.

***

       Наступив на всевозможные лужи, я остановился у школьного забора, в который раз убедившись, что я потерял физическую форму.        В попытках перевести дух, я даже не заметил, как отворилась калитка. Лишь отдышавшись и подняв голову, я смог рассмотреть вышедшую женщину.        — Постойте! — я побежал за ней вслед.        Она узнала мой голос и сразу повернулась ко мне, пуская под зонтик.        — Ты чего раздетый бегаешь под дождём? Заболеешь ведь! — она застегнула пуговицу на моём пальто, хотя лучше от этого не стало.        — Мне нужно поговорить с Вами. Я помню, что нельзя затрагивать эту тему в школе, но можно сделать исключение?        Она поняла, о чём я, и поэтому досадно вздохнула. Не очень то ей хочется это обсуждать.        — Хорошо. Но давай зайдём в книжный и там поговорим. Нечего тебе мёрзнуть, — она передала мне зонтик и повела за собой.        Мы молчали всю дорогу, изредка перебрасываясь стандартными фразами, из разряда «как обстоят дела». Оказавшись в тёплом помещении с малым количеством людей, мы подошли к полке с поэзией.        — Я слышал, школа сейчас с кем-то судится, — тихо начал я. — Это правда? Почему об этом нигде не написано?        — Помнишь, я говорила тебе, что директор находится в нехорошем положении? — я кивнул. — Так вот. Если бы об этом где-то было написано, то нехорошее положение было бы именно у школы.        Теперь стало понятно, на что ушли деньги.        — Нет, ты не подумай. Директор сделал это для того, чтобы мы, учителя, не остались без работы. Если директор проиграет суд, то на его место станет другой.        — А с кем этот суд идёт?        — Понимаешь… когда твой ребёнок уходит из жизни — тебе тяжело осознавать это, — прошептала она, низко склонив голову. — Водитель той фуры, что тогда въехал в нас — скончался на месте. Семьи у него таковой не было, никто не мог понести ответственность за него. Родителям детей, что тогда погибли, некого винить. Кто-то из них это смог принять, а кто-то цепляется за все возможные варианты. Вот так обвинения и посыпались на школу, потому как эта поездка была затеяна нами.        Я заметил, как она остановилась на одной странице, глядя в одну точку.        — Вы тоже лишились ребёнка? — совсем тихо поинтересовался я, боясь задеть её.        — То было давно. Прости, что я так… — она слабо улыбнулась и продолжила перебирать книги. — Государство выделило средства только на лечение пострадавших. Поэтому, помимо смены директора, эти родители требуют и денежную компенсацию.        — А пострадавшие получат ещё, если им вдруг будет не хватать?        — Нет. Этот суд никак не распространяется на них. В таком случае, это всё опять-таки будет решаться государством и будут подписываться множественное количество договоров.        Я сильно запереживал. Кто может всем этим заняться, если Чанёля никто не помнит?        — А у вас случайно не сохранился список номеров родителей? — я понял, что это прозвучало слишком нагло. — Просто, я тут всё не мог созвониться кое с кем…        Женщина стала копошиться в сумке и скоро достала записную книжку, открыв нужную страничку по закладке. Я неловко попросил у неё ручку, и, переписав номер, с её позволения вырвал лист и спрятал к себе в карман.        Как только я получил то, что мне было нужно, то я поспешил попрощаться с ней, отказав в предложении довезти меня на такси.        Я побежал к самой ближайшей телефонной будке. Да-да, мало кто ими пользуется в наше время, но по-другому я не могу.        Спрятавшись в ней от дождя, я ввёл номер и стал дожидаться ответа. Через какое-то время кто-то поднял трубку:        — Алло?..        — Здрасьте! Я одноклассник Чанёля, — мне не хотелось долго разбирать, кем я ему являюсь. — У меня сейчас нет возможности навестить его. Как он себя чувствует?        — Какой ещё Чанёль?        — Ваш сын. Он же сейчас лежит в больнице.        — Нет у меня никакого сына! — воскликнул женский голос. — Кто вы такой и что вы хотите от меня?!        — Вы совсем его не помните?..        — Не звоните на этот номер.        Связь оборвалась.