Люби нежно, трогай грубо

— Маэдрос… — М-м-м?.. — Маэдрос отложил в сторону счеты и взглянул на Фингона — своими пронизывающими серыми глазами. — А не мог бы ты… — Фингон прикусил губу, внезапно устыдившись картинок, которые ещё миг назад казались ему такими соблазнительными. — А нет, ничего. — Да что? Спроси! Ты уж точно не более постыдного хочешь, чем я, когда просил тебя бить меня по лицу и называть своим рабом! Та просьба была не столько смущающей, сколько очень тревожной. Фингона даже передёрнуло от воспоминаний… но вот как раз его собственная просьба и была придумана и продумана так, чтобы помочь все это забыть. — А мог бы ты… мог бы ты… ну вдруг… упасть ради меня в обморок? Маэдрос, прищурившись, склонил голову набок, словно прицениваясь. — Как на Тангородрим? — …ну может. Тангородрим, Альквалондэ… — В Альквалондэ я в обморок не падал — а зря! Шесть тэлери были бы еще живы! — Я… — Фингон, пытаясь облечь свои чувства в подходящие слова, запнулся. — Я хочу тебя спасти! — Я думал, ты уже этого и так наелся! — со странной ноткой в голосе отозвался Маэдрос. — Но когда я тебе отказывал! — Он закрыл глаза и внезапно обмяк, соскользнув со стула так неожиданно, что Фингон аж подпрыгнул. *** Ощутив, как сильные руки сгребли его в объятия, он открыл глаза — судя по лицу Фингона, тот был в отчаянии. — Да что? Я сделал, как ты просил! Не возбуждает? — он пошарил было рукой, чтоб проверить, но Фингон стиснул его крепче. — Я не хотел, чтоб ты вредил себе по-настоящему! Твоя голова ударилась об пол с таким треском… Маэдрос, клянусь, я подумал… Маэдрос, на самом деле, был весьма доволен тем, как все вышло: это усилило драму и добавило правдоподобия, уж не говоря о том, что резкая вспышка боли оказалась похожей на то, как они играли в раба, и он вправду на миг потерял сознание. — Зато так жизненней! — сказал он и прикусил язык, взглянув Фингону в лицо. — О, так значит, мои раны сами по себе для тебя не привлекательны для постельных утех?.. — Нет! — казалось, Фингон почти рассердился. — Это не меня привлекает такое, а тебя! Мне и так хватает того, что тебя постоянно ранят в бою, так что незачем просить такого еще и в постели — нет-нет, молчи, твои кинжалы я принесу позже, если ты и вправду этого хочешь, но я бы лучше… не хочу я причинять тебе боль, я хочу спасти тебя! — Ты меня уже спас. — Я хочу сделать это снова! — Фингон закусил губу. — Лучше! Иногда, когда дело доходило до понимания душевных нужд Фингона, Маэдрос бывал туповат и без черепно-мозговых травм, но вот сейчас мысли Фингона так же ясно и выразительно были написаны у того на лице, как торчал там его чётко очерченный и вполне себе красивый нос. Я хочу обнимать тебя, утешать тебя — а не смотреть, как ты истекаешь кровью, и слышать, как ты кричишь и изрыгаешь проклятья. Я хочу поймать тебя до того, как ты сделаешь себе больно, я хочу нежно, как на подушку, уложить твою голову к себе на колени — а не слышать глухой стук костей от удара твоего тела о скалы. Я хочу помочь тебе очнуться от обморока и услышать твои благодарности — а не рычание на языке, который не понимаю. Я хочу, чтобы твои ресницы дрогнули, и ты пробудился в моих объятиях, чувствуя себя в безопасности — а не дрался опять со мной в ночи, выкрикивая «только не снова!»… — Ну, а теперь ты плачешь… — Фингон удручённо коснулся щеки Маэдроса. — Воистину, нам нужно поработать над твоим сценическим мастерством! *** — Я прекрасно себя чувствую, — заявил Маэдрос, шмыгнув носом и утерев глаза… и затем драматическим жестом прижав ладонь ко лбу. — Ну, то есть, у меня страшно болит голова и так сильно кружится, что я не могу встать! Он закрыл глаза и осторожно обмяк в объятиях Фингона. Но потом чуть приоткрыл один глаз — просто проверить, доволен ли Фингон его представлением. Которое, по правде говоря, было так себе, скажем прямо. С учетом того, что собственные постельные предпочтения Маэдроса, как ему казалось, вертелись вокруг ран и связывания, в том, чтоб позволить себе показать кому-то свою уязвимость, он был удивительно плох. Но, во всяком случае, старался он изо всех сил — и, похоже, лежать неподвижно стоило ему огромнейших усилий… и сердце Фингона переполнилось любовью к этому жёсткому и упёртому идиоту, в которого он влюбился когда-то. Нежно — наконец-то он может быть нежным! — он погладил Маэдроса по волосам, нарочито задерживая пальцы на ссадинах. Было так трудно не отвлекаться на то, как мягко текут пряди волос Маэдроса через пальцы… или на то, как льнет Маэдрос к прикосновениям — несколько более ретиво, чем полагалось бы больному. — Больно?.. — спросил он, баюкая затылок Маэдроса в своих ладонях. — Н… да-а!.. — слабым голосом проговорил Маэдрос. — Врача тут нет — мне придется самому о тебе позаботиться! — соврал Фингон. — Я тебе полностью доверяю. Что было таким до боли искренним — и Фингон улыбнулся и легонько поцеловал его в висок, а затем обхватил его руками покрепче. — Осторожнее! — предупредил Маэдрос, обхватывая его за шею. — Я сейчас тяжелее, чем тогда, когда ты таскал меня в последний раз! — а потом вспомнил о своей роли, и приобрел виноватый до нелепости вид. Он действительно оказался тяжелее — ну и ладно! — к тому же, спальня Фингона была совсем рядом. Преодолеть дверной проём с такой неудобной ношей было непросто, но, когда он уложил Маэдроса к себе на кровать, мышцы горели всего лишь чуть-чуть. *** Маэдрос позволил себя бережно уложить на постель — он любил Фингона достаточно сильно, чтобы перетерпеть и даже не кинуться помогать Фингону, когда под ним застрял рукав Фингона, и тот неловко дергал его, пытаясь вытащить. Фингон отодвинул со лба Маэдроса волосы и смотрел на него — так нежно, что тот даже призадумался, а не ранен ли он на самом деле — может, просто забыл. Но может, внезапно пришло ему на ум, Фингон всегда так смотрел на него… И следующей мыслью его было: а что же ещё такого важного он упустил… Он поёрзал на покрывале — и вспомнил, что надо бы слабо простонать, что он и сделал, и в ответ глаза Фингона одобрительно сверкнули, ну и Маэдрос простонал так же ещё парочку раз, дав Фингону возможность ответить парой заботливых утешительных междометий. — Тебе больно… — рискнул Фингон, — можно, я тебя потрогаю, чтоб установить, где же могут быть раны? Маэдрос кивнул и попытался придумать, где же будут те самые раны. Он уже было решил: раздробленный пах! — ну, чтобы Фингон там его и потрогал. Но логика подсказала ему, что если там что-то сломано, то и воспользоваться этим не выйдет, так что он сразу же передумал. Падением в обморок со стула вряд ли можно повредить ноги, голову его уже обследовали, так что… — Ой! — невольно вскрикнул он, еще не перебрав все возможности — Фингон незамедлительно замер, и Маэдрос понял: пальцы того сейчас в точности на его правом плече. — Ну, то есть, — попытался он исправиться, — всё совсем не так плохо. Всего лишь лёгкая судорога! Проверь лучше дру… Но Фингон уже нянчил его правую руку, пальцами ласково массируя напряжённые мышцы, и Маэдрос прямо-таки разозлился на себя за то, что в глазах Фингона его боль выглядела такой настоящей. И чуть было не сорвал всю игру, почти уже сев и сказав: «Давай лучше выпьем!» — но Фингон снова заговорил: — Милый, откинься назад. Маэдрос поморщился — против ласковых прозвищ он всегда возражал — но затем складка его рта смягчилась, и он сделал в точности, как Фингон велел. — Только не делай резких движений! Дай мне… дай мне о себе позаботиться. Устраивайся поудобнее и позволь мне помочь тебе. Маэдрос кивнул, невольно заинтересовавшись, а зайдет ли Фингон настолько далеко, чтобы свя… перевязать его — заманчивая перспектива! — но Фингон лишь скользнул по кровати к нему ближе. Маэдрос опять поерзал, устраиваясь поудобнее, как ему было велено. Тело его обычно просило вытянуться на постели так, как только возможно, и кровать Фингона была одной из немногих кроватей, на которых это можно было сделать по-настоящему, да так, чтобы не свешиваться с краёв. И он лежал — относительно смирно — и усердно сражался с желанием закинуть руки за голову так, чтоб подставить запястья аккурат под гладкие кожаные ремни, привязанные к изголовью. Сегодняшний вечер — не для его прихотей. И когда Фингон склонился над ним для нежного поцелуя, Маэдрос принудил себя не прикусывать его губы, не раскрывать своих, не вторгаться языком Фингону в рот. Ведь, в конце концов, он был калекой, а калекам требовалось… не смотри не смотри мне в глаза не целуй не нежничай грубо сзади нет НЕ ЗДЕСЬ не целуй не ласкай перестань лю… …калекам требовалась нежность. И Фингон целовал его так, словно они были снова совсем юными… такими живыми, чистыми и наивными в свете Древ. Фингон целовал его так, будто они были невинными, будто Маэдрос был такого достоин. И Маэдрос не закрывал глаза и смотрел. *** Было странно, так странно, что Маэдрос так пристально на него смотрит. Или — сердце Фингона тоскливо заныло в груди — что он на него вообще смотрит. Когда тот не настаивал на позе, в которой они не были лицом к лицу, или на том, чтоб ему завязали глаза, обычно он в глаза Фингону не смотрел — и теперь, когда Фингон получил то, что желал так отчаянно, он почувствовал лёгкое напряжение. — А теперь мне нужно тебя раздеть, — заявил он, надеясь, что в голосе его звучит больше уверенности, чем в нём самом сейчас есть. — Хорошо? — и он ещё раз целомудренно поцеловал Маэдроса в губы — уж в этом-то акте он был уверен. Похоже, Маэдросу было так же неловко, правда, у него хотя бы было оправдание: он же был якобы пострадавший. — Думал, актёр из меня всё же получше, — со слабой виноватой улыбкой выдавил он. — Помоги мне. Пожалуйста… И Фингон помог — медленно и очень бережно, чтобы не толкать и не дёргать Маэдроса больше необходимого. Не раздирать яростно ткань, не отрывать пуговиц, не оставлять синяков… Застёжки, придуманные для однорукого Маэдроса, легко расстёгивались под его пальцами, а Маэдрос, расслабившись и избавившись от неловкости, будто нашёл равновесие и не мешал ни излишней беспомощностью, ни излишней активностью, давая Фингону возможность перемещать себя так, как тому требовалось. В решении этой задачи была необычная радость — не тот запредельный накал ослепляющего желания, которое обычно переполняло его, когда он распахивал кафтан Маэдроса, наконец обнажая его кожу, — но напоенное теплом тихое наслаждение, в котором ему так долго отказывалось. Когда-то давно — тогда Маэдрос ещё оправлялся от ран — тот отвергал все попытки Фингона предлагать ему помощь, лишь слугам позволяя себя раздевать и одевать — под предлогом того, что так они и должны служить своему принцу. Фингон не мог винить его в том, что тот цеплялся за остатки потрёпанной гордости, но было больно — больнее, чем он готов был признаться себе, — видеть, как любимый так яростно борется и так неистово отвергает его помощь. Во взгляде, которым Маэдрос одарил Фингона после того, как тот отбросил в сторону последнюю остававшуюся на нём вещь — носок, светилась неприкрытая надежда, но Фингон, обеспокоенный тем, что в комнате слишком холодно, ухватил из изножья кровати одно из мягких шерстяных одеял и закутал Маэдроса, притягивая к себе ближе. — Разожгу очаг, — сказал он. — «Хорошо? Только лежи спокойно!» — хотел уже было добавить он, так как Маэдрос в его объятиях заерзал, но, похоже, наконец тот втянулся в игру и уловил замысел — во всяком случае, он просто слегка повернул голову так, что теперь уютно утыкался лицом Фингону под подбородок, улёгшись ему на грудь, как на подушку. Так что — не без лёгкого сожаления — Фингон чмокнул его в лоб и уложил на кровать, а сам занялся розжигом очага. Не только Маэдросу нужно было тепло, но и самому Фингону — на холоде пальцы у того отчаянно ныли. Когда огонь разгорелся достаточно, чтобы наполнить комнату теплом и розоватым светом, Фингон вернулся к кровати. Маэдрос продолжал наблюдать за ним, в глазах его поблёскивали отсветы пламени. И без слов потянулся к нему с тихим жалобным стоном, от которого у Фингона перехватило дыхание, и он снова обнял его. Одеяло соскользнуло у Маэдроса с плеча — Фингон поцеловал его там, губами ощутив шероховатость рубца. Маэдрос весь был покрыт старыми ранами и новыми: от битв и от руки самого Фингона — по требованию самого Маэдроса. Некоторые были совсем еще свежими, и Фингон ласково провел по одному — так нежно, как только мог — кончиком пальца. Маэдрос всхлипнул и целый миг — Фингон был уверен в этом! — подавлял в себе жажду прижаться сильнее, до боли, но потом отстранился. — Не буду я этого делать, — проговорил Фингон, в сердце которого боролись наслаждение и чувство вины. — Я должен закончить обследование твоей руки, а всё это — потом. В конце концов, его покои были отлично укомплектованы всяческими маслами и успокаивающими бальзамами. *** Снаружи давно стемнело, но языки пламени весело играли в очаге, заполняя комнату пляшущими тенями. Маэдрос жмурился, стараясь сдерживаться, чтоб ничего не испортить: в своё время, при схожем освещении, он пару раз уже бросал на Фингона взгляды — и видел, как тот бледнел под этими взглядами. Впрочем, лежать на груди у Фингона было очень удобно, и, пусть пальцы того и дразнили, скользя по коже и просто сводя с ума тем, что замирали в точности на краю такой сладкой боли, на самом деле, Маэдрос наслаждался ощущением тепла от тела кузена. Потому было неудивительно и совершенно оправданно, что он невольно издал протестующий стон, пусть даже и жалобный, когда Фингон высвободился. — Сейчас вернусь! — пообещал Фингон и отошёл — чтобы пошарить в шкафу. Зазвенели бутылочки, и Маэдрос постарался расслабить мышцы, невольно напрягшиеся в предчувствии мазей и притираний. Но Фингон вернулся с маслом, которое Маэдрос опознал по кедровому запаху и сразу расслабился. Это было не то масло, что использовала целительница с суровым лицом, вертевшая его плечо, словно ветряк мельницы, заставляя «разрабатывать подвижность». Это масло в маленьком золотом флакончике вообще не часто можно было найти в лазаретах, и Маэдрос в прошлом уже вполне себе насладился его благами. Оно ещё так аппетитно смотрелось расплёсканным по тёмной коже, размазанным по податливой жаждущей плоти… Он непроизвольно развёл колени… но внимание Фингона было приковано совсем к другим частям его тела. Он втирал масло Маэдросу в предплечье, в плечо — и оказалось, что забыть о каменнолицей целительнице куда легче, чем Маэдрос воображал. Особенно когда Фингон повёл пальцы вдоль линии его ключиц… нежно впиваясь самыми кончиками в чувствительные мышцы шеи… а затем, совсем не по-целительски помог пальцам своим языком… и это было безумно нежно и так приятно, что Маэдрос вскинулся, сбросив с себя одеяло, прежде чем понял, что же творит. — Ты весь горишь, — тихо проговорил Фингон, и Маэдрос вовремя переделал рык, который уже вырвался из его горла, в просительное хныканье. — Мне так жарко… — прошептал он, забыв прикрыть веки и уставившись на Фингона — и тот вздрогнул и сдвинул ладони ему на грудь, разминая грудную мышцу. — О-о-о… — Ты весь дрожишь, — установил Фингон и провел большим пальцем по соску Маэдроса — по правому, где узел шрамов был больше. Маэдроса словно разрядом прошило — он никогда бы не ожидал! — это касание словно послало молнию ему прямо в пах, и оказалось, что он ещё шире развёл ноги, призывно приподнимая бёдра над постелью. — У… у меня бред! — быстро пояснил он. — Лихорадочный бред! А-а-а-ах… Фингон!.. Фингон скользнул другой ладонью вниз, по рёбрам Маэдроса — и ниже, к его паху. — Ш-ш-ш… — промурлыкал он, — успокойся… я с тобой… Маэдрос яростно выругался себе под нос — Фингон сощурился — и Маэдрос оборвал себя. — Пожалуйста… — исправился он. — Прошу тебя… об облегчении… Он уже наполовину готов был к тому, что Фингон откажет — но тот склонился и поцеловал его в живот. Маэдрос уставился в потолок, размышляя, какой же следующий шаг для калеки будет тактически верным… ну или как же заставить Фингона бросить уже эту игру и трахнуть его… — Ах ты, яйца Эру, Фингон, ах-х-х… — Маэдрос подавился вдохом — Фингон уже массировал внутренние стороны его бёдер… а губы всё ещё прижимал к его животу. Избежать прикосновений к тоненьким шрамам от порезов, исчеркавших худощавые бёдра Маэдроса вплоть до паха, было бы невозможно… а эти следы оставил сам Фингон не далее как три ночи назад, и Маэдрос зажмурился, представляя Фингона между своих ног, с кинжалом, измазанного кровью и семенем, как раз выпускающего член Маэдроса из своего рта, и… — Больно? — губы Фингона пощекотали ему живот. — Да-а-а… — простонал Маэдрос. — Ещё-ё-ё… И тут Фингон резко его отпустил, и Маэдрос понял, что испытание он провалил. *** Фингон резко убрал руки за спину, горло изнутри словно жгло огнём. Все эти годы он потакал желаниям Маэдроса, ни разу его не упрекнув, со стыдом, пусть и с не меньшим наслаждением… и что же, одна-единственная его просьба для Маэдроса — уже чересчур? Неуверенное тепло и облегчение испарились мгновенно — и на место им пришло леденящее опустошение, которое он чувствовал каждый раз, когда Маэдрос отворачивался к стене после того, как они любили друг друга — «трахались», называл это Маэдрос — а все обиды и страхи сбивались в груди Фингона в тугой комок, не находя выхода. — У меня всё ещё бред! — заявил Маэдрос — с видом несчастным, но не то чтобы совсем уж раскаявшимся. — Я не понимаю, что я несу! Может, свяжешь меня? — добавил он, протягивая руки вперёд. — Мне так плохо… я могу себе навредить… — Не собираюсь я тебя ни к чему принуждать, — может, Маэдрос и хотел бы, чтобы его принуждали — но Фингон точно этого не хотел. Он взял Маэдроса за руки и развернул их так, что теперь мог поглаживать нежные внутренние стороны его запястий. — Я лишь хочу дать тебе то, что ты заслужил. — Как и я, — поёжился Маэдрос. Этот спор они вели уже много раз, бесконечно. Пришло время новых подходов. Фингон не зря все прошедшие столетия вёл столько войн; тактик он наработал немало и знал: иногда ради победы нужно сначала поддаться. И он продолжил, голосом более твёрдым: — Кто из нас тут целитель? — Ты, — глаза Маэдроса вдруг так потемнели, и он стал очень, очень серьёзным, пусть заявление о «целителе» и было совершеннейшей сказкой. — Ну и кто из нас знает, что для тебя лучше? — Ты. — И когда я тебе говорю лежать спокойно и дать мне о тебе позаботиться, ты?.. — Должен делать, как велено, — и Маэдрос, под давлением ладоней Фингона ему на грудь, сдался и опять откинулся на спину. Фингон взял другой флакончик из тех, что достал раньше из шкафа, — в этом был бальзам, смягчающий раны и шрамы, со слабым ароматом пчелиного воска. И, бросая вызов самому себе — как и Маэдросу! — Фингон вернулся к прерванному занятию, посвятив внимание порезам на внутренних сторонах бёдер Маэдроса. Одной рукой он придерживал того за колено, чтоб раздвинуть ему ноги пошире, а другой поглаживал по ажурной вязи рубцов, ласковыми касаниями прогоняя боль прочь. Маэдрос вздрогнул — Фингон был уверен, что эта дрожь вовсе не от холодной мази, — но лежал послушно и смирно. Его возбуждение было уже очень заметно — но Фингон намеренно притворялся, что не видит его, поглаживая теперь еще нежнее и ласковее, и не только чтоб Маэдроса раздразнить. Затем он принялся гладить другое бедро… ощущая, как всё больше возбуждается сам. — Ты в безопасности, я с тобой, — прошептал он… и его член стал ещё твёрже, когда Маэдрос расслабился и обмяк, прекратив напряжённо давить своими длинными ногами ему на ладони. В качестве награды Фингон поцеловал его в губы — всё ещё целомудренно, но разрешив их языкам чуть-чуть соприкоснуться, — и одним лёгким движением приласкал его член. В ладони Фингона он был такой твёрдый, такой скользкий от мази и естественной смазки, уже увлажнившей головку… — Фингон! — Маэдрос издал рык, совершенно точно не подходящий к роли калеки, но тело его оставалось расслабленным и податливым к бережным касаниям Фингона. — Ш-ш-ш… тише. Мне ещё надо поухаживать за другими твоими ранами… *** Маэдрос, как мог, старался не смотреть на собственное обнажённое тело, но знал: оно было всё словно извилистая дельта реки переплетённых шрамов и ран, старых и новых. — Если ты будешь так холить каждую мою рану — мы проведём тут лет сто. На что Фингон посмотрел на него, сверху вниз, и его закаменевшая челюсть сказала Маэдросу, что он сейчас мог бы заработать хороший удар в челюсть собственную — если б только это не было именно тем, чего он так жаждал. — Но, — Маэдрос потянулся к челюсти Фингона, нежно касаясь её так, чтобы напряжение это ушло, а складка губ снова стала мягкой, — я с удовольствием пролежу тут хоть тысячу лет, чтоб ты ухаживал за мной, если считаешь, что мне это требуется. Я тебе доверяю. — И пусть это смирение и было выше его сил, но искренность была настоящей. И Фингон смягчился, а Маэдрос задержал свои пальцы на его упругих губах, которые он так любил. — Я так рад опять быть с тобой… — Маэдрос сам не знал, откуда вдруг родились эти слова. В замешательстве, он запнулся на миг, пытаясь припомнить, есть ли какая-то предыстория у его ран, воображаемых и настоящих. — Я так скучал… — ну и что, что падение с кресла нельзя было принять за разлуку. Он теперь говорил, не играя, и оба они это понимали. — Спасибо, что пришёл за мной. Спасибо, что спас. Знаю, это было так трудно. Помоги мне… — он издал долгий выдох, сражаясь со словами, которые казались ему такими высокопарными: — помоги мне исцелиться. Фингон, с полными слёз глазами, наклонился и ещё раз поцеловал Маэдроса, и ещё раз, и больше уже не позволял им прерываться на разговор. И вскоре он уже практически лёг на него сверху, опираясь на локти, чтобы не придавить его своим весом, а Маэдрос вплёл пальцы в волосы Фингона и прошептал: — Поосторожней с моими ранами… Фингон замер, кивнул и ещё раз его поцеловал — а затем сел, осторожно устроившись поверх бедёр Маэдроса, и продолжил лечение. Он вёл пальцами по шрамам Маэдроса, будто писал на его коже маслом на Тенгваре, и Маэдрос прикрыл глаза и наслаждался неровными толчками его бёдер. Ещё лучше было бы, если б Фингон избавился от одежды, но теперь-то Маэдрос уже был бдителен в вопросе нарушения правил игры. И вот он чуть задержал пальцы на поясе Фингона и сказал: — Пожалуйста, перестань… И Фингон немедленно замер и опустил на него взгляд, лицо его выражало тревогу, с пальцев капал бальзам. Маэдрос прикусил губу и опустил глаза. — Я просто потому… — хрипло выговорил он, — что от лихорадки моя кожа такая чувствительная… и ткань так невыносимо мне натирает… — и с трепетом ждал, насколько это впишется в их игру. Лицо Фингона засветилось от удовольствия и понимания, и он кивнул. Выскользнув из объятий Маэдроса, чтобы освободиться от одежды — Маэдрос даже услышал, как пара пуговиц покатилась по полу от того, как его целитель спешил, и подавил улыбку — Фингон вскоре оказался совершенно голым — лучшая панацея, которую когда-либо предлагали Маэдросу. — Спасибо, — поблагодарил он. — Думаю, теперь твои врачебные меры больше не причинят мне неудобств. И Фингон вновь уселся на Маэдроса сверху, а его тяжёлый член уткнулся прямёхонько в член Маэдроса. И теперь, когда Фингон наклонялся над ним, продолжая своё лечебное дело, когда подушечки пальцев его скользили по груди Маэдроса, по рёбрам — тот мог прижиматься к нему и подстраиваться под встречные толчки. И Маэдрос закрыл глаза и позволил тихим задыхающимся стонам срываться со своих губ. — У меня масло кончилось, — придушенным голосом выдавил Фингон, а Маэдрос так слабо, как мог, ответил ему: — Кажется, ты уже смазал всё самое страшное… пожалуйста, отвлеки теперь меня от боли… Ему так хотелось, чтоб Фингон вошёл в него… чтоб его член проникал внутрь, скользил, надавливал… грубо, яростно, мощно… но он не желал испортить всё снова. Так что он позволил Фингону приподнять одной, такой сильной, рукой вверх свои колени и начать их медленно гладить. И уткнулся лицом Фингону в шею, раздвинув бёдра… все мышцы его расслабились, дыхание стало таким глубоким — и лишь через пару мгновений он понял, что эти низкие жадные стоны издаёт не кто иной, как он сам. — Так хорошо? — спросил Фингон таким бархатным голосом, какой Маэдрос у него любил больше всего. — Да… — Маэдрос в ответ решил даже чуть вздрогнуть. — Но только… понежней… понежней… Фингон застонал и притиснул его к себе ближе, и Маэдрос спрятал довольную ухмылку — наконец-то он нашёл правильные слова! *** Мази уже не хватало даже, чтоб притвориться, что он обрабатывает крохотную ранку. Но хватало, чтобы ладони Фингона легко скользили вдоль членов их обоих. Маэдрос прижался к нему, бёдрами встречая каждое его движение, — но не пытался создать больше трения или увеличить темп. Он прятал лицо у Фингона на плече, но сейчас слегка отстранился и смотрел на него. Зрачки его от возбуждения так расширились… но тьма в них была совсем не такой, какая обычно пугала Фингона. А еще, конечно, он ухмылялся и очень неумело это скрывал. Ну, пусть это и не очень вписывалось в игру, Фингон был слишком счастлив, чтобы его упрекать или прятать ответную улыбку. Маэдрос после Ангбанда выглядел довольным собой только тогда, когда умирал кто-то, кого он хотел видеть мёртвым; более хищную версию точно этой ухмылки Фингон наблюдал как-то после того, как Маэдрос вырвал орку глотку зубами… после чего целоваться с ним было делом странным и довольно-таки грязным. Но теперь он выглядел куда мягче, и видеть его так безоговорочно счастливым — просто оттого что он делал Фингону приятное, и оттого что он, смел надеяться Фингон, получал в ответ удовольствие и… о чём ещё было мечтать! — Скажи мне, — попросил он, — если я должен… делать помедленнее. Маэдрос закусил губу — без сомнений, чтобы спрятать улыбку, но выглядел при этом очаровательно. — Пожалуйста… да, пожалуйста… твоё лечение уже очень мне помогло, но… ах-х-х… я ещё такой хрупкий… Вздох этот вовсе был не вздохом от боли — а ответом на то, как Фингон обвёл большим пальцем головку его члена. — Скажи мне… если тебе будет хоть чуть неприятно, — продолжил Фингон, хотя собственный голос его уже и не слушался. Он так крепко стискивал Маэдроса и всерьёз боролся с собой — чтоб скользить рукой так же плавно, сдерживать бёдра от судорожных рывков вперёд. На мольбу Маэдроса он сумел замедлить темп лишь чуть-чуть — а у того уже перехватило дыхание, остекленел взгляд — и вовсе даже не из-за пыток. — Фингон… — выдохнул Маэдрос и замялся, и Фингон видел, что в этот раз совсем не наигранно. — Пожалуйста… ты не мог бы… — Только скажи! — в голосе Фингона слышалось больше рычания, чем у правильного целителя, но он в своём наслаждении зашёл уже так далеко, что ничего поделать не мог. — Поцелуй меня… — прошептал Маэдрос, и Фингон поцеловал — так нежно, так неуверенно, как в первый раз — и Маэдрос застонал ему в рот, и член его стал пульсировать в кулаке Фингона, и он излился себе на живот. И Фингон ласкал и ласкал его, пока тот не перестал содрогаться в экстазе, и продолжал целовать и не остановился даже тогда, когда его накрыл оргазм собственный. Желание рухнуть на Маэдроса, устроившись на нём поудобнее, было почти необоримым, и Фингон, конечно, знал, что вес его Маэдроса никак не обременит, но так сразу закончить игру он не мог и потому рухнул рядом, уронив руку Маэдросу на грудь. — Спасибо, — голос Маэдроса был таким же хриплым, как и всегда после их любви, но только в этот раз совсем не от крика, и было слышно, что он улыбается. — Мне гораздо, гораздо лучше. Фингон так надеялся продлить эту близость подольше, ещё понаслаждаться этим теплом. Но если он сам разорвёт их объятия — так будет менее больно… так что он сел и потянулся за тряпкой, чтобы стереть масло и семя, перепачкавшее их животы. И он водил лоскутом по животу Маэдроса — медленно-медленно — продолжая играть в то, что тот будто ещё не пришёл в себя после лихорадки, что Фингон ему всё ещё нужен… так долго, как только мог. Но Маэдрос не отстранился и не отвернулся, даже когда Фингон закончил о нём заботиться и стал заботиться о себе, и даже когда он отложил тряпку и лёг рядом на спину… не придвигаясь ближе чем на ладонь. Напротив, Маэдрос приподнялся на локте и поцеловал Фингона во влажную щёку… а потом в уголок губ — опустившийся от удивления. А когда лёг обратно на спину — прижался к Фингону потеснее, и когда Фингон обвил его руками, пусть он и поёжился и поёрзал немножко, но, похоже, лишь для того, чтоб устроиться поуютнее. И хотя Фингон так не хотел засыпать, отчаянно желая насладиться каждым мигом происходящего так долго, как только возможно, было так уютно и хорошо в тепле прильнувшего к нему тела, в мерном ритме биения сердца Маэдроса и размеренном движении его груди при дыхании, что очень скоро Фингона всё это убаюкало и унесло в мирную дрёму… и Маэдрос был в уюте и безопасности его объятий. *** Маэдрос принял решение оставаться в объятиях Фингона, пока тот не уснёт, и тогда можно будет осторожно из этих объятий высвободиться и ускользнуть в тёмную ночь. Он часто, перебарывая себя, оставался провести ночь с кузеном, откатываясь от него на кровати подальше, но сегодня он был уверен, что нетерпение, что он удерживал в себе всё время, пока они занимались любовью — а они и вправду занимались любовью, осознал он с изумлением, — сделало бы его пребывание в собственной одинокой спальне невыносимым. Пока Фингон засыпал, сам он свернулся калачиком и уткнулся лицом Фингону в шею, под подбородок, ощутив его довольный вздох и тёплые руки, за талию притянувшие ближе. И Маэдрос просунул колено Фингону между бёдер, чтобы устроиться поудобнее. И, к своему удивлению, вовсе не чувствовал желания отодвинуться. Так, на пробу, он прикрыл глаза и теснее прижался лицом к шее Фингона, а ноги переплёл с его ногами. И это… было… терпимо. И когда Фингон задышал глубже и стал тихонько похрапывать, Маэдрос сказал себе, что как раз пришло время встать и уйти. И сказал себе: до утра Фингон ничего не заметит, а потом, конечно, поймёт и простит. Ему ещё надо закончить с расчётами, записями… прерванными этим несвоевременным обмороком. Перед его мысленным взором проносились, постукивая, костяшки счётов, и он, безотчётно, считал и считал. Зимние запасы Таргелиона… залоги Химлада. Пять тонн, десять, пятнадцать, двадцать… новый ряд… поставки с востока… десять, двадцать… а скот, скот нельзя сбрасывать со счетов, а ещё новые лошади… двадцать пять, тридцать. И когда подсчёты прервал мощный храп, он понял, что храп-то был его собственный. Он уснул! В объятиях Фингона. Это что-то новое, подумалось ему смутно. Что за колдовство такое, что за чёрная магия, что за… Он зевнул. Он понимал, что мог бы и встать… но сейчас казалось, что это потребует стольких усилий: подниматься, искать одежду, куда-то идти… а кроме того, на полу растеклась мазь, и можно ведь и поскользнуться… А он не может позволить себе пораниться! — неожиданно понял он в изумлении. Уж точно не раньше, чем Фингон проснётся и сможет о нём позаботиться! Так что он угнездился у груди Фингона поуютнее и снова уснул — но только сначала чувствительно укусил Фингона в ключицу. Ну, для приличия.