Цвета

я так кричал, что эхо охрипло, захлебнулось, отвеча- я был на небесах, потом опять упал в подвал

Воспоминания об Эрудиции.

Одна из пяти. Фракция учёных. Учителей. Докторов. Фракция Эрика. Его семья. Если взглянуть на Эрика, то слово «эрудиция» — первое, что придёт в голову. Худой, бледный и с синяками под глазами похож на вечно учащегося неофита-студента, разве что одежда не синяя и очков не достаёт. В этом нет ничего такого, ведь в вышеупомянутой фракции он провёл почти всю жизнь. Отказаться от всего привычного, правильного, впитавшегося в кожу, от выработанной систем задача не из легких. В этом нет ничего такого. Но Эрик стыдится этого. Вместо того, чтобы таскать книги в пыльных переплётах из библиотеки, — огромного здания в секторе Эрудиции — как он делал раньше, он читает с экрана телефона, отчего (не от его самоубийственных увлечений же, нет?) портится зрение, но мысль об очках или линзах кажется ему смешной. Он ведь теперь Бесстрашный. Он ведь теперь Бесстрашный? Кроме Эрудиции у него ничего не было. Ну разве ещё то нездоровое чувство маниакальной привязанности к убогому Тобиасу.

дрожь от дождя — лужи дрожат я всё сочинил пару суток назад

«Голубой»

залей в себя барбитурат, поверь, что я — не натурал так будет проще подружиться и позабыть, что я соврал

Эрик решился сделать это за пару дней до Выбора. Ну, может за неделю. Чтобы на всякий случай оставить себе пути к побегу из отчего дома. И как предвидел. Думал: «Ну не убьёт же он меня, в конце то концов?» — а у самого пальцы дрожали от страха, а дата разговора переносилась ещё на один день в воображаемом календаре. «А может, ему и незачем знать?» — звучало с одной стороны, и с другой ему тут же вторило: «Нет, он всё-таки твой отец». Приблизившись к точке, которая датировалась пометкой «крайний срок», он всё же решился. Так и быть. Во время разговора Эрик не мог смотреть отцу в глаза. Стоял, бестолково пялясь то на его шрам на руке, то на пустые бутылки из-под пива, громоздившиеся возле кресла. Это ещё вчерашние — сегодня у отца работа. — То есть, ты хочешь сказать, что мой сын — один из этих?.. С девочками у Эрика не клеилось. Мало того, что они его мало интересовали — он не знал, что интересовало их. Не представлял, как с ними общаться. То есть, дружить с девчонкой — окей, а вот что-то большее — нет уж, увольте, ничего из этого не выйдет. Но, перейдя в старшую школу, так запаниковал насчет того, что ещё одно его самоубийственное увлечение может быть раскрыто, а сам он — засмеян, что даже провстречался с девушкой из параллельного класса три самых скучных месяца его жизни. Его отец тогда был так горд и счастлив. Таким Эрик не видел его с тех пор, как мать… Ладно. — Каких это «этих»? — уязвленно бросил Эрик, хотя прекрасно понимал, что он имеет в виду, и заставил себя смотреть не в пол, а на отца. Глаза того горели огнём. — Ты голубой?! — взревел Джейкоб К. Келлерман, и Эрик зажмурился. Но всё равно услышал, почувствовал и смог представить, как пустая бутылка из буро-зелёного стекла разлетается на десятки осколков, встретившись с каминной полкой позади Эрика.

тяни на себя одеяло- ла-ла-ла-ла! пришивай заплаты тепла на тело, что нежно закутала мгла

Бойся Бога Одного.

я всё сочинил пару суток назад. кидала- ла-ла-ла-ла! не иначе как!

До комнаты Четыре они добирались почти семь минут, и не то, что бы Эрик считал. Скорее, приводил мысли в порядок, подбирал слова, думал, как отвертеться и пытался не залипать на макушку Отреченного и край тату, видневшийся из-под воротника. Посмотреть б ещё раз. Так нет. нельзя нельзянельзянельзя н-е-л-ь-з-я А когда дверь открылась, и Тобиас гостепреимненько пропустил его внутрь, все слова разом забылись — Эрик мог только стоять, вбетонированный в пол, и глядеть перед собой. На чистой белой стене ярко горит холодным синим цветом «Бойся Бога одного». — Ну, — начинает Тобиас и, захлопнув дверь, повернувшись и чуть не налетев на Эрика, замолкает. — Что «ну»? — спрашивает Эрик у стены. Итон отвечает не сразу. Он проходит вглубь комнаты, не включая свет, садится на край кровати. Эрик предпочитает стоять в двух шагах от двери. Ну, как предпочитает — он с места сдвинуться не может, настолько себе внушил, что двинут на Тобиасе. — Ты тогда сказал, что я тебе нравлюсь… — Я не понимаю, чего ты хочешь. Тобиас закатил глаза, усмехнулся и похлопал по кровати рядом с собой. Последний его жест Эрик предпочел проигнорировать. — Потом ты сказал — как ты там выразился? «Не прочь погонять»? — Тобиас улыбнулся, блестя белоснежной улыбкой. — Так вот, я тоже не прочь. И Эрик едва нашёл в себе силы пробормотать, добавив в голос ложку показушной уверенности: «Ну круто, чё». Синие глаза Тобиаса. Синий свет настенной лампы. Бойся Бога одного.

привет, мой свет, мой бред, мой маленький секрет, моя большая тайна, иллюзорнее самой смелой мечты я всё сочинил