Цвета

все дела заканчивал на полпути, максимум думал, что с тобой исправлюсь, но вышло так себе эйфория сменится печалью, и так всегда

Кровь.

Крови в их жизни было предостаточно. У одного это появилось с приходом в Бесстрашие, у второго было и до этого, ещё в отречении. Даже теперь, когда инициация с её каждодневными кровавыми спаррингами подошла к концу. Осталась привычка, въевшаяся в подкорку, словно его запрограммировали — Эрик считал Тобиаса своим соперником даже теперь. Спустя почти полгода. И по старой привычке они взаимно цапались, спорили и ссорились чуть ли не каждый день. Причины были разные, порой совсем не существенные — то один проштрафится на работе, то второй нелестно отзовётся о бывшей фракции Тобиаса, об отце Тобиаса, о друзьях Тобиаса… у Тобиаса было много «запретных» тем. Одной из них была зависимость Эрика. Кроме того, что Эрик зависил от Тобиаса, было у него ещё одно пагубное пристрастие раз в неделю выискивать в Яме человека в капюшоне и обеспечивать себя топливом — Тобиас называл это так — на семь дней вперед. «Только не делай этого при мне,» — говорил Итон каждый раз, и каждый раз завороженно смотрел на то, как игла прокалывает тонкую бледную кожу в сгибе локтя Эрика. На коже того уже имелись маленькие потемневшие точки — следы вчерашнего и позавчерашнего дня. И Тобиас наблюдал за Эриком, в очередной раз попробовав выступившие багряные капли на вкус. Сколько бы он не говорил о вреде, то, что происходило с Эриком после дозаправки, ему было по вкусу. Так же, как ему было по вкусу целовать его в разбитые губы, ощущая металлический привкус крови.

череда угроз и скандалов неловких, и в меня летят твои боеголовки, и в тебя летят такие же почти, на одной из них послание прочти

Глаза.

оно о том, что я не хочу войны, оно о том, что нет здесь ничьей вины

Красными же были глаза Эрика. Тобиас видел это даже в темноте комнаты. Тобиас видел это сквозь свои опущенные веки. Ярко-алые нити лопнувших капилляров, покрасневшая кожа — как будто Эрик плакал все время до встречи с ним. Но Эрику напротив было весело. Эрик лежал на соседней подушке, и в его лицо бил яркий свет от экрана мобильника, который то и дело поворачивали к нему, к Тобиасу, мол, смотри, какая шутка забавная. Ничего смешного обычно у Эрика там не было, но Итон машинально усмехался и тут же утыкался в свой телефон, отвечая на сообщение коллеги из диспетчерской или тщетно пытаясь осилить книгу, которую разбирали на уроках литературы сто лет назад. Уснуть позже Эрика было делом принципа. Тобиас ощущал острую нужду присматривать за ним, ему казалось, что стоит только отвернуться на полминутки, как он тут же что-нибудь выкинет из ряда вон. Да и как тут уснешь под бесконечное Тобиас-а-ты-знал, смотри-что-я-нашёл и ты-чего-такой-тихий-сегодня-а? Спящий Эрик нравился ему даже больше, чем дозаправленный. Он засыпал у Тобиаса на плече, доверчиво прижавшись к теплому боку, волосы почти полностью закрывали его лицо.

любовь — оксид, время — антиоксидант, любовь — Цой, время — икарус

Небо.

Они стояли на крыше семиэтажки — на той самой, с которой нужно прыгнуть, чтобы стать Бесстрашным. Вокруг не было ни души, все уже давно собрались в центре, и фракция оказалась пустой. Эрику это нравилось. Это был уже второй раз, когда они вот так встречали новый год на крыше, вдвоём. Тобиас проверил время на телефоне, а затем, убрав его обратно в карман куртки, сказал: «Уже почти». Эрик и без него знал. Он потянул Тобиаса за рукав поближе к краю, и они молча смотрели на небо и ждали. На двухсотой секунде ожидание небо окрасилось в красный. Фейерверк такой яркий, что на него больно было смотреть. Все вокруг горело огнём, яркие пятна салютов вспыхивали одно за другим, а Тобиас обнимал Эрика со спины. — Когда я был ребенком, боялся их больше всего на свете. Мне казалось, что искры могут упасть на дом, и тогда он сгорит, — признался Тобиас. — - Правда потом я понял, что это единственный день в году, когда мне не нужно быть Отреченным.

нам с тобой немного осталось, нам с тобой осталось немного, я — Ван Гог, ты — ухо Ван Гога