Любовная аддикция

      Внутренности скручивает от плохого предчувствия, кровь стынет в жилах. Тэхёну приходится сделать над собой титаническое усилие, чтобы обернуться.              — Ты же не собираешься меня убивать? — наивно спрашивает он, впиваясь глазами в орудие, что сжимает побелевшими от напряжения пальцами Чонгук.              — Не знаю, — честно отвечает Чон.              Нет никакого плана. Никогда не было. Чонгук действовал по обстоятельствам. Его мысли были настолько непредсказуемы, что он сам не мог предугадать, что собирается делать в следующую минуту. Когда дело обстояло так, как обстоит сейчас, Чонгук руководствовался исключительно эмоциями, но никак не разумом. Потому что разум давал категоричный сбой.              Тэхён, успевший изучить своего парня — бывшего — досконально, улавливает едва заметное сомнение в чёрных, словно бездна, глазах. У него есть шанс. Главное преимущество Тэхёна в том, что Чонгук его любит.              — Хорошо, что мне сделать, чтобы ты положил молоток туда, откуда взял?              Он не раз думал о том, что с Чонгуком сложно. Этот человек как минное поле — трудно предугадать, где и когда рванёт.              — Я не знаю, — растерянно бормочет Чонгук.              Он снова стал ребёнком, который не понимает, что от него хотят. Это резкое преображение давало мнимую надежду, что всё обойдётся. Мнимую, потому что точно также быстро Чонгук способен превратиться в того, кто не оставит от надежды ни следа.              — Давай я подскажу. Ты спрячешь молоток в рюкзак, и мы вместе пойдём в дом, обо всём поговорим.              — Пойдём, — соглашается Чонгук и отходит в сторону, давая Киму пройти. Но молоток не убирает.              Тэхён шумно втягивает носом воздух и осторожно ступает на тропинку. Он слышит скрипучие шаги позади, прерывистое дыхание Чонгука, и пытается успокоить нервную дрожь. Ноги то и дело резко дёргаются вперёд, стремясь перейти на бег, но мозг тормозит непослушные конечности, просит дождаться подходящего момента. Надо совладать с собой, управиться с инстинктами, на которые в данной ситуации полагаться не приходится.              Всё хорошо. Деревья растут слишком близко к тропе, чтобы план не мог не сработать. Остаётся найти ель, на которой было больше всего липкого снега, чтобы дёрнуть за ветку и буквально на пару секунд выбить Чонгука из колеи.              А потом Тэхён бежит.              Подошва скользит по мокрой земле, тропинка — узкая, извилистая, но Тэхён не останавливается. Он лихорадочно молится о том, чтобы не упасть, и одновременно с этим придумывает пути отступления.              В прошлую поездку Чонгук оставлял машину на улице, но в этот раз он зачем-то загнал её в гараж. Наверное, чтобы взять молоток. Значит, именно тогда он всё и решил? Тэхён бы с удовольствием сел в машину и умчался куда подальше, даже с учётом того, что не умел водить, но ключи лежали в кармане Чонгуковых брюк. К ним не подобраться.              Выныривая из леса, Тэхён бросается к незапертому гаражу. На открытой местности, усыпанной ещё нерастаявшими сугробами, у него нет шансов. Ворота закрыты, забор слишком высокий, а за ним сплошной лес. Единственное наиболее безопасное место — дом. Спрятаться и напасть. Вырубить, добыть ключ от машины и магнитную ключ-карту от ворот (охрана на посту отсутствовала), а потом уехать. В гараже должны быть другие инструменты, и, насколько Тэхён помнит, там была дверь, ведущая в дом.              Тэхён не успевает сориентироваться в сумраке гаража и найти подходящий инструмент для защиты. Чонгук оказался лучшим бегуном, чем он. Зато Ким успевает приметить стоящие друг на друге деревянные ящики с каким-то хламом. Столкнув их на пол, он преграждает Чонгуку путь, оббегает машину и дёргает на себя дверь.              Удача поворачивается к Тэхёну лицом — дверь закрывается на щеколду с другой стороны, давая ему возможность на время отделаться от преследования. Привалившись к стене узкого коридора, он восстанавливает сбившееся дыхание и испуганно вздрагивает, когда дверь начинает дёргаться от сильных ударов. Но вскоре удары прекращаются, и это действует на Тэхёна отрезвляюще.              У Чонгука есть ключи от входной двери, боже правый, у него есть ключи от всего…              Ким из последних сил поднимается по лестнице. Вылетает в холл и потерянно оглядывается по сторонам. Куда бежать, куда бежать, куда бежать…              С улицы раздаётся характерный звон ключей. Тэхён даже не предполагал, что такой простой звук может вызвать в нём приступ неконтролируемого ужаса, окончательно лишив остатков рассудка. Он не сдерживает громкого ругательства и направляется в кухню. На автомате вынимает из подставки самый большой нож и, услышав шаги в прихожей, ныряет в кладовую.              Он был в ней пару раз и помнил, что дверь открывается внутрь и хоть на ней нет щеколды, в небольшом помещении стоит тумба, которой можно воспользоваться как баррикадой. Убежище не самое удачное со стратегической точки зрения, но сейчас откровенно не до выбора.              Оперевшись ногами в тумбу, а спиной в стену, Тэхён замирает, прислушиваясь к звукам в доме. План был прост: как только Чонгук поднимется на второй этаж, где больше места для пряток, Тэхён выйдет из тесной кладовой и найдёт укрытие получше.              Некоторое время стоит оглушающая тишина. Не получается разобрать, где находится Чонгук и двигается ли он вообще. Выжидает?              Тэхён всё ещё не в состоянии осознать, что милый, трогательный Чонгук способен на такое. Не в состоянии поверить, что его жизнь находится под угрозой. Ведь сегодняшний день может оказаться последним. Для него или для Чонгука. Способен ли Тэхён убить человека — когда-то любимого, — чтобы выжить?              Шаги в холле невольно возвращают к действительности. Тэхён ждёт, что Чонгук отправится в гостиную, возле которой находится выход в гараж, или поднимется наверх, но он этого не делает. Словно поняв ход мыслей запаниковавшей жертвы, Чон направляется прямиком в кухню.              Тэхён задерживает дыхание, слыша, как Чонгук открывает и закрывает шкафчики. Что он ищет? Проверяет, всё ли на месте? Чуть позже где-то слева хлопает дверь, ведущая на террасу, но из кухни Чонгук так и не выходит.              А потом дёргается ручка кладовой. И ещё раз, и ещё раз, и ещё…              Тэхён впивается зубами в ладонь, сдерживая рвущийся наружу всхлип. Сердце готово вырваться из груди, ноги подкашиваются, но Тэхён не позволяет себе растянуться на полу. Он едва слышно выдыхает, когда Чонгук прекращает попытки открыть кладовую.              Чон куда-то уходит, но ненадолго. Тэхён не успевает сообразить, что ему делать дальше, как дверь содрогается от тяжёлого удара. Ким захлёбывается криком и давит ногами на тумбу. С каждым толчком она наклоняется всё сильнее и сильнее, грозясь упасть на него.              Плохая была идея прятаться в кладовой. Плохая была идея ехать сюда. Плохая была идея связываться с Чонгуком. Но кто мог знать, что всё будет ВОТ ТАК?!              — Блять! — орёт Тэхён, когда удар в дверь сопровождается хрустом ломающегося дерева. В кладовой было чертовски темно, но теперь он может видеть просвет в сделанной лезвием топора дырке. Что?!              Свет, исходящий из дыры, увеличивается с каждым ударом, щепки летят прямо в лицо. Ким больше не опирается ногами в тумбу, а испуганно жмётся к углу, выставив перед собой нож, будто это его спасёт.              В итоге дыра расширяется до такой степени, что они видят друг друга. Встретившись с Тэхёном взглядом, Чонгук улыбается, той самой мерзкой улыбкой, которую Тэхёну уже довелось сегодня лицезреть — когда речь шла об убийстве собаки.              — Ты меня обманул, — осуждающе мотает головой Чонгук, тем не менее не выглядя разозлённым.              Тэхён вздрагивает, не ожидая, что свихнувшийся Чонгук с ним заговорит, да ещё и без агрессии. Его искреннее спокойствие казалось неподходящим явлением для всей ситуации в целом.              Ким не знает, что ответить. Да, я нарушил договорённость, инициатором которой был. Но, чёрт тебя дери, у кого сейчас в руках топор?!              Тэхён опускает взгляд на нож и невольно издаёт истерический смешок. Боже правый, а кто сейчас держит нож?              — Я тебя понял, — хмыкает Чонгук и отступает спиной назад, пристально смотря на Кима, будто это он тут псих.              «Что ты понял?» — хочет спросить Тэхён, но проглатывает вопрос, не в силах вести диалог с ненормальным.              Чонгук вздыхает, так и не дождавшись ответа, и просто… уходит.              Тэхён невидяще пялится в дыру, прислушивается, но глаза и слух его не обманывают. Кухня действительно пуста. Он ещё долго стоит в нерешительности, боясь выйти из кладовой, пока стремление выбраться наружу не берёт верх над животным страхом. Тэхён сдвигает тумбу с прохода и открывает дверь.              Стиснув двумя руками нож, он опасливо выглядывает из кладовой и, не найдя угрозы, выходит.              Валить, надо срочно валить. Да, ключи у Чонгука, но после случая с топором хрен когда Тэхён ещё добровольно приблизится к нему. Он придумает, как выбраться с территории Чонов, главное, выйти из дома, в который сам же себя загнал.              Тэхён дёргает дверь на террасу и неловко отступает назад, потому что за ней стоит ОН собственной персоной.              — Ты долго, — говорит Чонгук, заходя на кухню, и, не глядя, захлопывает дверь.              Тэхён не входит с Чонгуком в полемику, разворачивается и бежит в холл, безуспешно толкает запертую входную дверь и бросается на винтовую лестницу, ведущую на второй этаж. Страх не позволяет мыслить рационально, действовать обдуманно, как планировалось изначально. Наоборот, животный инстинкт бежать без оглядки, наплевав на осторожность, играет с ним злую шутку: Тэхён спотыкается на середине лестницы, и его тело по инерции тянет в сторону. Ким хватается за перила, падает на одно колено, тем самым спасая себя от полёта вниз, но подняться не успевает. Длинная тень Чонгука настигает его, а в следующую секунду плохо соображающий Тэхён издаёт пробивающий до мурашек нечеловеческий вой. Чонгук бьёт прицельно, ударяет тупой частью топора по правой голени, вызывая нестерпимую, зверскую боль. Глаза застилает белая пелена, нетронутое колено подкашивается, и Тэхён тяжёлым грузом валится на ступеньки. Когда Чонгук бьёт второй раз, в то же самое место, Тэхёну кажется, что он слышит хруст, и это действует как контрольный выстрел. Он задушено хрипит, не в силах больше кричать, и впивается ногтями в штанину Чонгука.              — Набегался, — последнее, что Тэхён слышит перед тем, как провалиться в спасительную темноту.                     «Просыпайся!»              Слово — приказ — звучит настолько отчётливо, что Тэхён приходит в себя в холодном поту, уверенный в чужом присутствии рядом. Но в комнате никого нет. Он один, лежит в кровати, закутанный в тёплое одеяло. Тело словно налито свинцом, виски пульсируют болью, а горло дерёт так, будто он долго, надрывно кричал…              Кричал.              Тэхён предпринимает слабую попытку пошевелиться и жалобно стонет. На его голос моментально реагирует Чонгук, спешно вернувшийся в комнату. В руках у него стакан с водой и шприц, не вызывающий ни капли доверия. Чон убирает стакан на тумбочку, осторожно садится на край кровати, стараясь не потревожить ногу своего «пациента», и стягивает с него одеяло.              Тэхён протестующе хнычет, тянется за призрачное укрытие, но Чонгук пресекает какое-либо сопротивление одним единственным словом:              — Обезболивающее.              Тэхён опускает руки по швам и закрывает глаза, давая молчаливое согласие. Всё, что угодно, хоть чёртов крысиный яд, лишь бы остановить эту острую боль.              Чонгук ставит укол неумело, но явно не впервые. Возможно, он успел несколько раз потренироваться на Тэхёне, пока тот был в отрубе. Господи, сколько же длилось его беспамятство… И откуда у Чонгука обезболивающее? Когда он успел? Какое сейчас число? Сокджин наверняка ищет…              — Не волнуйся, перелом закрытый, думаю, даже лёгкий, — успокаивает Чонгук, глухо, безэмоционально, ни разу не обнадёживающе. — Ты потерял сознание раньше, чем я окончательно вышел из себя.              Ни злости, ни раздражения, ни раскаяния, ничего. Пустота. Не человек, а машина с антропоморфным поведением.              — Ты восстановишься. Будешь хорошо себя вести, и я найду доктора. Голоден?              Тэхён отрицательно мотает головой. Он не хочет разговаривать, не хочет его видеть. Все те тёплые чувства, что он испытывал по отношению к этому человеку, истлели, выгорели дотла. Им на замену пришли глухие отголоски обиды и всепоглощающая ненависть. Чонгук предал его доверие, растоптал, смешал с грязью. Больше не осталось сомнений — он бы с удовольствием убил его. Мучительно, жестоко, наслаждаясь каждой пролитой каплей крови, каждым воплем, каждой чёрточкой на искажённом от боли лице.              — Я позабочусь о тебе, — обещает Чонгук, поднимаясь с кровати, и, наконец, уходит.              Тэхён безучастно пялится в единственное в спальне окно, на неровные верхушки ёлок, обещающих близкую и в тоже время такую далёкую свободу. Какие шансы самостоятельно выбраться отсюда? По таявшему скользкому снегу, через забор, через лес, по незнакомой автомагистрали? С отёкшей конечностью, на которую и ступить-то нельзя, не то что ходить, без обезболивающего?              Тэхён хочет домой. Но путь домой невозможен, не в его плачевном состоянии.              Приходится надеяться на помощь извне. Тэхён ненавидит надеяться.              Ему срочно нужны услуги травматолога или хирурга, а не забота Чонгука. Он не знает, насколько Чонгук прав в своих выводах насчёт его повреждений, и не хочет знать. Лучше оставаться в неведении, пока нет возможности обратиться в больницу. Иначе он просто сойдёт с ума.              Хотя он уже свихнулся. Пошёл по следам Чонгука, варящегося в котле из собственного помешательства…                     — Где охрана? — спрашивает вечером Тэхён, когда вопросов накапливается чересчур много, чтобы их игнорировать.              Чонгук кормит его супом, с ложечки, потому что Тэхён не смог принять сидячее положение. В памяти закрепился утренний взрыв боли, не говоря уже о вчерашнем…              — Его уволили, когда он начал разнюхивать, почему за ворота я выехал один, без хёна. Обшарил весь дом, а гостя так и не нашёл. Распустил слухи… Отец позаботился.              Тэхён отворачивается от ложки, при упоминании Намджуна аппетит предсказуемо пропадает. Чонгук не настаивает, складывает тарелку и кружку на поднос, встаёт, собираясь свалить.              — Новую охрану так и не назначили. Отец с головой ушёл в рабочие дела, ну, и дела проблемного сына. Убийство в состоянии аффекта, попытка покончить с жизнью… Отвратительный ребёнок, — усмехается Чонгук, скрываясь в коридоре. Дверь за собой он не закрывает. Никогда не закрывал. Чтобы слышать.              Охраны нет, но это лишь вопрос времени. Чонгук не может его долго здесь держать, кто-нибудь да узнает. В конце концов Чонгук прогуливает школу и не ночует дома. Его отец рано или поздно обратит на это внимание.              И Сокджин, он на уши всех поставит, но найдёт его… Обязательно найдёт.              Тэхён прячет замёрзший нос под одеялом. Его вытащат. И Чонгук это прекрасно понимает. Он потерян не меньше Тэхёна.              Чонгука сжирают последствия его действий, а Тэхёна — время, текущее неестественно медленно. Стены огромного дома давят, сужают пространство, которое вынуждены делить два человека, потерявшие прежнее взаимопонимание. В воздухе витает безнадёга.              Из Чонгука на удивление получилась хорошая, хоть и неуклюжая сиделка. Он ухаживает за Тэхёном без отвращения, спокойно, старательно. Кто бы мог подумать, что золотой мальчик способен о ком-то заботиться. И если бы он не был причиной беспомощности Тэхёна, тот бы чувствовал безмерную благодарность за всё, что Чонгук для него делал. Но вместо этого Ким испытывает лишь унижение.              Они почти не разговаривают. Тэхён проводит скучные дни в ожидании скорого спасения, а Чонгук наворачивает беспокойные круги по дому, как обычно делает в моменты сильного волнения. Но к концу недели томительного заточения Тэхёна случается нечто неординарное, в последствии сподвигнувшее его на отчаянный поступок. На улице раздаётся шум подъезжающей машины.              Чонгук с грохотом ставит на прикроватную тумбочку завтрак, который принёс для Тэхёна, и подрывается к окну. Увидев наёмных работников, что каждую неделю убираются на территории Чонов, у которых — блять, конечно же! — есть доступ к воротам, и к дому, Чонгук чертыхается и выбегает из комнаты. Погрязнув в неведомых ранее заботах, он позволил себе забыть о самом главном и тем самым совершил непростительную ошибку…              Тэхён растерянно пялится на белый квадрат окна. С его лежачего положения не видно, что там творится внизу, но, судя по реакции Чонгука, дело обстоит плохо, а значит…              Ким не успевает додумать мысль, Чонгук возвращается со скотчем и верёвкой.              — Если будешь мешать мне — а ты будешь мешать, — я прикончу тебя. Поверь мне, я сделаю это, я уже в западне, — предупреждает Чонгук и отрывает зубами скотч.              Волнение в чёрных глазах сменяется опасной решимостью, и радость Тэхёна мгновенно сменяется горечью. Поэтому он и не хотел надеяться.              Тэхён беспрепятственно позволяет привязать руки к изголовью кровати, заклеить рот вонючим скотчем. Нет смысла противиться, настаивать на своём: из него только что вынули душу, подразнили близкой свободой и резко отняли шанс на её осуществление.              Настороженно вглядевшись в лицо Тэхёна и удостоверившись, что угроза была принята к сведению, Чонгук оставляет его в одиночестве. Ким зло стонет сквозь скотч, шевелит скованными руками — не выбраться. По щекам катятся непрошенные слёзы, перед глазами стоит образ мертвенно-бледного хёна… Это его ждёт, да? Скорая смерть? Ведь Чонгук прав: его загоняют в угол. А на что способен дикий зверь, когда понимает, что вырваться невредимым не получится? Он обрубает концы.              Тэхён так устал бороться за нормальную жизнь. Боже, кто бы знал… Он слаб, морально и физически. Тело, отвыкшее от ежедневных движений, стало неповоротливым, бренным. Боли в голени притупляло обезболивающее, но не избавляло от неё полностью. Он недееспособен против здорового Чонгука. Он как младенец, не способный пресечь издевательства и дать сдачи. Жалкое зрелище.              Но даже несмотря на это, Тэхён не может больше молить о помощи. Он должен что-нибудь предпринять.              Тэхён поворачивает голову к окну, к серому тусклому небу, и невольно цепляется взглядом за поднос на тумбочке, за палочки для еды, и за то, что лежит возле них…              Предусмотрительный Чонгук предусмотрел не всё.                     Спустя долгие минуты ожидания Чонгук возвращается. Сплавить работников оказалось делом несложным, но весьма утомительным для и без того нервного Чона. Первым делом он развязывает Тэхёну руки, а после они вместе аккуратно освобождают его рот от липкой гадости.              — Прости за это, — извиняется Чонгук, бросая свернувшийся кусок скотча на пол.              Ким молча растирает затёкшие конечности, с отвращением замечает следы от верёвок. Как долго они будут сходить? С этими отметинами он похож на жертву насилия. Подумать только.              Чонгук наблюдает за ним, то и дело останавливаясь на губах. От скотча они ожидаемо припухли, покраснели, и в конце концов Чон сдаётся: тянется к Тэхёну, прикусывает нежную кожу, ощущая вкус клея. Он так сильно соскучился по их близости, по теплу своего парня. Они давно не делали этого, не делали ничего…              Тэхён не отвечает, позволяя себя целовать, и шарит рукой под подушкой. Где, чёрт возьми, он… Только не говорите, что всё похерено! Но пальцы смыкаются, находя искомое, и Тэхён больше не медлит.              Чонгук громко вскрикивает, отпрянув назад, когда острое лезвие царапает ему щёку. Тэхён недовольно матерится — он метил в глаз, — и прицеливается в горло, надеясь, что попадёт, куда нужно, но не попадает.              Чонгук уворачивается, а потом и вовсе падает под тяжестью навалившегося на него Тэхёна. Ким стонет от пронзившей голень боли, но упрямо продолжает попытки ударить в трахею, в грудь или в глазное яблоко, куда-нибудь… Почему никто никогда не упоминает о том, как чертовски сложно орудовать ножом, когда хочешь не просто ранить, а убить, и не случайно, а чтоб наверняка!              Чонгук отчаянно защищается локтями, ткань рукавов свитера пропитывается тёплой кровью, пачкая их обоих. Выждав подходящий момент, Чон перекидывает Тэхёна через себя, оказываясь сверху. Нож падает на пол, Тэхён впивается ногтями в руки, что плотным кольцом обхватывают его шею, перекрывая доступ к кислороду. Он сдавленно хрипит, беспорядочно пинается здоровой ногой, сквозь мутную пелену беспомощно глядя на искажённую в гневе гримасу своего мучителя.              Чонгук шипит что-то нечленораздельное, рот открыт, зубы стиснуты, лицо изрезано злыми морщинами, в глазах безумный восторг. Но, стоит Тэхёну ослабнуть, а карамельным глазам безжизненно потускнеть, как радость мгновенно меркнет, уступая месту страху. Чонгук отпускает горло Тэхёна, пробуждаясь, и лихорадочно отползает от него.              Ким надрывно кашляет, готовясь выблевать внутренности, и истерично перекатывается с бока на бок. Это было близко, чёрт, как же было близко…              Чонгук с трудом заставляет себя подняться. Руки ноют от режущей боли, кровь не останавливается, в голове мутнеет. Стиснув зубы, он неровной походкой бредёт к валяющемуся в коридоре рюкзаку. То, на что он решился… Немыслимо. Но по-другому никак.              — Только не его, не смогу, какой же слабак… — бессвязно шепчет Чонгук, неуклюже выползая из комнаты, собирая плечами косяки и стены.              Тэхён медленно восстанавливает дыхание, слезящимися глазами смотрит в потолок. Он плывёт по белой глади, выдыхает сиплые звуки в такт скачущим пятнам. И непроизвольно вздрагивает, когда на живот приземляется Чонгуков телефон.              — Позвони отцу, — просит тот, садясь на пол, приваливаясь спиной к кровати.              Ким шарит пальцами по животу, находит телефон и подносит его к лицу. Затравленно косится на притихшего Чонгука. Правда можно? Не шутка? Какой-то подвох?              Но телефон исправно включается, связь есть, батарея почти полная. Чонгук не шутил.              Тэхён первым делом хочет позвонить Сокджину, позорно расплакаться и признаться в том, как сильно он любит старшего брата… Или Юнги-хёну, чтобы сообщить о Намджуне, или в полицию… Но он не осмеливается ослушаться Чонгука и ищет в списке контактов номер Чона-старшего. Ким не дожидается, когда голос придёт в норму, несёт что-то бредовое, едва различимое. И не замечает, как чужая ладонь обхватывает его ледяные пальцы.              Чтобы прикоснуться в последний раз.                     Тэхён материт непослушные костыли и в который раз отказывается от помощи снующих туда-сюда медсестёр. Он не беспомощный, он справится сам. Хватит с него.              Только вот коридор оказывается слишком длинным, с кучей препятствий в виде таких же «не беспомощных», а регистратура и большая дверь с табличкой «выход» даже не думают приближаться. Тэхён останавливается, чтобы передохнуть. Да, теперь у него три работающих ноги вместо двух, и одна больная в придачу. Но он справится. После того кошмара, того безумия, что он пережил, гипс — ерунда. Пару месяцев как-нибудь потерпит, травма не настолько серьёзная, как ему казалось.              Тэхён удобнее подхватывает костыли и собирается продолжить путь, но дорогу ему преграждает не пойми откуда взявшийся мистер Нгуен.              — Что? Вы как здесь… — Тэхён широко раскрывает глаза, отступая назад. Все остальные слова застревают горьким комом в горле. Они ведь обо всём договорились, так чего им ещё от него надо?              — Добрый день, — кивает мужчина, придерживая Тэхёна за плечо.              Киму неловко. Они стоят посреди коридора, мешая движению, но никто не осмеливается им возразить, потому что главу семейства Чонов как всегда сопровождают неприятной наружности амбалы. Широкоплечие, лысые, с черными очками на носу. Будто вышли из одного конвейера.              — Хотел убедиться, что с тобой всё в порядке. И, надеюсь, ты помнишь условия нашего договора. Твои брат и парень всё никак не успокоятся, пытаются добиться судебного разбирательства.              «Юнги — не мой парень», — мысленно огрызается Тэхён, но в слух говорит:              — Всё будет улажено, обещаю. Я над этим работаю.              — Это хорошо, потому что на твой счёт уже перечислены деньги — компенсация за причинённый вред здоровью и за моральный ущерб. Не вижу смысла в суде. Чонгук не сядет в тюрьму, я позаботился, чтобы его признали невменяемым.              Тэхён кисло улыбается. Чонгук сам позаботился о том, чтобы его посчитали таковым.              — Выплаченной суммы хватит на весь срок реабилитации и на то, чтобы вы с братом уехали?              — Уехали? Разговора о таком не было!              — Я рассчитываю на то, что мой сын рано или поздно вернётся к нормальной жизни. И для вас обоих будет лучше, если в дальнейшем вы не встретитесь. Ты ведь умный мальчик, сам всё прекрасно понимаешь.              Тэхён не в восторге от идеи сменить место жительства, но возможная встреча с Чонгуком ему не нравится куда больше.              — Ладно, я подумаю над этим, — выдыхает Тэхён. К огромной куче проблем добавилась ещё одна, просто отлично. И когда их все решать?              На немолодом лице мистера Чона проступает извиняющаяся улыбка, но быстро исчезает. Он достаёт из кармана чистый конверт и протягивает его Тэхёну.              — Что это? — берёт предложенное Ким.              — Послание от Чонгука. Последнее, я надеюсь. По крайней мере, в твоих же интересах сделать так, чтобы оно было последним.              — Вы сами могли это сделать, порвав его, — хмурится Тэхён, стискивая конверт, что вызывает лишь одно желание: разорвать на клочки, уничтожить.              — Не моё право, — мистер Нгуен по-отечески хлопает Тэхёна по плечу — прощается, — напоследок бросив искреннее: — Выздоравливай.              Тэхён нервно облизывает губы, решая, как ему поступить. Стоит ли ворошить прошлое? А Чонгук — прошлое, к которому он не хочет возвращаться. Вычеркнуть из жизни раз и навсегда. Перелистнуть на чистую страницу. Начать заново.              Да, таков был его план.              Телефон в кармане вибрирует, и Тэхён опирается на стену, чтобы достать его, при этом не уронив костыли. Сплошной геморрой, но надо привыкать.              — Тебя отпустили? — раздаётся из динамика беспокойный голос старшего брата.              — Да, выхожу, — Тэхён невольно улыбается, забыв о неприятном разговоре и сомнениях насчёт послания.              — Нам зайти за тобой?              — Нет, я сам. Должен дойти сам.              — Упрямец. Мы у выхода, поторапливайся. Юнги мне уже всю плешь проел, видите ли ему не нравится музыка, которую я слушаю. Совсем не уважает хёна.              — Он привык быть старшим, — заступается за Юнги Тэхён, сминает конверт и точным броском отправляет в мусорную корзину. Зажав телефон плечом и поудобнее схватившись за костыли, он неспешно направляется к выходу. Пусть хёны ещё подождут. — И что значит «поторопись»? По-твоему, мне легко ковылять до вас? Нет, не надо за мной заходить. Я уже у регистратуры. Да, вру. Слушай, давай не поедем домой? Заглянем в пиццерию? Они должны пожалеть меня и сделать нам скидку… Что? Как это так получается, что мой родной брат никогда не пробовал пищу итальянских богов? Ты многое упустил! Купи пиво Юнги-хёну, и он успокоится. Да, я тоже тебя люблю. И хёна. Передай ему, а то я не смогу сказать это в лицо…              Тэхён благодарно кивает девушке, придержавшей для него дверь, и невольно щурит глаза: весеннее солнце впервые за последние дни вырвалось из плена серых туч. Обрело свободу.