Любовь на десять тысяч евро

– Ты как? – Ник был пунктуален. – Как в сказке, – Тим старательно улыбался. Очень. Осталось только надеяться, что старания не пропадут втуне и хоть какой–то эффект возымеют. Сам парень не стал уточнять, что «как в сказке» – это чем дальше, тем страшнее. Ник хмыкнул, в одну руку взял рюкзак Тима, а второй слегка приобнял его за плечи – больному же нужна поддержка. Тим вздрогнул. – Больно? Извини. Руку убрал. Тим молчал – дело не в боли, подумаешь слегка задел, но пересилить себя за одни сутки – это не всем дано. Ему – точно нет. Минут двадцать в дороге, минут сорок в больнице. У каждого было время подумать. Ник гадал, сколько Тим готов будет терпеть его рядом, и будет ли хоть намек на отношения после окончания больничной эпопеи. Тимофей же размышлял о первом поцелуе. С одной стороны, время поджимает, с другой – он не привык даже к прикосновениям, весьма безобидным и невинным. Надо, черт возьми, надо. Он хотел жить. *** – Домой? Односложный вопрос и наверняка односложный ответ. Утвердительный. А значит, наслаждаться Никите приятной компанией недолго. – Да. Тим сделал себе поблажку. Последнюю. Сегодня мама на работе, а вот завтра присутствие дома – у нее на глазах – нежелательно. Значит, завтра будет долгий день, который так или иначе придется провести вместе с Никитой. Сегодня Ник не стал провожать до кровати. Он видел, что Тимофей выглядит вполне сносно, а значит, и терпеть чрезмерную заботу не станет. – Завтра, в то же время? – надежда просто быть рядом оставалась, пока не будут выполнены врачебные рекомендации. – Нет, лучше раньше. Но я и сам могу. – Туда неудобно самому добираться, – они стояли на лестничной клетке, перед дверью. Тим не мог пригласить внутрь, а Ник не мог уйти. Да, ему за последние два дня перепало больше, чем за предыдущие два года, ну можно же урвать еще хоть крошечку? – Во сколько? – В девять. Нет, в половине девятого. – Хорошо, – Ник смог заставить себя уйти первым. *** Две недели – это много. По сравнению с теми же двадцатью минутами в машине. Тим сидел на кухне за столом и смотрел на календарь, который магнитиком был прикреплен к холодильнику. Или нет, наоборот, очень мало. Уже прошел один день из этих четырнадцати и на исходе второй. Столовый нож валялся рядом, лень было встать и донести до мойки. Тим вертел его в руках, а потом полоснул по запястью – неглубоко, всего лишь до тонкой красной полосы. – Это за вчера, – пояснил он в тишину. Второй порез рядом с первым. – А это за сегодня. Он отбросил нож, глядя, как скатываются капельки крови. – А потом и отпилить не жалко. *** – Привет. Не выспался? – сегодня Ник ждал внизу. – Ты теперь вообще не учишься? – Ну... учусь. Скоро начну. Сегодня. Или нет, завтра. – Завтра суббота. – Прекрасный день для того, чтобы начать учиться. Тим невольно улыбнулся, а Ник улыбнулся в ответ. – Поехали. То же самое, что вчера, но сегодня им предстоит провести вместе длинный день, даже если один из них об этом пока не догадывается. *** Больничный визит был еще короче, и уже в половине десятого они были свободны как птицы. – В универ? – Угу. – А может, просто прогуляем? У тебя же больничный. – А у тебя нет. – Сейчас будет. Пять минут. Никита ушел, оставив Тима ждать его в холле. Вернулся даже раньше, помахивая листочком, в котором наверняка значилась какая–нибудь разновидность ОРЗ. – Ну вот, теперь я самый больной в мире человек. – Круто. А что делают самые больные люди в мире? – Как что? Лечатся! Плюшками и вареньем. Ник начал перечислять все варианты лечения по Карлсону, и Тим чувствовал себя все гаже и гаже. Никита был нереально счастлив, довольствуясь возможностью просто быть рядом. *** Они много где побывали. Ник словно боялся упустить шанс и старался сделать так, чтобы Тим чувствовал себя комфортно – кино, кафе, спорт–бар, все, что можно было вместить в программу восстановительного отдыха. Ирония судьбы заключалась в том, что добился Вознесенский противоположного эффекта. Чем больше он старался, тем большей сволочью чувствовал себя Тим. За то, что не может ответить взаимностью, за то, что обманывает и будет обманывать дальше, спасая свою шкурку. За то, что не сможет променять на другой способ отработки, например тот, который ему «предлагали» вначале. «Да и не позволят тебе», – пискнула трусость, прикинувшись здравым смыслом. Кто знает, если бы в течение полугода, или сколько там, измывались над его телом, он бы просто ненавидел тех, кто к нему прикасался. Ненависть не поддается анализу, это чистое чувство, без примесей и вкраплений. А сейчас, глядя на счастливую улыбку Ника, Тим понимал, что запутался окончательно. – Как пройдут твои выходные? Лежа на диване перед телевизором? – вопрос или утверждение, неясно. Или надежда. – Да, наверно, – Тим потер запястье. Надо было решаться сегодня. Сейчас. – Ник, спасибо... «Это то же самое, что с девушкой. С высокой девушкой, которая бреется и пользуется одеколоном». Он взял Никиту за руку. Тот смотрел, не веря и надеясь. Но шаг навстречу не сделал. Тим закрыл глаза и коснулся губами губ Никиты, почувствовав, как тот отзывается. Словно пружина, которую удерживали сжатой. Долго, но не столько, чтобы заржаветь и рассыпаться в прах. Желания, которые Никита держал в себе последние два года, на несколько секунд вырвались из–под контроля. Несколько коротких секунд, и отступил от Тимофея. – Не стоило благодарности. Не стоило такой благодарности. Ник сбежал вниз по лестнице, зачерпнул ладонью снег и растер по лицу. Еще некоторое время он стоял, давя желание вернуться. Тим, не раздеваясь, прошел на кухню, сел на табуретку, взял нож и сделал третью отметину. Все оказалось сложнее, чем он думал...