Кто убил Фила Совински?

      – Знаешь, что самое паршивое в этих замечательных посиделках, Акааши? – Бокуто возбужденным смерчем ввалился в их комнату и начал безуспешно стягивать с себя одежду забинтованными руками.       – Ками-сама, Бокуто-сан, постой, не торопись, – Акааши, сбросивший футболку и щеголявший по комнате с голым торсом, подошел к возившемуся Бокуто и перехватил его ладони, – я сам, не нужно так стараться.       Бокуто всмотрелся в серьезный взгляд уже давно не кохая, и мучительно покраснел от толпящихся в голове мыслей и фантазий совсем съехавших с катушек.       Акааши тем временем садистски долго по одной пуговице расстегивал домашнюю рубашку Бокуто, мягко невзначай проводил ладонью по груди, словно бы разглаживая невидимые складки, и то и дело неконтролируемым жестом облизывал губы.       – Акааши, я… – в горле пересохло, как же кстати был бы сейчас бокал шампанского, оставшийся недопитым на столе.       Акааши сделал уверенный шаг на Бокуто, еще один, и еще, еще, заставляя того отступать к кровати. И когда бортик мягко ткнул Котаро под коленки, Акааши с силой толкнул его в грудь, заставляя завалиться на матрац и уже оттуда сверкать глазами, полными янтаря, предвкушения и волнения.       – Новый год – пора чудес, Акааши? – хрипло произнес он. Голос не слушался, съезжая на невольную хрипотцу.       Но Акааши нравилось. Он предвкушающе улыбнулся и начал стаскивать с себя оставшуюся одежду. На пол полетели теплые джинсы, носки, белье. Их место заняли мягкие, не стесняющие движений пижамные штаны. Торс Акааши решил ничем не прикрывать – уж больно горяч и голоден был взгляд Бокуто, когда тот раз за разом возвращался к разглядыванию светлой груди, темных ореолов сосков, пары родинок и четко очерченных от глубокого и быстрого дыхания ребер.       – Ты провоцировал меня сегодня весь вечер, Бокуто-сан, – Акааши навис над его лицом, требовательно вглядываясь в бесстыдные глаза. – Своими ужимками, нахальством, неспособностью даже вилки удержать, хотя твои руки и не пострадали так сильно, как тебе кажется. Неужели ты не думал, что за это придется заплатить?       Бокуто, едва ли вслушиваясь в произнесенное, провел забинтованными ладонями по бокам Акааши, вызвав неконтролируемую дрожь от соприкосновений грубой ткани с кожей.       – Акааши, – хрипло произнес он, переместив ладони с боков на грудь, пальцами нашел потемневшие горошины сосков и потер их тканью бинта, вслушиваясь в резкий вдох и долгий, протяжный выдох, – ты сейчас такой, Акааши. Я бы закрыл тебя в своей квартире и никому не отдавал. Никогда. Я все еще эгоист, Акааши. Ты все еще меня терпишь?       – Ты все еще слишком самокритичен в делах, в которых не смыслишь ровным счетом ничего, – Акааши перехватил травмированные ладони и возвел их над головой Бокуто, скрестив вместе и прижав к покрывалу. – Да, мы все еще вместе. И будем вместе до тех пор, пока кое-кого не прикончит ревнивая фанатичка из группы поддержки.       – Но ведь эту дурочку уже давно выгнали из клуба! – возмущенно вскинулся Бокуто, и тут же был прижат к кровати одной из ладоней.       Акааши мучительно медленно наклонился над подвижным, слишком живым для выпившего неимоверное количество алкоголя человека и впился в приоткрытые в глупых рассуждениях губы.       Поцелуй вышел долгим, сладким, запоминающимся. Таким, каких у них еще не было. Но будет, воодушевленно подумал Бокуто, с энтузиазмом отвечая на поцелуй и прикосновения. Поцелуев будет еще очень и очень много. А об истеричной фанатичке он и не вспоминал до сего момента.       – Постой, – Бокуто отвернул голову, уворачиваясь от очередного прикосновения губ, и скосил глаза на чересчур беспристрастное лицо Акааши, которому такое самоуправство не пришлось по душе. – По поводу Чизуру, – лицо Кейджи из просто отстраненного превратилось в маску, с бледными скулами и сжатыми губами, – ты что, ревнуешь?       – Ну конечно, – Акааши закатил глаза и скатился с мягкого, податливого и такого глупого Бокуто, – из всех постельных тем на свете от контрацепции и до «как это делается?» ты выбрал тему ревности? Серьезно, Бокуто-сан? Ты действительно серьезно?       – Я не выбирал, – буркнул Бокуто, – ты первый завел о ней речь. Я только поддержал разговор.       – Прежде чем поддержать разговор, Бокуто-сан, задумайся, а так ли он требует развития? Или просто стоит убедить сомневающегося в ее чистых помыслах парня горячим новогодним сексом в предрассветных сумерках.       – Акааши!       – Ой, давай ты не будешь строить из себя оскорбленную невинность, – Акааши похоже и правда вышел из себя, резко сел, выпрямился, словно кол проглотил, и негодующе уставился в противоположную кровати стену.       – Акааши, – уже тише позвал Бокуто и провел ладонью по светлой коже прямой, словно деревянной спины. Тоже сел, прижался ближе и коснулся губами родинки на плече, вызывая неконтролируемую дрожь. – Акааши, я дурак. Акааши, ты же знаешь. Акааши, что ты как маленький?       – Ну и кто тут маленький, – чувствуя, как руки крепко обхватили его поперек груди и сжали так, что ребра затрещали, произнес Акааши. – Все-все, Бокуто-сан, – Кейджи невесомо провел ладонью по забинтованной части руки и сжал легко и незаметно.       Повернул голову, находя чужие приоткрытые губы, и поцеловал, откинувшись всем телом назад. Бокуто судорожно вдохнул и с жаром ответил на поцелуй, полный решимости не накосячить хотя бы сейчас. А то с Акааши сталось бы перелечь на соседнюю койку и вырубиться мертвецким сном.       Они снова легли поперек кровати, Бокуто перекинул ногу через Акааши и с удобством устроился на его бедрах.       – Хей, Акааши, – позвал он тихо, вновь, как в самом начале проведя ладонями по обнаженной груди.       Шершавые бинты заскользили по коже, скребнули по бокам, рождая внутри невесомую щекотку, жар, расползающийся по телу неторопливо и неумолимо.       Акааши обхватил ладонями икры Бокуто, сжал пальцы как можно крепче, и приподнялся, потираясь пахом о удачно выставленную задницу. Бокуто коротко простонал и склонился, впиваясь в губы уже несдержанным, почти звериным поцелуем. Агрессивно исследуя языком рот, сталкиваясь с чужим языком, позволяя только сипло мычать.       Пальцы все еще побаливали и плохо слушались хозяина, но Бокуто, не замечая ничего, сжимал в объятиях любимого человека, то зарываясь ладонью в растрепанные волосы, то пытаясь нетерпеливо стянуть штаны вместе с бельем, и все притираясь-притираясь, ни на секунду не останавливая движения. Да так, что к тому моменту, когда оба они оказываются полностью обнаженными – стояло просто до боли сильно.       Акааши поднял одну ладонь и единственным прикосновением к щеке обратил на себя все внимание перевозбужденного Котаро.       – Бокуто-сан, – тихо позвал он, мягко ведя пальцем от скулы ко рту, подушечкой указательного надавив на нижнюю, размыкая губы. – Смотрите.       Он пригнул голову Бокуто и взглядом указал вниз, туда, где, схватив одну из забинтованных ладоней, осторожно уложил ее на возбужденные члены.       Рука Кейджи вкупе с собственной замотанной рукой казалась чужой, словно его ласкают сразу два человека. Бокуто прикрыл глаза и сжал губы, глотая стон. По его темпераменту никто бы не сказал, что Котаро очень тихий любовник. Но тот всеми силами старался не шуметь, пока Акааши не сжал оба члена вместе и не двинул рукой резко и сладко.       Бокуто ахнул, сгорбился над привставшим Акааши и ткнулся лбом ему в плечо, тяжело дыша.       По телу разливалась сладкая истома, мышцы дрожали, как после тренировок, которых так не хватало на обязательном отдыхе, а рука Акааши на члене делала эту слабость до головокружения невыносимой и желанной одновременно.       Сделав для восстановления хотя бы капли самоконтроля несколько судорожных глубоких вдохов, Бокуто отнял свою руку и обеими вцепился в плечи Акааши.       – Хочу по-другому.       Он резко завалился в сторону так, что они оказались лежащими на боку лицом друг к другу. Невыносимо близко. Дыхания смешивались, члены соприкасались, пачкая друг друга смазкой, а Бокуто все не мог оторвать взгляда от почерневших, как новогоднее небо перед фейрверком, глаз.       Акааши первым опустил руку между ними, касаясь плоти, второй сжал забинтованную ладонь Бокуто и переплел пальцы.       Глаза в глаза, так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть, и спиралью закручивающееся удовольствие между ними от резких, размашистых движений мозолистой ладони.       Бокуто сдвинул голову ближе, и прикоснулся к губам напротив, не пытаясь поцеловать, просто глотая судорожное горячее поверхностное дыхание. Ему казалось, Акааши слышит стук бешено колотящегося сердца и вторит ему дыханием, не боясь пересушить губы до потрескавшейся кожи. Бокуто смочил уголки языком, тронул кромку зубов, немного отстранился и потерся носом о нос Акааши.       Движения на членах стало резче, хаотичнее, мышцы живота сводило от сладкой судороги приближающегося оргазма. Бокуто опустил свою ладонь поверх руки Кейджи и выровнял судорожный ритм, задавая темп и медленно умирая от вида того, как Акааши облизывает губы: сначала верхнюю, затем нижнюю. И уже влажными губами касается его лица: лба, скул, тонкой кожи век, колючего белесого веера коротких ресниц, кромки челюсти, ведя по ней языком до самого горла. Бокуто запрокидывает голову, подставляя шею, и Акааши не сдерживается, впивается жестким поцелуем в адамово яблоко. Оставляет яркий сочный след, и уже с привкусом металла во рту продолжает исследовать кожу под самой челюстью. Мягкие касания сменяются пробными укусами. Укусы засосами. Засосы ленивым движением расслабленного языка. И по новой, пока Котаро не сжимает сильнее руку и не начинает непроизвольно касаться чувствительной кожи грубыми волокнами бинта.       От этого их обоих подбрасывает, возбуждение накрывает, как цунами, просто-напросто снося, смывая всякую мысль. Оставляя после себя только сладко вздрагивающие мышцы, звенящую пустоту в голове. И головокружение то ли от избытка кислорода, то ли – счастья.       – Это было здорово, – хрипло произнес Бокуто, когда дар речи к нему вернулся. – Но я хочу по-взрослому.       – Ну и кто из нас ребенок, – снова повторил Акааши, закатывая глаза, говорить что-либо еще сил не было. Но нужно было вставать, перестелить постель и лечь как нормальные люди.       Он отвлекся на размышления всего на минуту, а Бокуто уже успел оттереть их от спермы, поднять Акааши на руки и перелечь в соседнюю койку.       – Все-таки иногда твои методы решения проблемы мне весьма импонируют.       – Да говори уже как есть, – рассмеялся тихо Бокуто, закутывая их обоих в одеяло, – ты просто такой же ленивый в бытовом плане, как и я. Считай – два ленивых одиночества наконец-то воссоединились.       – Верно, – не стал отпираться Акааши, придвинулся ближе, чтоб их лица оказались на одном уровне, и мягко прикоснулся губами к губам Котаро, – спокойной ночи, Бокуто-сан.       – Я люблю тебя, Акааши.       Матсукава, Ханамаки, Ойкава и Мия в молчании сидели за столом.       – Ты все-таки расскажешь, нет, какого черта происходит? – Ханамаки не выдержал первым, скрестил руки на груди и непривычно хмурым взглядом одарил бывшего капитана. – Мы-то думали все это время, что у вас все в ажуре. Пусть ты и бросил волейбол, а Ивайзуми играет. Но мы считали, что вы и за пределами нашей видимости общаетесь, как раньше. Какого черта, Ойкава?       – Я не виноват, что вы повелись на такой дешевый спектакль, – огрызнулся Ойкава и отзеркалил жест и взгляд.       – Сейчас-то не притворяйся, – Мия закатил глаза и чуть не подавился словами, словив сразу три недовольных взгляда. – Ладно-ладно, молчу. Считайте, что меня здесь нет, – он стянул с фруктовой вазы яблоко и демонстративно им захрустел. Есть не хотелось.       – Итак, – Иссей устроил локти на столе и вперил тяжелый взгляд в друга. Ойкава заерзал на месте, но недовольно кривить губы не перестал. – Мы хотим знать с самого начала. Что произошло? И почему я и Ханамаки узнаем об этом самыми последними и от этого вот.       – Хей, поосторожней с выражениями. Я все же слышу.       – Ты сказал, что тебя тут нет, – даже не улыбнулся на попытку пошутить Матсукава.       – Вы меня пытать вздумали что ли? – Ойкава возмущенно вскинулся, даже краска прилила к обескровленному до этого лицу.       – Если не будешь отвечать, – Ханамаки кровожадно ухмыльнулся. Но нарочито веселый тон не нашел никакого отклика в серьезных светлых глазах. – Прекрати ломаться и разъясни уже, наконец, нам. Что. У вас. Произошло?       – Да Господи ты, боже мой!       Ойкава истерично хихикнул и оглядел пустой стол в поисках, чем бы промочить горло и переждать внезапно напавший приступ истерии. На глаза, как назло, попадалось только проклятое шампанское, купленное Куроо просто в неимоверных количествах. Он нашел среди батареи бутылок открытую и сделал с горла хороший глоток, удивив тем самым не только готового ко всему Мию, но и не ожидавших этого от их трезвенника-капитана Ханамаки и Матсукаву.       – Я слаб, – Ойкава вытер рот тыльной стороной ладони и оглядел всех мутным взглядом. – Он сказал, я слаб. Мы столько лет бились, пытаясь поставить на колени Шираторизаву, а в итоге проиграли сборной солянке из Карасуно. Я виноват. Я слаб. Я дьявол вас всех задери, ни на что не гожусь. Надо было идти в астронавтику к Акааши и дергать нахрен с этой планеты вместе с колонией на Марс.       – Тебя бы не взяли, – нарушил повисшее молчание обещавший заткнуться Мия. – Ты бы не прошел психологические тесты, истеричка.       – Ивайзуми не мог такое сказать, – наконец отмер Матсукава, Ханамаки энергично закивал головой, полностью поддерживая друга. – Он просто не мог.       Ойкава глотнул еще и пьяно заулыбался.       – Ну, может не так резко, и не в таких выражениях, я столько лет старался забыть тот разговор, и у меня наконец-то начало получаться. А теперь приехали вы и требуете все вспомнить.       – Это важно, Ойкава, – Такахиро подался вперед, – у тебя в спальне спит мертвецки пьяный Ивайзуми. И мы должны понять, что с этим делать до того как он проснется и прикончит нас к хренам!       – Успокойся, – отдернул его Иссей, и перевел взгляд на Ойкаву. – Маки прав, если Ивайзуми узнает, для чего мы его напоили – нам не жить.       – Я буду приходить к вам на могилу, – буркнул хрипло Тоору.       – Так может просто устроить им очную ставку и посмотреть, что будет? – Мия вновь решил высказаться, понимая, что таким хождением вокруг да около разговор грозил затянуться до самого утра. До которого, к слову оставалось от силы часа три.       – В последнюю очную ставку, Ойкава чуть не прикончил попавшегося под руку кохая, – хмыкнул Ханамаки.       – А это-то вы откуда знаете? – Ойкава вскинулся так, что колени стукнувшись о столешницу протестующе хрустнули, – уй!       – Пьяный Ивайзуми весьма общительный собеседник, – Матсукава протянул свою руку Маки и они демонстративно стукнулись кулаками.       – Убью его!       – Не раньше, чем вы разберетесь во всем этом дерьме и дадите нам помереть со спокойной душой, – раздраженно одернул его Ханамаки, порядком доведенный поведением своего бывшего капитана.       – Что же еще он такого рассказал? – Ойкава тоже не слыл ангельским терпением. Более того, вся выдержка его сейчас держалась на одной единственной бутылке шампанского, которую он стиснул до побелевших костяшек, боясь, что не удержится и расколошматит толстое стекло о голову ближайшего друга.       – Пусть это он тебе повторит, – не поддался на провокацию Маки и предусмотрительно отъехал на стуле подальше, – так ты расскажешь, как было дело?       Ойкава разочарованно отставил бутыль, предварительно выжав на язык остатки праздничного пойла, и с тоской уставился на друзей, едва ли видя их перед собой.       – До выпуска оставалось пара месяцев. Или недель. Точно не помню. Помню только, что Ива-чан пришел к нам раньше, чем мы собирались встретиться. Родители еще были дома. А он завалился, с криками, что его приглашают на собеседование в Тодай. Мы оба планировали пойти туда учиться.       – Ну да, тебя же пригласили. Даже хотели платить тебе спортивную стипендию.       – Не перебивай, пожалуйста, Маки-чан, - Ойкава сглотнул, все так же упрямо глядя в стол и продолжил. - Я отказался от спортивной стипендии, еще когда мы вернулись из Сендая после отборочных. И от пригласительного отказался, сказав им, что собираюсь поступить сам, своими силами.       – Ты уже тогда решил бросить волейбол?       – Их ты, значит, уведомил, а нам ни слова не сказал?       Ханамаки и Матсукава вскинулись одновременно. И так же одновременно закрыли рты и сели, ощутив на себе всю тяжесть полубезумного и полупьяного взгляда друга.       – Ива-чан, радостный, он и правда, радовался этому, как ребенок, влетел на кухню, тряся в воздухе конвертом. А мама возьми и скажи, что мое поступление под вопросом, потому что я, видите ли, велел засунуть Тодаю их предложение им же в задницу. Фигурально выражаясь, конечно.       – Да уж, ты мог, – пробормотал про себя Маки. – И что Ивайзуми? Психанул?       – Не то слово. Сказал, что я слабак, раз опускаю руки после проигрышей. Раз бросаю волейбол. Он хотел играть вместе. Очень хотел, я всегда это знал. Но видели бы вы его глаза, столько разочарования во мне. А ведь я просто хотел поступить своими силами. Чтоб никто не смел даже думать, будто мне подфартило. В гребанный волейбол мне путь закрыт. Мы не смогли побороть Шираторизаву. А Карасуно смогли. Я не понаслышке знаю, насколько жесток университетский волейбол.       – Ты действительно струсил, – Матсукава пораженно переглянулся с таким же ошарашенным Ханамаки.       – Нет. Нет, конечно. Столько раз пытаться взять штурмом Ушиваку. Я не гений, и сколько бы ни долбился лбом в бетонную стену, всегда впереди окажется игрок с лестницей.       – Ты никогда не говорил, как тебе тяжело. Ты справлялся, – тихо произнес Ханамаки.       – Не справился, – Ойкава пожал плечами. – В итоге мы с Ива-чаном посчитали, что будет лучше, если при вас мы будем вести себя как обычно.       – Кому лучше-то, Ойкава, кому? – Мия комкал в руках салфетку и раздраженно сверлил взглядом друга. – Им что ли? – кивок в сторону Матсукавы и Ханамаки. – Или тебе? Или Ивайзуми, который, я уверен, мучился от всего этого так же, как и ты.       – Не так уж он и мучился, – Ойкава зло улыбнулся, нервным жестом приладив встопорщившуюся челку на место. – Не мучается, совсем. Живет, спит по ночам, играет в свое удовольствие. И даже умудряется пробиться на университетские национальные.       Лицо Ойкавы сереет по мере осознания произнесенного.       – Постойте, – пораженно произнес он, – вы приволокли Ивайзуми накануне соревнований? Нет. Не так. Вы напоили и приволокли Ивайзуми черте куда накануне соревнований?! Вы совсем рехнулись?       – Не передергивай. До начала национальных еще дня четыре, – отмахнулся Ханамаки. – Лучше скажи-ка мне вот что, друг мой. Вот все это вот, что ты сейчас нам рассказал, ты Ивайзуми говорил?       – Нет, конечно! – возмутился Ойкава. – Мы с ним не разговариваем!       – Господи, дай мне сил, или прикончи меня, чтоб не страдать, – простонал Мия, картинно стукнувшись о столешницу лбом три раза.       – Могу помочь, – кровожадно предложил Тоору, и Мия тут же выпрямился, выставляя перед собой ладони. – Вот и славно.       – Может вам все же стоит просто поговорить? – предложил порядком подуставший Иссей.       – Он первым мне бойкот объявил! Перестал отвечать на сообщения, звонки, письма!       – Ну что ты как маленький? А перейти через дорогу и постучаться в дверь было слишком трудно?       – Невозможно, – тихо буркнул под нос Ойкава. – У меня подготовка к экзаменам была жуткая. Я бы не сдал, если бы Ива-чан и дальше продолжал тереться возле меня.       – Тереться! Теперь он это так называет, – взвыл Ханамаки. – Вы же дружили с пеленок! Как одно единственное письмо могло вас настолько сильно рассорить?       Ойкава сложил пальцы замком и прижал их к губам, снова уставившись в пространство невидящим взглядом и пугающей улыбкой.       – Всю жизнь. Всегда. Что бы ни случилось. Кто бы ни был виноват. Я всегда шел мириться первым. В любое время дня и ночи. В дождь, снег, град. На другой конец города. В другую префектуру. Я всегда шел мириться. Нам не нужны были извинения, мы оба всегда прекрасно понимали, кто виноват. Но временами я задумывался, а что было бы, не бегай я за ним как собачонка? Не приди к нему мириться? И вот, в эту последнюю ссору я решил, если ему дорога наша дружба, он обязательно плюнет на все разногласия и придет. Придет хотя бы ударить. Но нет. Как видите, ему от меня ничего не нужно. Включая меня. Такое чувство, будто, как связующий, только я его и тормозил. А в Тодае он раскрылся максимально. И до сих пор продолжает совершенствоваться. И это, как вы видите, не моя заслуга. Не моя.       В столовой повисла пронзительная тишина. Ойкава молча смаргивал набежавшие злые слезы, не издавая ни единого звука. А Ханамаки, Мастукава и Мия сидели, как громом пораженные, не зная, что сделать. Что сказать. Как быть теперь.       Пугающе тихо прокрался в комнату рассвет. Мия, первым заметивший это дело, поднялся, тронул вздрагивающее плечо Ойкавы и крепко сжал.       – Идем, Тоору, – мягко позвал он, помогая встать. – Идем спать.       Ойкава поднялся как сомнамбула, заметно покачиваясь, оступился, запнувшись о ножку стула, и судорожно вцепился в футболку Мии. Атсуму замер от неожиданности, когда в плечо уткнулось заплаканное лицо Ойкавы, и бросил беспомощный взгляд за его спину.       – Где ваша комната? – шепотом спросил Маки, стараясь не беспокоить судорожно дышащего друга.       – Второй этаж, третья дверь слева.       – Мы приготовим постель, а вы поднимайтесь, – Матсукава ободряюще кивнул ему и тихо умчался вслед за Ханамаки.       – Но ведь там… – Мия проводил исчезнувших со скоростью света приятелей и закончил предложение уже в пустой, не считая их, столовой, – Ивайзуми спит.       – Скотина он, – прохныкал Ойкава, все еще крепко цепляясь за футболку Атсумы. – Какая же он скоти-и-и-ина, – провыл он на одной ноте. – Атсу-чан, я хочу спать. И не хочу жить. Атсу-чан, он же скотина. Ну, согласись.       – Я еще не слышал его версии произошедшего, Тоору, – Мия ласково пригладил влажные от пота прядки на его затылке.       – Говоришь так, будто свалил от меня к Тетсу-чану на юридический. Не смей так поступать.       – Ну что ты, – они медленно продвигались к лестнице. Ойкава еле переставлял ноги, то и дело запинаясь о ковер, а после – о каждую ступеньку, – если бы не моя травма, я бы донес тебя на руках, – попытался пошутить он, чтоб разрядить обстановку, когда Ойкава в третий раз чуть не пропахал носом лестницу.       – Не-а, – невозможно пьяно, и от этого потешно серьезно возразил Тоору, – носить меня на руках – прерогатива Ива-чана. Он так смешно смотрится при этом. Низенький, плотненький с красным лицом и с такой образиной на руках как я.       – Откуда ты знаешь, как это выглядит со стороны? – поинтересовался Мия, когда они преодолели половину пролета.       – Сфотографировала одна из моих поклонниц, когда я в третьем классе старшей школы на тренировке травмировал колено.       – А он у тебя герой.       – Не то слово, – горделиво подтвердил Ойкава и нацелился на штурм коридора. – Но временами такая скотина.       – Уверен, про тебя он говорит то же самое.       – Не уверен.       – Почему?       Ойкава, помогая себе ладонью, добрел до нужной двери.       – Думаю, он обо мне вообще не говорит.       Дверь распахнулась, едва не уронив прислонившегося к ней Тоору, и в проеме показалась лисья физиономия Ханамаки.       – Ваше царское ложе готово, Великий Король.       Ойкава вздрогнул и одарил шутника злым прояснившимся взглядом.       – Это прозвище придумал человек, которого давно нет. Не стоит вспоминать о мертвых на ночь глядя.       – Время шесть утра, Ойкава. В прежние времена в это время ты выходил на пробежку.       – Я и в нынешние выхожу. Но с этим у меня все просто – когда лег – тогда и ночь. И ни один преподаватель еще не сумел переубедить меня. Думаешь, Маки-чан, у тебя получится?       – Какой же ты невыносимый засранец, Ойкава, – Ханамаки закатил глаза, но улыбнулся вполне благосклонно. – Рад, что ты пришел в себя. Хоть и ненадолго.       – Ложись уже спать, дурень, – Матсукава оттеснил от проема Маки и помог Ойкаве пройти в спальню.       – Ну, я пойду тогда, пожалуй, тоже спать, – Мия с непонятной для остальных горечью улыбнулся и был таков, скрывшись в одной из пустующих спален.       – А мы где будем спать? – шепотом поинтересовался у Матсукавы Ханамаки.       – На коврике в прихожей, – огрызнулся тот. – Откуда я знаю, я тут в первый раз.       – У Яку есть одно свободное место, – проходящий мимо них на автопилоте Дайчи ткнул пальцем в нужную дверь, – и Мия собирается один занять двухместную спальню. Советую поторопиться, он любит запираться на ночь.       И прошел дальше, как ни в чем не бывало. Похоже до туалета.       Иссей и Такахиро дружно пожали плечами, хлопнули друг друга по ним же и разбрелись по отдельным койко-местам.       – Хей, еще не спишь? – Иссей заглянул в указанную комнату и застал Мию за разоблачением.       – Заваливайся, Ойкава все равно застрял в спальне с Ивайзуми.       – Спасибо.       Они подготовились ко сну в тоскливо-серых сумерках и молча устроились по постелям.       – Как думаешь, они помирятся? – не выдержал угнетающей тишины Мия.       Спать в комнате с почти что незнакомцем было странно и неуютно. Иссей похоже тоже чувствовал нечто подобное. Во всяком случае, он завернулся в одеяло по самую макушку и повернулся боком к собеседнику.       – Знаешь, раньше бы я с уверенностью сказал, что да. И недели не пройдет, а они уже вместе будут отрабатывать удары и бегать от Мизогучи. Но теперь, с таким перерывом в пять лет, продолжить с того, на чем они остановились, будет очень сложно.       – Легче начать все заново.       – Именно. И только они вправе решать, что это будет: новая дружба ли, или новая вражда. Или нечто совсем иное.       – Боюсь предположить.       – Не занимайся бесполезными вещами, мой тебе совет. В плане Ойкавы они никогда не сбываются. Вот кто бы мог подумать, что один из выдающихся связующих Мияги пошлет Тодай вместе с их спортивной стипендией и завяжет с волейболом раз и навсегда?       – Звучит жутко.       – Потому что так оно и есть. Ойкава всегда был горазд на странные поступки. Но это на моей памяти верх его безрассудства и наплевательского отношения к своей жизни.       – Не скажи, – возразил Мия. – Ойкава лучший студент на курсе. Разве это наплевательское отношение к жизни?       – Разве это делает его счастливым? – задал встречный вопрос Иссей.       – Не похоже, – пришлось признать Мие, когда он вспомнил, что за чертову кучу лет видел искреннюю улыбку на лице Ойкавы считанное количество раз. Это и в самом деле расстраивало. – Плохой из меня вышел друг, если так подумать. Не докопался до сути. Не смог помочь. И если не выгорит завтрашний разговор с Ивайзуми, окажется, что просто испортил то, что хуже уже и быть не может.       – Ты чересчур строг к себе.       – Я дорожу Ойкавой. Он помог мне. Он столько раз мне помогал, просто не сосчитать. А чем я отплатил ему? Это сейчас он пока пьяный не сказал ничего на мое предательство. А завтра, как проспится...       – Вот завтра об этом и подумаем, Мия, – Иссей закутался в одеяло еще сильнее и уткнулся носом в потеплевшую подушку. – Морковки сварены, назад дороги уже нет.       Мия фыркнул на глупую французскую присказку и закрыл глаза, все еще продолжая улыбаться.       – Спокойной ночи.       – И тебе.       Ханамаки со скрипом приоткрыл дверь в полутемную комнату - похоже, хозяин этих хором не поленился встать и задернуть шторы, в отличие от остальных студентов, которых на утро будет корежить от похмельной непереносимости яркого света.       – Кто здесь? – хрипло со сна произнес Яку.       – Это Ханамаки, друг Ойкавы. Ты спи-спи, я займу соседнюю кровать.       – А Кенма что ли так и не поднялся?       – Спит беспробудным сном, завернувшись во все пледы кресел гостиной.       Яку со стоном откинулся обратно на спину и прикрыл мутные глаза.       – До сих пор голова кружится.       – Из того что я видел, могу с уверенностью сказать: после такого количества выпитого следующий день сокращается как минимум втрое.       Ханамаки сбросил с себя футболку с джинсами и нырнул в прохладное нутро постели.       – Ну, значит, подождем послезавтра, – философски заметил Яку и, придвинувшись к краю кровати, опустил одну ногу на пол, чтоб меньше штормило.       – Чего подождете?       – Разрешения назревшего конфликта.       – Ты про Ойкаву с Ивайзуми, – кивнул сам себе Ханамаки, скорее утверждая, нежели спрашивая. – И что вы задумали, если не секрет?       – Почему же секрет, – Яку приоткрыл один глаз и с любопытством посмотрел на собеседника. – Интересно было бы сыграть с вами, но меня в состав не включили.       – Волейбол?       – Он самый.       – И кто против кого? – Ханамаки живо заинтересовался, и не был разочарован.       – Ивайзуми и Матсукава вместе со связующим Мией в одной команде, и ты с Ойкавой и связующим Акааши – в другой.       – Охохо, – Маки так и представил лицо Ойкавы, осознавшего, что связующем в их команде будет не он, - опасную игру вы затеяли. Ох, какую опасную, – он с уважением оглядел соседа и предвкушающе разулыбался, – не терпится поучаствовать в этой заварушке.       – На то и был расчет, – хмыкнул Яку. – Но, ты прав, не думаю, что завтра хоть кто-то будет в состоянии ударить по мячу. Так что придется перенести примирительный матч на второе число.       – А до этого – пережить остатки первого в доме, полном бьющихся предметов и злого как черт Ойкавы.       – Думаешь, все будет настолько ужасно?       – В нем это пять лет копилось. И завтра они с Ивайзуми столкнутся лицом к лицу в замкнутом пространстве и при хреновой тучи свидетелей его слабости.       – Звучит не очень, – Яку попытался представить, но воображение спасовало. – Ладно, проблемы нужно решать по мере их поступления. Возможно, самым действенным способом избежать кровопролития будет просто запереть их в разных комнатах.       – Вот завтра это и выясним, – усмехнулся криво Ханамаки и перевернулся на спину. – Спокойной ночи.       – Добрых снов.