Это судьба!

— Дождь… — Кенсу задумчиво прочертил пальцем прямую по прохладному стеклу, испещренному мелкими каплями воды с внешней стороны. Линия закончилась на отражении лица Чонина, которое даже в искажении оконного стекла выглядело весьма недовольным и растерянным, и замерла, словно не в силах преодолеть это препятствие… — Сильный. — Ага. Наверное, закончится скоро. Проливной, — старательно «не поняла» намека Пара. Хотя после небольшой запинки все же с сомнительным великодушием пообещала: — Я тебе зонтик дам. — Зонтик — это хорошо, — разом поскучнел Кенсу, оценив по достоинству «щедрое» предложение и даже не пытаясь изобразить энтузиазм. — Но по лужам шлепать все равно не хочется… Наверное, придется здесь ночевать, — и вздохнул так продуманно жалостливо, что у нормального человека рука не поднялась бы такого из дома гнать в дождь, холод, тьму…тем более: — А еще я грома и молний боюсь. Очень. За окном, в такт его словам, тут же полыхнула ломаным зигзагом молния, и многозначительно прогрохотал гром. Актер даже не вздрогнул… «Как с Богами сговорился», — скривился Чонин, скользнув взглядом по незанавешенному окну со светопредставлением за ним, явно устроенным показательно для сопротивляющейся Пары: — «Или таки с представителями нечистой силы». Последний вывод вынудил зябко поежиться и вспомнить о своей бессмертной душе, ради светлого будущего в райских чертогах которой, требовалось срочно избавиться от потенциальной опасности: — А хочешь, такси закажу? — Не хочу! — возмутился Кенсу, прикидывая, как бы прекратить процесс своей транспортировки из квартиры и выиграть время для мирных переговоров. — И вообще, ты не можешь меня на улицу выгнать! — Почему не могу? — Чонин от такого ультимативного требования, даже руку парня отпустил, за которую все это время ненавязчиво тянул того по направлению к выходу, чем актер тут же воспользовался, и вездесущим июньским комаром просочился обратно в комнату. — Потому что тогда я промокну, заболею и умру! Подумай о себе. Как с таким тяжким грузом на душе жить собираешься? Но, глядя на мечтательно прикрытые глаза и слегка блаженную улыбку, догадался, что его слова не совсем тот эффект произвели, на который он рассчитывал. — Не искушай, — не скрывая сожаления в голосе, протянул Чонин. И не то, чтобы он отличался особой жестокостью и склонностью к садизму, но его Пара вообще-то утомить успела уже на девять последующих жизней вперед. Так что обрисованные перспективы не смущали, скорее наоборот, выглядели весьма соблазнительными. Актер в возмущении открыл рот, снова закрыл, так и не сумев ни слова выдавить… Набрал в легкие воздух и решительно выдохнул, устав расшаркиваться с этим непробиваемым типом, напрочь лишенного такого атавизма, как человеколюбие и сострадание к ближнему, а значит, не достойному уважительных увещеваний: — Не пойду! — А в качестве последнего, самого действенного и неопровержимого аргумента, предусмотрительно вцепился пальцами за дверной косяк, готовясь в случае чего бороться до последнего. — Можно мне здесь переночевать? — Ты серьезно? Переночевать? Здесь? В моей комнате? — опешил от небывалой наглости Чонин, на всякий случай, преграждая вход в комнату собственным телом, чтобы не пропустить внутрь на удивление навязчивого парня. — Не получится. Нет у меня места! «Особенно для тебя». — Как нет? — Кенсу широко распахнул и без того большие глаза, в наигранной задумчивости разглядывая тело Пары. — Ты вполне себе стройненький. Я вообще — кипарис. Поместимся… «Издевается», — окончательно убедился хозяин безнадежно маленькой комнаты, и тоже решил прекратить юлить, раз уж даже видимые приличия были отброшены: — Нет. Ты здесь не останешься. Только не в моей комнате! — И возобновил выдворение потенциально опасного элемента из родной обители, не обращая внимания на чересчур активное сопротивление, которое только удостоверило его в наличии не совсем добрых намерений. Кенсу, в какой-то момент понял, что еще немного и придется чем-то жертвовать, потому что, судя по ощущениям, совсем скоро он либо оторвет косяк, либо собственные пальцы. Последние были ближе телу, в прямом смысле этого слова, и перспектива их потери выглядела крайне удручающе, и расстроила бы даже больше чем прогулка под проливным дождем. Поэтому он все же уступил, и после особенно сильного рывка, чисто интуитивно сменил точку опоры, цепляя пальцы в замок уже за шеей ненормальной Пары, непроизвольно отмечая, что выглядеть в таком положении они стали очень даже романтично, совсем как влюбленная парочка. Вот только романтика, и в настоящей то жизни имеющая преотвратную привычку заканчиваться слишком быстро, на этот раз и вовсе даже нескольких секунд не продержалась. Чонин, не ожидавший такого подлого в своей коварности трюка, отчаянно и бесполезно взмахнул руками, как несушка, пытающаяся взлететь на забор (но ему простительно, когда имеется непосредственная угроза жизни и здоровья, тут уж не до грации), покачнулся, и с глухим стоном завалился вперед, подминая под себя Пару. «Бам!» Под затылком грохотнуло так впечатляюще и звонко, что Кенсу даже заподозрил себя в легкомысленности и пустоголовости, но быстро откинул крамольные мысли в сторону. То, что его Пара с ума сводит своей непрошибаемостью, еще не показатель бить тревогу и переживать об «утечке» мозгов. И теперь, пришпиленный к полу немалым весом, словно экзотическая бабочка у зловещего энтомолога (просто сравнивать себя с навозным жуком, перевернутым на спину и бессильно шевелящим конечностями, не в силах перевернуться, даже в мыслях было обидно), в очередной раз убедился, что ему в Пары на редкость везучий паршивец достался. Ведь почему всегда страдать именно одному Кенсу приходится? Могли бы Боги, если не ради справедливости, то хотя бы ради разнообразия, и Чонина пострадать заставить! К слову, его Пара в этот момент, вместо того, чтобы хотя бы раскаяться и посыпать «голову пеплом», так и продолжала преспокойненько возлежать сверху, добавляя «острых» впечатлений неожиданно костлявым телом. Это раздражало, но еще больше отчего-то смущало. Ведь слишком близко… Кенсу сдул с лица чужую прядь волос, щекочущую щеку, и нахмурился: — Эй, я до свадьбы не согласен. Так что прекращай свои намеки уже и слазь! Первая попытка избавления от «непосильной ноши» с треском провалилась, когда шею обдал неожиданно приятный тёплый воздух, сопровождающий сладострастный выдох, намекающий, что до свадьбы тот терпеть не намерен. Актер засмущался еще сильнее, покраснел и передумал шевелиться. Такое внимание к собственной персоне, безусловно, льстило, но усиленно холодящий спину пол все же мало вдохновлял на подвиги. Даже меньше, чем продолжающий занудно зудеть затылок. — Изыди! Дышать нечем. Видимо Боги оказались не такими уж и жестокими (хотя это утверждение довольно спорно, если честно), но Чонин, вместо того, чтобы довольно хихикать по поводу импровизированного матраса (напрочь отбитого его стараниями), даже не удостоил Пару очередным язвительным ответом, а как-то посерел, наваливаясь сверху еще сильнее, с таким видом, словно это именно он тут головой об пол бился. Да еще и застонал повторно. На этот раз определенно уже не сладострастно, как показалось сначала, а болезненно. Кенсу подозрительно покосился на «умирающее тело», пытаясь определить, действительно ли тому больно, или все затевалось специально, чтобы показать, что такое сомнительное счастье — лицезреть лицо своей Пары в непосредственной близости, на расстоянии не более десяти сантиметров, приносит смертельные муки. Но, не сумев с ходу склониться к однозначному выводу, на всякий случай обиделся. Заранее. И только потом сообразил (когда Чонин нецензурно намекнул, обретя способность выдавать членораздельные звуки (преимущественно нецензурные)), что во время падения непроизвольно одну ногу в колене согнул, пытаясь удар смягчить… Жестоко. Зато, можно сказать, отомстил за все «хорошее»… — Смотрю, у вас тут страсти нешуточные бушуют, — Бэкхен вальяжно, с видом пресытившегося жизнью денди, облокотился плечом о стену и аппетитно захрустел яблоком. И ведь даже не подумал помочь страдающему, явно наслаждаясь представшим перед глазами зрелищем. — Ага, тайфун эмоций, — недовольно проворчал все еще распятый чужим телом Кенсу. — Твой друг просто сгорает от страсти. По коридорам вот зажимает, — кивнул он, с трудом отрывая зудящую голову от пола и попутно пытаясь самостоятельно избавиться от веса, продолжающего вдавливать его в твердую неудобную поверхность. — Скорее уж укладывает! — в очередной раз не к месту хихикнул Бэкхен, уникальная способность которого хихикать в неподходящее время уже почти не раздражала. Должно быть привычка. Или примирение с неизбежным злом, в попытке победить зло еще большее, в лице своей Пары. — Да он сам, — промямлил Чонин, справившись с первым болевым шоком, и грозно погрозил кулаком, то ли Кенсу, то ли развеселившемуся другу, а может и обоим, как они того и заслуживали, после чего, с обреченным стоном скатился на пол, освобождая невольного узника из плена. — Не смог удержаться на ногах перед твоим обаянием? — сосед окинул заинтересованным взглядом, с кряхтеньем поднявшегося с пола полуночного гостя, не устающего его удивлять креативным подходом к делу завоевания Пары. — Упал в обморок от твоих тупых шуток! — Чонин тоже поднялся, устав наблюдать за остальными снизу вверх (что было унизительно само по себе). Вот только выглядел совсем не как коварный соблазнитель и альфа-самец. Скорее наоборот, жертва того самого самца. Пара друга удостоилась еще одного взгляда от Бэкхена, на этот раз весьма уважительного: — Меня здесь не было, — с трудом проглотил он едва прожеванный кусочек яблока, тут же застрявший комом где-то на середине пути до желудка, отмечая что тот, так и не получив ожидаемого подаяния, надрывно застонал. — А жаль. И ведь, правда, все веселье пропустил с этими заграничными телефонными разговорами. Кенсу на этот раз был с ним полностью согласен. Действительно жаль. Ведь тот мог прийти пораньше и помочь, а не заявиться только после того как шум утихнет. Судя по всему, чтобы помочь от трупа избавиться, которым он действительной чуть не стал… Парень задумчиво пощупал ноющий затылок и поделился: — Никогда бы не подумал, что страсть так голову может вскружить, чтобы даже отбить местами. Зря старался. Чонин философским экспромтом не впечатлился и подкинул Богам свой вопрос (исключительно риторический): — И за что мне такой геморрой подкинули? — Не гневи Богов! — благочестиво выдохнул Кенсу, косясь на сочное зеленое яблоко в тонких пальцах, вспоминая, что ужин он сегодня благополучно пропустил, а в этом на редкость не приветливом доме даже чаю предложить никто не догадался. И добавил, правильно расценив очередной угрожающий рев из желудка Бэкхена: — Я хорошо готовлю, кстати. — Правда? — Парень тут же спрятал огрызок за спину, чтобы больше не травмироваться унылым зрелищем, раз уж более соблазнительные перспективы замаячили. — Мама говорит, что получается даже лучше, чем у нее, — не без гордости подтвердил актер, даже и не заметив, что Чонин все это время неверяще наблюдал, как его собственный друг, которого он знал большую часть жизни, и Пара, которую знал не так уж и долго, но, тем не менее, тоже ЕГО, любезно общались, прямо как старые приятели. Да еще и на него самого, пострадавшего и несчастного, внимания не обращали. Последнее, почему-то возмущало особенно сильно. И злило. — Я тебя прибью, — не выдержав идиллии, даже не пообещал, а поставил он в известность свою Пару, так спокойно, что его можно было даже в искренности заподозрить. — Завтра прибью… Где входная дверь, сам знаешь. Надеюсь, сильно задерживаться не будешь… — Скорее уж «выходная», — скептически хмыкнул Кенсу. Удивительно, но в эту дверь он действительно ни разу не входил, только выходит каждый день. — Так ночь ведь, — Бэкхен недовольно поморщился. Кислое яблоко мало помогло справиться с аппетитом, скорее раззадорив его еще больше, и желудок издал очередной протестующий стон, намекая, что он тоже не отказался бы от чего-нибудь посущественнее. Так что душевные терзания получились до обидного короткими (до обидного исключительно для пострадавшего соседа): — Ты не можешь его сейчас выгнать. Там дождь! Чонин вздрогнул, как от удара плетью по обнаженной спине, нервно повел плечами, ощутив эффект дежавю, усиленный предательством соседа, который, кажется, напрочь забыл, чей он собственно друг. Продался за тарелку жаренного риса. И, сцеживая проклятия, устало махнул рукой, даже не оборачиваясь. Что могло в одинаковой степени означать, как согласие, так и благословение делать, что им заблагорассудится. Лишь бы его не трогали. — Любовь калечит, — философски заключил Бэкхен, наблюдая, как сосед, прихрамывая, направляется в свою комнату. — А знаешь, ты бы мог у меня лечь. У меня кровать большая, — великодушно предложил он, и утянул не сопротивляющегося Кенсу за собой на кухню. Все же духовному слишком тяжело противостоять плотскому и откровенно приземленному чувству голода, которое в итоге всегда побеждает даже самые чистые и благородные помыслы.

***

Позже, оказавшись в иллюзорной безопасности комнаты, Чонин заподозрил, что о своей слабости еще непременно пожалеет. Все же нужно было на своем настоять, хотя это и крайне негуманно — гнать человека в ночь, дождь, холод… И не ошибся. Нет, его самого никто не трогал и довольно быстро шум из кухни сместился в комнату соседа, становясь почти приемлемым, прежде чем и вовсе стихнуть, под сделанным громким внушением: «Спать!», подкрепленным тяжелым взглядом. — Ну, вот и славненько, — блаженно сообщил Чонин в темноту, затем немного поерзал, устраиваясь поудобнее на кровати, глубоко вздохнул и удовлетворенно прикрыл глаза. — Можно спокойно спать. Никто не мешает. Но поспать все равно не получилось… Самое обидное, что на этот раз никто ему не мешал, кроме собственного чересчур расшалившегося воображения. Но в квартире вдруг стало так тихо, что даже подозрительно! Вот чем там эти двое могли заниматься? В тишине… К тому же Бэкхен, слишком уж радостно распахнул объятия для его Пары, и без грамма стыда на бесстыжем лице, предложил переспать вместе. Вернее не совсем переспать, но все равно ВМЕСТЕ! На одной кровати! И если к этому всему еще добавить постоянные восторги «милашкой, которого так и хочется потискать», а также просьбы рассказать, каков у того темперамент в постели окажется (почему-то, в отличии от Чонина, друг даже и не сомневался, что это произойдет обязательно), живо интересуясь, обнаружится ли у Кенсу диссонанс внешнего вида и скрытой сексуальности… А если Бэкхен сам решил проверить, не дожидаясь, когда друг оборону ослабит? И в этот самый момент вдавливает хрупкое тело в кровать, покрывает белоснежную шею поцелуями, выбивая стоны с пухлых губ? Должно быть, стоны у Кенсу, выходят слегка хрипловатыми, когда тот прикрывает свои большие глаза, тая от ощущений, чувственно выгибается в спине, до хруста в позвонках, призывно запрокидывает голову, путаясь руками в обесцвеченных прядях волос любовника… Коротко и хрипло дыша, бросает наигранно невинные взгляды из-под полуопущенных ресниц, и скользит аккуратными короткими ноготками по спине, очерчивая рельефы чужих мышц… Расхристанный, раскрасневшийся, бесстыдно открытый… А в глазах все та же поглощающая тьма, толкающая на безумие… Чонин вздрогнул, кажется, услышав стон и наяву: — О чем я думаю вообще?! — трагическим шепотом возопил он, грозно потрясая в темноту комнаты кулаком. Откуда вообще у Бэкхена и мышцы (делаем вид, что это все ревность (или другое измерение))? Темнота оценила угрозы и тут же мстительно подкинула очередную картинку личного несчастья в обнимку с мерзко похихикивающим лучшим другом. Теперь уже Кенсу нависал над соседом, властно зажав ладонью его руки над головой. Почти невесомо скользил губами по скулам, щекоча дыханием разгоряченную кожу, спускался ниже, слегка прикусывая основание шеи, выводил языком замысловатые узоры на груди и животе, прислушиваясь к частым резким выдохам партнера, упивался несдержанными стонами и чуть морщился, когда колени потерявшегося в ощущениях Бэкхена, с отчаянием утопающего цепляющегося за единственное спасение, с силой впивались бока… Чонин раздраженно пнул ногой воздух, отгоняя видение, и обреченно поднялся, осознав, что поспать у него не получится. По крайне мере, пока эти двое там, наедине, неизвестно чем заняты. А чуть позднее, Кенсу вдруг заподозрил, что с ума сходит на нервной почве, раз голоса слышать начал. Вернее один, который в последнее время и без того покоя не дает. Но успокоился, когда обладатель голоса приобрел вполне реальные очертания. — Нет, ты что, реально тут спать собрался? — Чонин окинул парочку под коконом из одеял подозрительным взглядом ангела возмездия, выискивающего кого бы одарить своей сомнительной благодатью, и велел к нему в комнату перебираться, под благовидным предлогом прекратить мучить психику его друга, которая по последним наблюдениям и так не в порядке находится. Что было наглой клеветой и наговорами. Бэкхен после того, как основательно набил желудок, находился в крайне благодушном настроении и абсолютной гармонии с собой. А потому не стал устраивать сцены с заламываем ладоней и взыванию к совести друга (как сделал бы в любое другое время), а просто отвернулся, закручиваясь в одеяло еще плотнее, и попросил их сильно не шуметь, а то завтра на учебу. Чонин замечание друга даже ответом не удостоил. Ведь ересь, как ни посмотри. «И даже не сказал, как я прекрасен в лунном свете ясной ночи. Зачем звал тогда?» — мимолетно подумал Кенсу, вслушиваясь в размеренное дыхание под боком, впрочем, даже не обидевшись. После чего и сам погрузился в сон. Сон был странным и волнительным. В нем на него зловеще надвигался Бэкхен, сверкая голодными глазами, и требовал накормить, обещая в случае неповиновения проглотить его самого, целиком. Жуткое зрелище. Актер даже в какое-то мгновение всерьез уже собирался проснуться, отказываясь участвовать в подобных ужасах, даже в качестве главного действующего лица (что в данной ситуации, как-то теряло всю прелесть), но тут появился Чонин, в премиленьком кружевном жабо и, грозно потрясая пипидастром, изгнал обидчика в его комнату… Жить сразу стало веселее. Особенно, когда потом они, держась за руки, направились вперед, в светлое будущее, прямо по красной ковровой дорожке, услужливо раскатанной для них старостой, и счастливо жмурились под светом никогда не угасающих софитов… Определенно, это был очень хороший сон.