Это судьба!

Утро наступило уж как-то неприлично неожиданно. Только Чонин успел глаза закрыть, моментально проваливаясь в сон, и даже отчего-то не беспокоясь по поводу наличия маньяка в непосредственной близости, как вот оно уже — утро. Комнату заполнил свежий насыщенно-бодрящий воздух, который бывает только после грозы, и мгновенно прогнал остатки сна. Или это воздействие его Пары? Он осторожно перекатился на бок, устраивая голову на согнутом локте, стараясь неосторожным движением не потревожить чужой сон. И замер, впервые получая возможность рассмотреть Кенсу без опасения быть пойманным. Расслабленное лицо спящего парня, мимикрирующего во сне в того самого милашку, о наличии которой у него в Парах постоянно настаивал Бэкхен, завораживало. Кажется, Чонин наконец стал понимать, что имел в виду друг. Предельно собранный и решительный во время бодрствования, сейчас тот казался крохотным беззащитным котенком, таким трогательным, что в голове даже мелькнула предательская мысль: «Вот бы никогда не просыпался». Неожиданно темные густые ресницы откидывали на округлые щечки мягкие, едва заметно подрагивающие тени. Пухлые губы даже во сне были по волевому сжаты не желая уступать, выдавая характер их обладателя, но даже так манили своей мягкостью и ювелирно-четким росчерком арки купидона. Чонин непроизвольно облизнул губы. Изящная шея, с невыраженным кадыком, заканчивалась таким же невыраженными, по-детски округлыми ключицами… Странно, но все эти плавные линии, добавлявшие Кенсу детскости, почему-то не отталкивали. Наоборот, привлекали настолько, что он облизнул губы еще раз, поражаясь самому себе: — «Как старый извращенец, наблюдающий из подворотни за юной школьницей». — «И зачем я так себя веду? Неправильно все как-то», — окончательно убедился Чонин в своей безрассудности, с трудом отрываясь от увлекательного зрелища, но только для того, чтобы продолжить осмотр. Несмотря на не совсем светлую душу, внешне его Пара была совершенна. До умопомрачения.– «Аморально просто». К счастью, или все же сожалению, проверить порочность своей натуры до конца так и не удалось. Чертово одеяло надежно скрыло все остальное самое интересное, расположенное ниже ключиц. Оставалось только разочарованно вздохнуть и сделать вид, что он совершенно этим прискорбным фактом не раздосадован. И может, ему бы даже удалось провернуть этот фокус с самообманом, если бы перед глазами тут же не всплыли провокационные картинки сгорающей от страсти Пары, которые он имел несчастье породить собственным воображением прошлой ночью. И теперь очень хотел проверить, совпадает ли надуманное с действительностью. — «Наверное, все же к счастью», — решил, наконец, Чонин. Изучение тела спящего человека, без его ведома и разрешения, хорошим поступком никак не назовешь. Но, до того как успел примириться с удручающей действительностью, одеяло само, самым что ни на есть подлым образом, съехало в сторону. Честное слово, само. Стоило ему немного в сторону перекатиться и на натянувшуюся от этого движения ткань рукой надавить, так сразу и съехало. Он тут совершенно не при чем! При детальном изучении выяснилось, что «остальное» включало в себя футболку, сбившуюся гармошкой во время неспокойного сна, и приглашающе обнажённый плоский животик. — «И кто из нас маньяк?» — сглотнул комок в горле Чонин, шокировано наблюдая, как его собственная рука, наплевав на доводы рассудка (а может наоборот, прислушавшись к тайным желаниям, поняла их с полунамека), не в силах справиться с соблазном, нахально расположилась на оголенной коже, чтобы убедиться, что она действительно настолько шелковистая как кажется. А осознав произошедшее, тут же, боясь быть пойманным и неправильно понятым (хотя гораздо хуже для него было бы быть понятым правильно), откинулся на подушки и притворился спящим. Справедливо рассудив, что в случае чего может просто отбрехаться, что во сне он за действия своих рук никакой ответственности не несет. И вообще ночевать дома надо! Но, вопреки ожиданиям, возмущенного выворачивания наглой конечности и обвинения в феноменальной распущенности так и не услышал. Кенсу по-прежнему крепко спал, не обращая внимания на тяжесть чужой руки на животе, которая равномерно, едва ощутимо поднималась и опускалась в такт его дыханию. — «Довольно приятное ощущение», — в который раз за утро удивился Чонин. — «Как для такой невинной ситуации — слишком приятное». Он еще немного полежал, вслушиваясь в спокойное размеренное дыхание нежеланного соседа, и даже секунд пятнадцать честно потерзался сомнениями, прежде чем снова устроить голову в удобной позиции на согнутом локте и все же скользнуть ладонью дальше под футболку, наблюдая как его собственные пальцы, не торопясь, словно опасаясь спугнуть экзотическую птицу, поползли выше, полностью скрываясь за белоснежной тканью, выгодно контрастирующей с его собственной смуглой кожей. Лишь невесело усмехнулся, собственным неутешительным мыслям: — «Попахивает некрофилией». — Но все равно нащупал горошинку правого соска, так заманчиво провокационно все это время проглядывающего сквозь тонкую ткань прямо напротив его взгляда (который для этого все же пришлось немного скосить, но это уже мелочи), и не дающего ему покоя своим гордым неприступным видом. И снова застыл, испуганно вглядываясь в лицо Пары, отмечая, как у нее почти неуловимо дрогнули ресницы и слегка приоткрылся рот. Беззащитно, доступно, близко… так приглашающе-маняще что сопротивляться невозможно… Он и не смог, навис над парнем сверху и все же осторожно мазнул кончиком языка тонкую кожицу на нижней губе, задумчиво причмокивая, словно пытаясь распробовать ее на вкус. Ему почему-то казалось, что губы у Кенсу непременно должны быть сладкими, в соответствии с внешним видом. Чушь конечно. Они были терпкими и чуть солоноватыми, как и положено быть нормальным губам. Но отчего-то от этого открытия все равно своей привлекательности так и не потеряли. Колдовство, не иначе… Кенсу завозился и испустил рваный выдох, заставляя Чонина испуганно зажмуриться и непроизвольно втянуть голову в плечи, как ребенка, застигнутого за воровством конфет. Сомнений не было — все-таки попался… Или нет? Он еще какое-то время напряженно вслушивался в тишину, смиренно приготовившись принять наказание, которое непременно должно было последовать, но не дождался даже воплей и угроз в свой адрес. А потому осторожно приоткрыл левый глаз, еще не в силах поверить в свое феноменальное везение, которое помогло каким-то непостижимым образом не разбудить его Пару, даже сделав для этого все возможное (оставалось только за плечо потрясти или с кровати на пол скинуть)… И встретился взглядом с широко распахнутыми в изумлении глазами.

***

Открыв глаза и мельком оценив обстановку, Кенсу снова поспешно зажмурился, еще не зная, хочет ли таким образом прогнать неожиданное видение, или наоборот, убедиться в реальности происходящего… Чонин никуда не делся… Да уж, не такого пробуждения он ожидал. Чуть надеялся, но совершенно не ожидал. И теперь завороженно рассматривал парня, выглядя в этот момент, по собственным ощущениям, как одинокая вареная креветка на тарелке: раскрасневшийся и пучеглазый, не в силах разобраться с собственными эмоциями. Так просыпаться ему еще не приходилось. Прежние немногочисленные отношения были по подростковому неуклюжи, и заканчивались скомканными сборами и смущенно брошенным напоследок: «я тебе позвоню», постепенно сходя на нет. Должно быть, к взаимному облегчению. А в какое-то время и вовсе, поглощенный амбициями, он забыл, что имеется и другая сторона жизни, не менее яркая и чувственная, но непростительно отвлекающая от карьеры. Вот только именно эти отношения, грозящиеся затянуться на всю жизнь, он планировал начать с разговоров и свиданий… Упуская момент, что на последние времени у него сейчас особо и не было. Так что в целом неплохо получилось. Может, даже лучше. Но все же… — Извращенец! — выругался он, заполняя затянувшуюся неловкую паузу. Правда, не грозно, как в мыслях Чонина, а как-то совсем уж не убедительно, так что из его уст это казалось почти комплиментом. А окончательно придя в себя и оценив оригинальное пробуждение по достоинству, хотел добавить еще кое-что пообиднее, но не успел… Наступил конец света. В прямом смысле. Внезапно свет самым подлым образом померк, легкие с усилием вытолкнули из себя воздух, заставляя по-молодецки крякнуть, а над головой что-то звучно клацнуло (может даже земля, поглотившая грешников перед перерождением мира). Но и это оказалось не самым страшным, гораздо печальнее было ощущение быстро распространяющейся боли, берущей начало где-то в районе «третьего глаза», навевающее подозрение на начало «очищающей сознание» ментальной атаки, предсказанной Пророками еще пару веков назад. Актер испуганно ойкнул, пытаясь определить, не отправился ли уже в мир лучший, но, увы, иной. Куда категорически пока не хотелось, потому что и здесь пока не плохо. Но вскоре с облегчением опознал в «вестнике Апокалипсиса» свою собственную Пару. Чонин и сам такого коварства от себя не ожидал, и рухнул вниз исключительно от неожиданности. Локти сами по себе подогнулись, когда они встретились взглядами. Впрочем, Кенсу вообще-то грех жаловаться: на лбах кость крепкая, в отличии от подбородков. Парень осторожно пошевелил нижней челюстью, проверяя ее на работоспособность, опасливо пробежался языком по рядам зубов, боясь не досчитаться парочки, и только убедившись, что относительно цел и невредим, протяжно застонал, откатываясь в сторону, но предусмотрительно не открывая глаз. Искренне при этом надеясь, что получилось достаточно жалостливо, чтобы даже на редкость прагматичное сердце Кенсу прониклось сочувствием и не торопилось с расправой: — Больно… Какая же нелепейшая случайность только что произошла… — выдохнул он, всем своим видом старательно показывая, насколько близок к бесславной кончине и добивать его крайне не рекомендуется. Даже ругаться категорически противопоказано. Хотя бы в силу толерантности и сострадания к ближнему. Тем более что он сейчас этот самый ближний и есть. По крайней мере, физически. — Я не пойму, это что, какой-то хитрый психологический прием? Метод «кнута и пряника»? Сначала поцеловал, или что ты там с моими губами делал, потом ударил? — Кенсу задумчиво потер лоб, чувствуя, как на нем уже начинает наливаться «рогом» шишка. Обидно, еще не пара, хоть и Пара, а рога уже наставил. По крайней мере, один. С другой стороны он теперь весь такой симметричный получился: на затылке вмятина, на лбу шишка. И непонятно, как на все реагировать. Рассыпаться в благодарностях, что не добил? Еще немного таких незабываемых встреч и ему придется бронировать себе место в больничной палате. А может, стоит его самого сковородой по голове?.. Потом откормить бульончиками и шедеврами домашней кухни… Приручить… Его стряпню так-то хвалят. А если не получится, то просто вытащить в парк и прикопать. Между кустами роз, естественно. Портлендских, красивых и пышных, цветущих все лето. Все же его Пара достойна лучшего! Чонин уставился на него с укоризной, словно прочитав последнюю мысль и Кенсу устыдился, хоть и не собирался всерьез идти на преступное деяние. Поэтому снова перешел в наступление:  — И что это было вообще? Раньше? И потом? — «Ну, сейчас начнется», — обреченно закатил глаза к потолку пойманный с поличным «извращенец», раздумывая, остались ли у него еще остатки здравого смысла, или терять уже нечего. Нет, Кенсу его привлекает (пора бы уж признать), если не сказать больше, но все равно не настолько чтобы собственной жизнью и здоровьем рисковать. Перед глазами настойчиво возникла картинка с ритуальными котлами и призывно потрескивающими углями, преследующая его с самого дня знакомства с Парой, и он тут же поспешил ее сморгнуть. Невинная жертва порочных наклонностей «извращенца» тоже посмотрела вверх, на всякий случай. Но ответа на аналогичный встречный вопрос не нашла. Лишь отметила, что в комнате ремонт подновить бы не помешало, краска кое-где трещиной пошла. Не красиво. — Неужели ты считаешь нормальным вот так целовать людей? Спящих людей, если точнее. И это еще ладно, но вот после этого биться головой о… Ровный наставительный тон раздражал безмерно, наталкивая на мысль беседы с роботом, бездушным и запрограммированным на порчу его психики (а то и всей жизни, в идеале). Уж лучше бы ругаться принялся или по морде разок дал! Только не в челюсть. Челюсть болела до сих пор и второго покушения точно бы уже не выдержала… И Чонин решился. Раз уж пространной лекции о недопустимости своего аморального поведения все равно избежать не получалось, то и сдерживаться было незачем. Выдохнул и подался вперед… Кенсу подавился концом фразы, почувствовав на губах уже совсем другой, напористый и властный поцелуй. Пара на этот раз действовала гораздо решительнее, и как-то даже отчаянно, словно от этого и впрямь его жизнь зависела. Терзал, настойчиво покусывал, и скользил языком между плотно сжатых губ. Исступленно захватывал то верхнюю, то нижнюю губу, до тех пор, пока парень окончательно не сдался, покорно приоткрывая рот и отчаянно надеясь, что теперь выглядит не как закуска к пиву. И даже покладисто выгнул спину, благосклонно принимая внимание в виде поглаживаний тела слегка шершавыми ладонями, медленно, изучающе скользящими от коленей по бедрам, настойчиво раздвигающими его ноги… Но разочарованно выдохнул, почувствовав на себе вес чужого тела. Это сразу свело на нет только зарождающийся романтический настрой. И дело было даже не в недавних приключениях, а… — «Здорово. Как лягушку препарируют», — оценил Кенсу свою не особо изящную позу. Попытался исправить положение, перехватывая инициативу, представляя как должно быть, сейчас мысленно потешается Пара над его нелепым видом. Но Чонин так напрягся от его телодвижений, словно приготовившись в обморок падать, что пришлось смириться и расслабиться. Да он даже дышать теперь старался тихо и как можно незаметнее, пока Пара помечала поцелуями и осторожными укусами его ключицы и основание шеи. Чтобы не спугнуть. Что уж тут говорить о такой роскоши, как смена позы? Позы, которая его все так же невыносимо раздражала, и еще сильнее смущала… Хотя пока он вот так просто лежит, можно было представить себя на месте одной из тридцатилетних не целованных девственниц, которых так любит показывать телевидение (это вместо того, чтобы беречь и в красную книгу заносить, как исчезающий вид). Он всегда хотел попробовать изобразить трепетную невинность, категорически не понимая, что в этом такого привлекательного парни находят, но все равно шокировано выпучил глаза, чтобы проверить реакцию. Чонин этого тоже не понимал, но к счастью и не заметил, предусмотрительно зажмурившись, пытаясь представить на месте своей Пары кого-нибудь… кого-нибудь, в общем. Но, как назло, даже с закрытыми глазами представлялся почему-то исключительно Кенсу. Актер с грустью констатировал, что ничего у него не получается, ведь на невинных барышень даже от обычных целомудренных поцелуев нападет ступор и оцепенение всех частей тела разом. На деле же, когда ладони Чонина скользнули под его бедра, до тонкой боли впиваясь в ягодицы, притягивая к себе несопротивляющееся тело еще ближе, Кенсу не утерпев, все же зарылся пальцами в растрепанные после сна волосы, как давно хотелось (хотя на этом моменте оригинальным тридцатилетним девственницам полагалось завалиться в показательный обморок). Взъерошил короткие волоски на затылке, и скользнул к плечам, неспешно изучая их форму, недовольно отмечая при этом, что ткань футболки здорово затрудняет исследовательские начинания. Поэтому, недолго думая, спустился руками ниже, очерчивая четко выделяющиеся позвонки, прежде чем, наконец, облегченно выдохнуть, ощущая желанное тепло кожи на обнаженной пояснице, которого совсем скоро стало слишком мало… Чонин едва заметно вздрогнул, почувствовав, как маленькие ладошки заскользили в обратном направлении, огладили бока, пощекотали лопатки и снова вспорхнули на плечи, временно затаиваясь, парализованные слоями ткани, и безропотно поднял руки, помогая стянуть с себя лишнюю деталь гардероба. А потом еще долго завороженно всматривается в дьявольски прекрасные глаза: темные, глубокие, лишающие силы воли и даже крохотного шанса на спасение. И, кажется даже забыл как дышать, до тех пор, пока Кенсу милостиво не позволил ему сделать спасительный вдох, первым отводя взгляд, позволив благодарно припасть губами к белоснежной шее, не обращая внимание на сбившееся дыхание. Кенсу выдохнул особенно громко, радуясь, что «Призрака Оперы» отменили все же, почувствовав, как Чонин, окончательно охамел сдался под натиском невероятного обаяния и многозначительно прижался к нему своим возбуждением, давая оценить масштабы надвигающейся трагедии. Гастон Леру бы в гробу перевернулся, если бы Эрик (не то, чтобы его утвердили на роль) на сцене появился с оттопыренным задом и вихляющей походкой, как у дамочки дождавшейся своего возлюбленного-моряка из кругосветки после первой ночи-воссоединения. И вроде бы теперь все хорошо было, правильно, да и сам он этого всего хотел… Вот только «лягушка»… Актер скрестил ноги на талии Пары, трепетно прижимаясь к широкой груди и готовясь получать «небывалое наслаждение». Но новая поза мало помогла настроиться на нужный лад. Теперь он стал похож на детеныша орангутанга, повисшего на заботливой родительнице, картинки которых рассматривал еще в детской энциклопедии. Правда, оригинальная мама-орангутанг подобной заботы о детях не проявляла, и вместо страстных поцелуев, избавляла от блох. Но так как у него самого этих мелких кровососущих тварей отродясь не было (что не может не радовать), получалась ничего себе такая альтернатива. А вообще странно все это. Разве ему сейчас не положено плавиться от прикосновений и от страсти сгорать? Так нет, думает о всяких бородавчатых земноводных и далеких волосатых прародителях… Лежа под горячим парнем, который не просто парень, а его Пара, с которой, по заверениям знающих и имеющих собственный опыт, должно быть: «О-го-го! Вообще огонь!». Нет, он мог бы, конечно, перенять опыт, почерпнутый из пары десятков книг, которых ему довелось прочесть на благо выбранной профессии и собственного будущего, не обращая внимания на кидаемые искоса взгляды друга, заприметившего на столе очередной недочитанный роман, с заботливо подогнутым, в качестве закладки, уголком странички. — Могу одолжить, — великодушно предложил тогда Кенсу, задумчиво проходясь кончиками пальцев по корешку. — Моя любимая. Про оборотней. — Нет, спасибо, — старательно скривился Чанель, рассматривая простоволосую девушку на обложке, облаченную в феминистические кожаные штаны и черную косуху на голое тело, распахнутую чуть ли не до пупка. Девица кокетливо, должно быть с той самой «немой крышесносящей страстью», посматривала на парня, по всему видимому павшей жертвой анаболиков, так глубоко запустивших в нем процесс изменений, что на человека он и впрямь уже мало походил. Походил ли он на оборотня, Чанель не знал, так как с этими парнями, к счастью, был и вовсе не знаком, предпочитая, чтобы так оно и оставалось. — А вот и зря. Ты знал, что для того, чтобы убить жертву мгновенно, оборотню нужно в шею метить? Раз, и все. Один прыжок, один укус… и готово. Хотя, если идет речь о людях, то и париться особо не надо. Тут можно и за ногу кусать, и за руку, и за печень. Слабые и с уязвимой психикой. Дождешься начала истеричного шока, и терзай в свое удовольствие. Отрывай голову, вынимай внутренности… — З-з-зачем внутренности? — Чтобы сожрать, естественно, — удивленно уставился на него друг большими невинными глазами. — Считается, что это оборотням силы придает, ну и вроде как деликатес. Думаю, доля рациональности в этом есть. Чанель побледнел, представив, как это самый «деликатес» пожирают, и еще больше, когда понял, что друг об этом задумывался, раз рассуждает со знанием. И завороженно принялся наблюдать, как Кенсу жадно вгрызается в плоть, отрывая белоснежными (наверняка, идеально заточенными) зубами, сразу большой кусок мяса от куриной ножки. — А ты знал, что даже отдельные племена туземцев поедали сердца врагов? По-настоящему. Из религиозных убеждений… Если так подумать, сердце для храбрости, легкие для выносливости, почки для силы… Чанель, планирующий уже деликатно удалиться в уборную, чтобы, пардон, опорожнить содержимое желудка, внезапно передумал, удивленно поинтересовавшись: — Почему почки для силы? Со свойственной ему логикой, идущей вразрез с логикой всего остального прогрессивного человечества, Кенсу проинформировал: — Ну, оборотни же сильные. Очень. Должно им же что-то этой самой силы добавлять. Почему бы не почкам? И друг не нашел, чем возразить. Ведь действительно, почему бы не им? Но все же передернулся от омерзения, и отодвинул кончиком указательного пальца книгу, рядом с которым небезызвестный «Молот ведьм» казался обыкновенным легким чтивом на сон грядущий, от себя подальше. Опасливо и аккуратно, словно боясь, что оно вдруг зашелестит страницами и броситься на него. Прямо в шею. — А я думал тут про любовь… Кенсу любовно огладил книжку по глянцевой обложке и мечтательно прижил к груди: — А я что говорил? Конечно про любовь. Прочитай, тебе полезно будет, для создания романтических образов и понимания женской логики. Хотя логики все равно не поймешь, но примерно представлять будешь, чего ждать. — Нет, спасибо. Я и так… — Естественно не поймет. Как вообще можно влюбляться в оборотня, который головы, «раз, и все»? А потом кишки…бррр… Это выше его понимания. Кенсу пожал плечами. Собственно это личное дело друга. К тому же, одним конкурентом меньше в случае чего. А фильмы про оборотней очень уж популярны в киноиндустрии, чтобы их так безалаберно стороной обходить. Так что Кенсу мог бы прикинуться. Непременно. Причем, достаточно убедительно «ерзать и испытывать жар от нетерпения», «потеряться в эротическом тумане», «ощутить, как кости плавятся и тело в желе превращается» (как бы это ни было страшно представить). Но притворяться, и заимствовать чужие эмоции, в такой ситуации было бы нечестно. Прежде всего, к самому себе… А потому он не сдержал обреченного стона: — «Ну, вот почему он такой не правильный?..». И в который раз за утро удивленно распахнул глаза, почувствовав как мягкие губы почти невесомо, и очень нежно, коснулись лба в области назревающей шишки, о которой он и позабыть давно успел. — Тебе больно? Извини, я действительно не хотел… — Чонин смотрел на него вполне осмысленно, и с такой искренностью и неподдельным переживанием, что это, как ни странно, подействовало. Ведь такое внимание наверняка должно было значить что-нибудь хорошее. Например, наличие симпатии. Как минимум! Не то, чтобы Кенсу сильно уж переживал о своей неотразимости (все же Пара), но малость сомневался. И в результате неуверенность в себе вылилась в дикие мысли в голове. Сейчас же, когда он убедился, что дело вовсе не так безнадежно, как представлялось, думать и переживать расхотелось… Вернее думать то хотелось (все же он личность целостная и здравомыслящая), но уже не получалось. Ни о странности позы, ни о том, как он выглядит сейчас, ни о Бэкхене, наверняка подслушивающим за стенкой (скорее всего, с перевернутым стаканчиком)… Уже не огорчало даже то, что палец Пары, когда он все с той же нежностью очерчивал контуры пухлых губ, слегка подрагивал. То ли от возбуждения (как хотелось бы думать), то ли от страха, как при игре в «Эни-бени», в которой, если не успеть вовремя отпрянуть, можно получить (в случае Чонина, точно не по ладошке). Старательно отгоняя от себя мысли, что тот просто обоснованно опасался, что Кенсу в любой момент может свое истинное «Я» выпустить, прикрытое мишурой удобного сосуществования рядом с простыми смертными, и отхватит ему палец. Хотя, если бы Кенсу этого и впрямь хотел, то давно бы с успехом осуществил. И даже отхватил чего-нибудь посущественнее. Например, наглые губы, ворующие первые (ну ладно, не совсем первые, и даже не вторые, но, тем не менее) очень ценные поцелуи. Думается, такую потерю Чонин бы оплакивал гораздо прилежнее. Ведь пальцев осталось бы в случае чего, еще целых девять (и это только на руках), а вот пропажа даже четверти одной губы сразу бы в глаза бросалась. Но он не хотел, а потому лишь довольно жмурился и охотно подставлялся под ласки, внутренне торжествуя и восхищаясь собственной неповторимостью и сексуальностью. А еще больше тем, что они все же у него имеются (чтобы там на этот счет не говорил Чанель). — Нет. Мне хорошо. Очень. И улыбаясь так открыто и ярко, что сердце Чонина на мгновение замерло, пропуская удар, прежде чем снова забиться в бешеном ритме, крепко обнял его, не столько давая молчаливое согласие на продолжение, сколько для того чтобы пресечь попытки бегства. Только не теперь, когда он, наконец, готов позволить себе тонуть, наслаждаться, плавиться… От легких, почти мимолетных поцелуев, покрывающих его лицо, от ощущения легкого покалывания и жара на коже, от едва заметной щетины на щеках Пары, крупных ладоней на ягодицах, настойчиво помогающих избавиться от белья — последней преграды между их телами, от прикосновения сильных рук, бескорыстно дарящих ласку, от сильного тела, прижимающего сверху, словно в желании слиться воедино, от нежно-ласкового шелка простыни, обманчиво позволяющего насладиться контрастом прохлады и жаром собственного тела, сгорающего от ощущений… — Боги… — хрипло выдохнул он, то ли благодаря за полученные ощущения, то ли упрекая высшие силы в своем моральном падении. Ведь кто начинает отношения с постели? Только кто-то очень смелый. Не Кенсу. Но ни о чем не жалел… — Воу-воу-воу! Полегче с моей неокрепшей психикой! С трудом воцарившаяся идиллия, была нарушена неправильно резко и до обидного неожиданно, когда в комнату без приглашения ввалился Бэкхен, правильно оценив обстановку и демонстративно поспешно прикрывая ладошкой половину лица. К сожалению для ребят, не ту, где находился не перестающий тараторить рот: — Я зашел убедиться, что у вас все в порядке. И еще Кенсу завтрак позвать приготовить, то есть покушать… Ну, смотрю, все хорошо у вас… Вернее, не смотрю. Я вообще ничего не вижу. И не видел… Продолжайте… — зачастил он, поражая своей абсолютной бесстыжестью и невероятным коварством. Ведь Кенсу был готов поклясться, что заметил как между пальцами целомудренного (исключительно на словах) парня, поблескивает любопытный глаз. Чонин на соседа не смотрел, его гораздо больше интересовали смущенно покрасневшие щечки Пары. Словно это не он только что с раздвинутыми в стороны ляжками под ним стонал. И словно не он не более недели назад цинично детородными органами пытался помериться. — «Не настолько и больше, чтобы этим хвататься», — скользнул Чонин взглядом напоследок по чужому телу. — «Зато у меня потолще будет», — и поспешно отпрянул в сторону, словно любовник, застуканный на месте преступления не вовремя вернувшимся из командировки мужем, лихорадочно натягивая штаны и опасаясь, что его выкинут за порог прямо в неглиже. — Стучаться надо! А Кенсу, оставшись без прикрытия, запоздало прикрыл подушкой особо выдающуюся в данный момент часть тела и усмехнулся собственным мыслям: — «Хотя чего стесняться, ведь почти родня же?», — вспомнив в каком виде, встретил его Бэкхен на второй день знакомства…

***

— Точно, Боги от беды отвели, — облегченно выдохнул позже Чонин, вспоминая недавние события. Хотя Бэкхен на представителя высших сил смахивал слабо, ровно как и на их посланника, если только на занозу в заднице. И потому не знал, то ли радоваться свершившемуся (вернее, благодаря вмешательству друга — не свершившемуся), то ли пойти и вечером с горя напиться от расстройства и разочарования. Оплакать свою нелегкую судьбу. А пока просто укоризненно, как воспитатель в детском саду на припозднившегося родителя, забирающего своего ребенка самым последним, смотрел на предательницу-руку, не в силах поверить, что даже собственная конечность в состоянии его предать. Но самое ужасное, что ему все это, с поцелуями и прочим, очень понравилось. И даже грехопадение стало выглядеть не так уж и страшно. Если вместе с Кенсу…