Это судьба!

Чонин вообще считал себя довольно везучим человеком. По крайней мере, усомниться в особом расположении судьбы, особых оснований у него не имелось. Начать хотя бы с того, что ему повезло родиться в любящей семье заботливых родителей (что удается далеко не всем), окруживших его любовью с самого рождения. Потом эстафету переняли воспитатели и преподаватели, не устающие восхищаться милым сообразительным малышом… Дальше пошло по накатанной: садик, школа, университет, новые знакомства и дружба, первая влюбленность и мелкие проказы… Да, судьба определенно к нему благоволила… Наверное, чтобы потом ударить побольнее. Ведь теперь, с приходом Пары, его жизни, нет, не настал конец (ее конец, дай то Боги, наступит еще не так скоро (он вообще планирует и Пару пережить, исключительно из вредности)), но ей пришлось претерпеть некоторые изменения, идущие вразрез с намерениями самого парня. Что огорчало… Очень… Его вообще много что в последнее время стало огорчать. Взять хотя бы любопытную соседку по площадке, до того ни разу не перебросившуюся с ним и словом, а тут отчего-то после занудной пятиминутной беседы о погоде, неожиданно поинтересовавшуюся, что за прелестный парень каждый день из его квартиры выходит. Чонин с нескрываемым удовольствием поделился, что нет, не родственник, и даже не друг, а Пара… И тут же огорчился, что признал этот факт вслух. К тому же оправдания, в виде прижатого к горлу ножа, у него не было. Правда, наличие у этой самой соседки мужа и ребенка очень даже радовало. А должно было не волновать… Еще больше его огорчал Кенсу, который почему-то перестал делать намеки и попытки задержаться в компании своей Пары подольше, и даже о проведении Обряда не заговаривал, словно это событие потеряло для него всю прелесть. Казалось, что молодой актер и вовсе о нем забыл, окунувшись в привычную жизнь с головой. И вроде бы — ладно… и даже хорошо. Разве не к этому он с таким упорством стремился? Вот только, неожиданно выяснилось, что, несмотря на все заскоки своей Пары, он отчего-то к ней успел привязаться. Иначе, почему настроение, прежде радовавшее своей стабильностью, с преобладанием позитива, неожиданно начало меняться самым возмутительно-кардинальным образом? Неожиданно, прежде всего, для самого Чонина. И ведь из-за чего? Знакомы они со своей Парой были совсем немного, так что особых эмоций по отношению к нему и не должно было возникнуть (кроме исключительно негативных), но улыбка теперь почему-то появлялась одновременно с возращением Кенсу. Правда, получалась такой же холодно-отстраненной, почти издевательской, как и сам актер, одаривающий его при каждом появлении очередным мрачным взглядом из-под бровей и тут же спешащий к двери: — Как же не вовремя!.. Наверное, тоже к лучшему. Ведь когда дикий блуждающий взгляд все же задерживался на нем подольше, он вдруг начинал понимать, что превосходно бы и без этих знаков внимания обошелся, слушая нелицеприятное: «Сдохни мразь!», «Сдавайся, ублюдок!» и «Ты сейчас на коленях вокруг меня ползать будешь, умоляя, чтобы я тебя пристрелил сразу, не мучая». Кенсу утверждал, что это он свою новую роль репетирует, ту самую, открывающую перспективное будущее, но Чонин не особо верил. Уж больно сердито при этом поглядывала на него Пара. А в перерывах между неприлично куцым общением, парень то веселился, преувеличенно громко смеясь над шутками друга, то погружался в меланхоличную полудрему, с единственным желанием, чтобы все от него отстали, а в идеале вообще забыли об его существовании… Такое положение удручало. Всех. Особенно Бэкхена почему-то, которому бы радоваться, что друг, наконец, по достоинству оценил все его шутки, но не получалось. — Как одержимый! — прошипел как-то сосед, не выдержав упаднического настроения, прочно обосновавшегося в комнате друга. — Даже мне тебе врезать хочется! — Ну, так в чем дело? — сверкнул злостью в глазах Чонин, но даже не сделал попытки изобразить заинтересованность беседой. Вместо этого снова погрузился в собственные мысли, от которых, кажется, уже мигрень грозила вот-вот начаться. И даже не поморщился недовольно, как сделал бы в любое другое время, когда Бэкхен завалился рядом, не потрудившись даже переодеться в домашнее: — Ты как вообще? Хандрить прекращать собираешься? — Хорошо. Собираюсь, — так покладисто и поспешно ответил он, что друг, даже если бы очень сильно захотел, не смог бы заподозрить его в искренности. — Врешь! — Вру… — Сам подумай, ну что ты теряешь? У тебя же все равно никого нет: ни детей, ни семьи, ни обязательств. Как и у Кенсу. Удачное совпадение же. Глупо сопротивляться. — Как это не теряю ничего? А как же здравый смысл? — упрямства Чонину было не занимать, особенно, если дело касалось покушения на свободу. Безусловно проигрышное дело. Да и это его сопротивление, в общем-то, изначально было бесполезно и как-то по-детски наивно. — И это не совпадение, а стиль жизни, помноженный на элементарную осторожность. Бэкхен зачарованно посмотрел на друга, словно увидев впервые: — Знаешь, лучше меня не слушай. И не думай. Тебе категорически вредно думать… Чонин и сам догадывался, что раздумья о собственной судьбе ни к чему хорошему его не приведут, но и полностью прекратить этот процесс не мог. И когда вечером, перед сном, мозг с энтузиазмом анализировал его собственные реакции на Пару, в голову пришло понимание, заставившее буквально подскочить на месте, словно из-под кровати, в то самое место, где он преспокойненько лежал, кто-то пнул от души. Все просто. Он скучает! Только вот осознание собственных ощущений долгожданного облегчения не принесло. Скорее, наоборот, ввергло в еще большее уныние. Ведь стало абсолютно ясно, что имел место быть тот самый эффект Призванных Пар в действии, когда при недостатке внимания хандра начинается. И это обидно — ворчать как столетний дедуля, когда тебе только-только исполнилось двадцать. Но поделать с собой он уже ничего не мог. Хандра наваливалась на сознание, как мешком с камнями на утопленника, которого требовалось скрыть от недремлющей общественности, и требовала срочного выплеска наружу, чаще всего в форме неприличных злословных выражений, от которых даже бойкий на язык Бэкхен каждый раз показательно морщился. Но терпел. Хотя, возможно, исключительно потому, что одному снимать целую квартиру себе позволить не мог, а так быстро найти соседу замену попросту не сумел. Но хотелось бы думать, что это все же верность и дружеская поддержка. А утром, за завтраком, мрачно наблюдая, как друг предвкушающе залез в холодильник, но, не обнаружив там ничего интереснее засохшего до корочки сыра и пары бутылок пива, разочарованно захлопнул дверцу и невинно поинтересовался: — А Кенсу не появлялся еще? Так кушать хочется. Чонин не выдержал, ответив чересчур резко: — Если хочется, возьми и приготовь! — Так я же отравлюсь, — удивился такому предложению Бэкхен. — Что, нашел Пару и старый добрый друг уже без надобности? — Не хочешь готовить — закажи доставку! — огрызнулся Чонин. — Мой Кенсу тебе в домохозяйки не нанимался. За ночь настроение ничуть не улучшилось, если только плавно перетекло из состояния великомученика, обреченного Богами на ведение священной борьбы против невидимых, по крайней мере, уж точно не задерживающихся надолго (в последнее время с удручающим постоянством), сил тьмы, до состояния хладнокровного покойника: инертного и какого-то апатичного. Вот что хотите с ним делать можете, только улыбаться не заставляйте. Для сохранения своих же нервов. Улыбки покойников — это не зрелище для слабонервных. Да и упоминание имени, и без того не выходящего из мыслей, расстроило еще больше. Хотя, куда уж?.. Кажется, Чонин даже скупую мужскую слезу пустил, но поспешно закашлялся и украдкой потер кулаками глаза, чтобы друг не посмел его заподозрить в сентиментальности. Или того хуже, в появлении тех самых чувств, которые на всю жизнь без права на помилование. — «Вот чего с людьми любовь то делает», — хохотнул про себя Бэкхен. — «А ведь был почти нормальным парнем». Но доставку все же заказал. Курочку, которой решил мелочно с другом не делиться. Чонин же еще долго пытался понять, когда это Кенсу стал «его». И почему все существо этому прискорбному факту уже не особо сопротивляется, и мрачно поделился: — Я, кажется, попал. — Ого. Так тебя поздравить можно, — радостно подпрыгнул на стуле друг. Чонин же больше нуждался в соболезновании и, хотя внешне оставался все таким же спокойным и миролюбивым, как африканский шершень, совсем не дипломатично отрезал: — Нельзя! Должно быть, в его жизни после того неоднозначного утра много что изменилось. Наверное, прежде всего он сам. К слову, Кенсу никаких божественных эффектов на себе не ощущал. Но не в силу особой толстокожести и дарованного иммунитета на мирское, а из-за банальной нехватки времени. У него вообще на чувства ни сил, ни эмоций не оставалось. И если и был какой эффект, так только созидательный, направленный исключительно на службу искусству. Но такой у него и до Призыва имелся… Актер полностью погрузился в репетиции, отдавая им каждую минуту свободного времени. И раздражался от того, что приходится постоянно отвлекаться на эти спонтанные перемещения, выливая недовольство на собственную Пару, от которой и неприятности все. Ведь мог бы сразу не упрямиться. А однажды чуть не довел пожилую соседку до сердечного приступа, дважды пройдя мимо в течении пятнадцати минут, радуясь, что на этот раз быстро отделался и выдергивать его из привычной среды не будут целый день (небывалая роскошь). — Близнецы, — загадочно пояснил он, заглядывая в неестественно широко распахнутые глаза женщины, быстро читающей молитвы. Старушка икнула и окрестила его святым знамением, но тот не зашипел и не взорвался, чем немало ее удивил, а весело насвистывая, направился домой. И не то, чтобы он действительно отказался от идеи договориться с Чонином полюбовно, но время было слишком быстротечно, чтобы тратить ее на уговоры Пары, которая с очередным таким разговором, только все упрямее начинала сопротивляться. Лучше подождать… Кенсу умел ждать… А пока с энтузиазмом тратил время и силы на более значимые вещи. И усердно делал по сто приседаний, под неусыпным взором старосты, зловеще отсчитывающей вслух результаты его стараний. И даже когда та вдруг отвлекалась: — Пак Чанель, ты куда фикус ставить собрался? В центре об него обязательно кто-нибудь споткнется. Тащи в левый угол! Ничего тебе доверить нельзя… Натужно краснеющий под весом растения, достигающего во внушительной кадке его роста, Чанель огрызался (естественно, про себя), что раз нельзя, так чего заставляет? Но покладисто тащил, растопырившее листву растение в требуемое место, почти не морщась от визгливого: — Не в настолько же левый! Ты бы еще его за сцену утащил… Теперь хорошо… Неси стол и стулья. Кенсу сам, добровольно приступал за выпады, по пятьдесят на каждую ногу. А в свободное от физических упражнений время старательно оттачивал перед зеркалом выражение лица, отчаянно пытаясь поймать то самое — идеальное.

***

— «Я так рехнусь скоро», — мрачно подумал Чонин, почти физически ощущая, как тот самый «гранит науки» отскакивает от его упрямо сжатых зубов. Впрочем, не зная точно, к чему относится очередная упадническая мысль: к Паре или занятиям. Он и так особой расположенности к лекциям не испытывал, а тут, в силу не совсем хорошего настроения, и вовсе заскучал, рассматривая все те же опостылевшие лица вокруг, стараясь не уснуть под скучный монотонный лекторский бубнеж, сопровождаемый привычным скрипом ручек и шелестом переворачиваемых страниц… Но попытка остаться в трезвом уме, с треском провалилась. Парень даже не заметил, как и в самом деле начал клевать носом, все сильнее погружаясь в зыбкое небытие. Кажется, ему даже сон начал сниться. Эротический… Потому что рядом с его партой совсем уж неожиданно появилась девушка… Внимание! Девушка, а не Пара, в последнее время не покидающая мыслей (что не могло не по-радовать даже во сне). И не просто девушка, а… Глаза Чонина полезли на лоб, и не долезли всего лишь малость. Пришедшая во сне незнакомка показалась в коротком платье с рюшами, белом фартучке, аккуратных лаковых туфельках на небольшом каблучке, блестящих чулках, розовой кружевной подвязкой на бедре… и черным блестящим пистолетом под ней. Чонин моргнул, но прелестная горничная никуда не исчезла. Как и пистолет… Вместо этого, она легко скользнула кончиками коротких ярко-красных ногтей от лодыжки выше по своей ноге, как в настоящем фильме для взрослых, которым уже можно все, и почти любовно огладила кожу над резинкой кружевного чулка… Чонин рвано выдохнул. Ну и фантазии у него… Длинные черные волосы, каскадом обрамляющие белоснежное лицо, ослепляли своим блеском, темные ресницы порхали трепетными экзотическими бабочками над аккуратными щечками, а пухлые яркие губы словно напевали волшебную песенку, которую простым смертным слышать было не дано, в силу своей недостойности. Правда, сам Чонин, казалось, улавливал в непрерывных бесшумных движениях притягательных губ едва слышное: «Сдохни, тварь…». Обреченно понимая, что та не так уж и не похожа на Пару… Кенсу так эффектно в чужой Альма-матер появляться не планировал. Он вообще был занят доведением своего костюма до совершенства, дожидаясь скорого выхода на очень важной репетиции, на которой присутствовал сам именитый режиссер, который, если честно, актеру очень даже понравился. Хотя бы потому, что оказался обладателем тоненьких усиков и такой же аккуратной бородки, как у испанских конкистадоров. А еще страстью во взгляде, с которой внимательно взирал на своих подопечных. Страстью, замешанной исключительно на любви к искусству. Что Кенсу очень импонировало. Всегда приятно встретить человека, относящегося к выбранному делу всей жизни с такой же самоотдачей, как и он сам. Так и не придумав, куда бы прикрепить неизменный атрибут каждого уважающего себя киллера — пистолет, актер устало присел на стул, разглядывая усилия ежедневных тренировок, благодаря которым чулки на ножках сидели как влитые. И очнулся только когда привычный взволнованный гул актеров, перемешанный с громкой музыкой, льющейся со сцены сменился неприличной тишиной. А при виде пары десятков глаз, горящих отнюдь не жаждой знаний, испуганно ойкнул. От стыда даже пальцы на ногах покраснели. И надо было так вляпаться? Он подумывал даже завыть от досады, но вовремя одумался. Воющая горничная — это слишком даже для его психики, а уж пару десятков посторонних, наверняка, и вовсе шокирует. К тому же, соулмейт и без того на него странно косится. Особенно сейчас. Черт! Кенсу перевел взгляд на свои колени и, чувствуя как полыхают уши, поспешно отпустил юбку вниз, прикрывая резинки нежно-розовых чулочков, с кокетливыми бантиками. После чего принялся целомудренно разглаживать не существующие складочки на ткани, чтобы хоть как-то со смущением справиться. Решение пришло само собой (все же не зря у них стабильно проходили занятия по импровизации, кое-чему он там успел научиться): — Сюрприз! — он подскочил на месте, разводя руки в стороны и, растопырив для убедительности пальцы веером, жеманно трепыхнул ресницами, расплываясь в самой открытой улыбке. Чонина от этого «сюрприз» слегка передернуло. Он как-то и от основного сюрприза отойти еще не успел. С эффектным появлением в его жизни Пары. Стоило ли с дополнительными заморачиваться?