Несчастны, как Ромео и Джульетта

      – Чимин?       Ёнджи подбегает к парню, что валится с ног. Подхватывает его и испуганно заглядывает в пустые глаза. Тот бормочет что-то вроде «неправ», «совпадения» и «виноват», а девушка тащит его, все еще обутого и одетого, в спальню, усаживает на край кровати и раздевает.       – Что случилось, Чимин?       Он молчит, смотрит в пустоту и дует губы. Затем добавляет тихо и сипло:       – Ранили меня, Ёнджи, глубоко ранили. Прямо сюда, – он хлопнул себя по правой груди и пьяно промямлил: – в сердце.       – Сердце слева, оппа.       Раздев Чимина до нижнего белья, Ёнджи укладывает его на расправленную кровать и бережно кутает в одеяло.       – Спи. Завтра все обсудим. – Она собирается уйти, и, уже развернувшись, вдруг чувствует слабую хватку на своей руке. Оборачивается и удивленно спрашивает: – Что такое?       Чимин закрывает глаза и мямлит так жалостно, что у девушки сжимается сердце:       – Останься со мной.       Он обнимает ее, когда она ложится рядом. Ёнджи, вся красная от смущения, боится шевельнуться, ощущая горячее дыхание на затылке. Чимину грустно, и она хочет сделать все, чтобы ему стало легче. Хоть немножко легче.       Он придвигается плотнее и трется о шею неосознанно, скорее от того, что у него просто зачесался нос. Но Ёнджи уже хочется умереть от приятной дрожи.       – Извини меня, я был слишком груб…       Она улыбается, понимая, что, скорее всего, это извинение Чимин забудет завтра же утром. Кладет ладонь на его руку, неуклюже лежащую на плече, и тот ее отчего-то скоро убирает.       – Если хочешь что-то рассказать, оппа, я всегда тебя выслушаю.       Она чувствует напряжение, возникшее во всем теле Чимина, и затаила дыхание. Тот тяжело вдыхает побольше воздуха и наконец выдавливает хрипло и неразборчиво:       – Скажи, Ёнджи… если бы ты стала подозревать любимого человека в измене, то что бы сделала?       Вопрос вгоняет в тупик: конечный и темный. Ёнджи поворачивается к Чимину и замечает стеклянные глаза, что смотрят пристально, но без особой надежды. Она ничто, Ёнджи это уже поняла. И не то чтобы ей было больно от этого сейчас. В конце концов, ни она, ни Чимин и никто другой не виноваты в том, к чему привело все это – то, что, по идее, должно было принести счастье в их жизнь. Семья, любимая работа, покой и уют – разве нужно что-то еще? Но кажется, будто Чимину чего-то не хватает. И он явно знал, чего именно, и лишь молчал до последнего.       Она говорит с улыбкой и без особой надобности:       – Моя мать изменяла моему отцу. Однажды она забеременела от другого мужчины, с которым и решила связать свою жизнь и бросить отца. Помню, он даже плакал, и я плакала вместе с ним, хотя была слишком мала, чтобы понять, из-за чего ему так плохо. Он почему-то не разводился с ней. Надеялся, что все вернется на свои места. Тогда я не понимала причины, а теперь знаю – он просто любил ее. Думаю, поэтому он и плакал, и не отпускал ее, и не уходил, и не искал замену. Вскоре я переехала к своему будущему отчиму, а у мамы родился Чонгук. – Она не смотрит Чимину прямо в глаза и даже не уверена, что тот все понимает или вообще слушает ее. – Я уважаю отца. И, думаю, если бы мне изменил любимый человек, как ему однажды изменила мама, я бы не смогла расстаться с ним. Пусть он даже любит другую, я все равно буду рядом и буду ждать, когда ему понадобится поддержка.       Повисла тишина. Чимин смотрит под нос, Ёнджи разглядывает его и понимает прекрасно: да, никто не виноват. Даже если она и Чимин никогда не будут по-настоящему вместе, Ёнджи хочет, чтобы в нем осталась какая-то ее частичка, даже если этой частичкой будет ее рассказ. Пусть хоть что-то напоминает о ней в тяжкую секунду, когда нужно сделать выбор, от которого зависит твоя жизнь.       – Оппа… – Он наконец поднимает взгляд и стакивается с жалостным, горько улыбающимся взглядом Ёнджи. – Ты ведь не любишь меня? – Чимин мнется, хмель отходит на второй план, и наступает время всерьез смешаться. Но Ёнджи, кажется, совсем не волнуется. – Да, не любишь. Возможно, у тебя даже есть кто-то, с кем бы ты хотел быть. И, может, однажды я узнаю, что от тебя беременна другая, и ты уйдешь к ней, оставив меня одну. И тогда я буду страдать так, как однажды страдал мой отец. Дети ведь повторяют судьбы своих родителей. Должно быть, я уже знаю свою.       Чимин совершенно запутался. Та, что так любит его, та, что специально все подстроила так, чтобы они были неразлучны, теперь готова отдать все, что построила, ради его счастья. Даже если счастье это создастся на ее несчастье. И лишь ее глаза, полные уныния, выдают страхи девушки с головой. А еще ее выдает дрожащий голос, которым она сказала перед тем, как отвернуться от Чимина:       – Только пообещай, оппа, что ты признаешься до того, как станет поздно.       Но Ёнджи не учла то, что сделать иногда гораздо сложнее, чем сказать.

***

      – Хочешь, я пойду с тобой?       – Не надо.       Чонгук сидит в темном углу стриптиз-клуба и глотает какой-то алкоголь. Хмуро рассматривает танцующих на подиуме полуголых мужчин и отмечает туманно, какие изящные у них ноги и аппетитные задницы, а потом добавляет про себя: «У Чимина лучше». Пот поблескивает на бронзовых телах, что трутся о пилоны страстно и вызывающе, маняще и откровенно. Стриптизеры горят от испепеляющих взглядов гостей, сующих в их тесные трусы деньги, и раскрывают ухмыляющиеся рты в немом стоне, разрывающем на части. Вот только Чонгука они совсем не волнуют.       Интересно, что бы Тэхён сказал, узнав, куда именно хотел сходить за компанию с Чонгуком? Наверно, тогда бы Чонгук рискнул потерять хорошего друга.       Круговые вращения настолько соблазнительные, что Чонгуку хочется блевать. Однако вскоре он находит решение и начинает представлять вместо незнакомых лиц лицо Чимина. И даже возбудился бы, если бы его мечты не разрушил кто-то, подсевший рядом.       – Привет, милый, – урчит на ухо некто, и Чонгук угрюмо оборачивается. Совсем рядом сидит хрупкого телосложения парень с янтарными из-за приглушенного света глазами и пухлыми губами, на которых Чонгук задерживает пристальный взгляд. Незнакомец ухмыляется и ерошит свои крашеные в синий волосы. – Я вижу, ты совсем один.       Он кладет ладонь на чонгуков пресс и пальчиками игриво оттягивает пуговицы рубашки, исподлобья посматривая за Чонгуком. Тот не двигается и лишь сильнее хмурит брови.       – Как тебя зовут?       – Чонгук.       – Очень приятно, Чонгук-а. – он заползает маленькими пальчиками под рубашку между пуговицами и добавляет тихо: – Очень приятно…       Его руку высовывают и отводят от себя. Незнакомец, не собирающийся, кажется, даже представиться, только ухмыляется и трется коленом и колено Чонгука. Тот шумно сглатывает.       «Эти губы…», – думает сосредоточенно Чонгук и не сразу замечает, как на его бедро закидывают ногу. Незнакомец невообразимо эротично облизывается и самоуверенно кладет хрупкую ладонь на чужое плечо. Придвигается ближе.       – Ты такой красивый… – Чонгук чувствует сладкий запах одеколона и щурится, когда его шеи касаются пухлые, словно чиминовы, губы. Парень нагло усаживается на чужие твердые бедра и пару раз трется о чонгуков живот, опуская голову к его лицу. Дышит ровно, но горячо. – Не хочешь провести время вместе?       Запах пота, алкоголь и пухлые губы составляют контраст соблазнительный и непреодолимый. Из-за галлюцинаций Чонгуку кажется, что на нем сидит не эта шлюха, а его Чимин, что к нему тянутся именно его губы и именно его пальцы обнимают за шею. В конце концов, Чонгуку кажется, что именно чиминов член упирается ему в пряжку ремня.       Между лицами пара миллиметров, у обоих прикрыты глаза, и Чонгук уже представляет, как целует Чимина, когда ему шепчут гадко в губы:       – Чонгук-а…       Он резко отпихивает раскрасневшегося парня от себя, и тот ошарашенно смотрит, как Чонгук приводит себя в чувства, тяжело вздымая грудь. Незнакомец косится и хочет что-то сказать, как его перебивают:       – Меня не интересуют шлюхи.       Он залпом осушает для уверенности бокал и удаляется из клуба, оставляя в смятении сидящего на диванчике парня, с открытым ртом смотрящего за его быстрыми шагами. Он выбегает на воздух и только теперь ощущает удушье и горький привкус от несостоявшегося поцелуя.       «В миллиметре от измены…» – тихо шепчет он себе в голове и откидывает ее, опираясь на стену. И все равно чувство неверности, предательства отдается в сердце.       Алкоголь быстро выветривается, и Чонгук теперь направляется в машину, все еще осуждая себя за то, что чуть не поддался искушению. Он мысленно извиняется перед Чимином и жмурится, кривится, готовый заплакать, когда уже прижимается спиной к сиденью машины.       Если бы не громкая музыка из клуба, был бы слышен тихий всхлип из черного Мерседеса, говорящий лишь о том, как иногда бывает несправедлива эта жизнь.       Все оказалось куда хуже, чем Тэхён мог подумать. Он находит писателя полуживым, полумертвым, и решает, что перепутал квартиры, дома и, вообще, районы, а потом, когда все-таки убеждается, что перед ним стоит именно Чонгук собственной персоной, лишь непонимающе изгибает бровь. Чонгук, лишь впустив его в квартиру, тут же уходит, и только слышно, как его тело плюхается вскоре на кровать. Тэхён, раздраженный и взволнованный одновременно, плетется за ним и уже тогда оказывается в спальне. Тэхён отмечает про себя, что нет здесь ничего примечательного, кроме разбросанной скомканной бумаги в спальне и разорванной, а затем склеенной по частям фотографии там же. Разглядеть-то он разглядел тех, кто изображен на снимке, но внимание на этом брезгливо не хочет сейчас заострять. Подумаешь, двое обнимающихся друзей.       Отчитывать Чонгука тяжело. Тяжело просто потому, что Тэхёну он, черт возьми, нравится, а ругать любимого человека всегда трудно и неохота. Но ругать приходится, однако видя, как вяло слушает (если вообще слушает) Тэхёна Чонгук, хочется просто плюнуть на все и вся. Вот только Тэхён понимает, что роман, в первую очередь, сам себя не напишет.       – Что это значит?       Ему, естественно, отвечают невнятно и чуть ли не мертво.       – Чонгук, ты не работаешь над романом уже около месяца!       – Я пытался… честно… – мычит Чонгук и утыкается горящей щекой в подушку. – Но у меня совсем нет вдохновения…       «Мало того, что у него нет вдохновения, так он еще и заболел!» – причем Тэхён даже не знает, как тот умудрился. По виду его кажется, что он болеет скорее душой, а уже потом телом.       Но дальше стало еще хуже. Во-первых, Чонгук начал пить.       – Ты опять за свое, – шипит Тэхён, вырывая у Чонгука банку пива чуть ли не с рукой. Сдерживается, чтобы не ударить ей же его по голове, и хмурится. – Мне порядком надоел твой творческий кризис, – на что Чонгук стал мямлить что-то про шесть дней и икать. Горько вторит: «Осталось шесть дней. Шесть дней…» – и бьется несильно головой о стол, как бы наказывая себя черт знает за что.       Тэхёну это не порядком, а очень сильно надоело.       – Что это? – Он стоит перед уткнувшимся взглядом в потолок Чонгуком и вертит в руке мятый лист, что явно побывал на полу среди других, подобных ему. Чонгук щурится и слабо пожимает плечами, шмыгая носом. Тэхён подходит ближе и тычет тому в лицо бумажкой, то свирепея, то досадно закусывая губу.       – А, это…       – «Несчастны, как Ромео и Джульетта». Ты даже стихотворение написал для романа, я смотрю. – Он оценивающе оглядывает вразброс записанные буквы, пока взгляд его и вовсе не потупился в никуда. – Вот только…       Он не может отделаться от этого чувства горечи, желчной досады и ироничной обиды.       – Скажи, Чонгук, – начал он, – почему ты решил писать роман об этом?       Чонгук болен. Как Тэхёну кажется, если даже не смертельно, то очень сильно. Может, даже неизлечимо.       Но Чонгук начинает все же что-то неразборчиво рассказывать, по-видимому, связанное с романом, все время шмыгая и запинаясь. Однако с самого первого слова Тэхён все понимает и у него начинает нещадно болеть в грудине.       – Я люблю его, Тэхён. Всегда любил. Всегда был опорой. Может, ты после этого даже не захочешь общаться со мной, но я так больше не могу. Я совершенно запутался…       Слова разъедают ткани на сердце. Но Тэхён молчит.       – …И не знаю, что делать.       Тэхён тоже не знает. После того, что он сейчас слушал на протяжении получаса, начиная с напрягающего «Чимин…», и заканчивая тусклым «Не знаю, что делать», он, наверное, даже не сможет прийти в себя.       Конечно, он предполагал все это. Тэхён, забывшийся в своей собственной любви, даже не обратил сразу внимания на то, что его любовь уже занята. Думал, что на его не посягнут, когда ничего его и не было. Он хотел лишь одного – знать, что Чонгук рядом, что он может смотреть на него и спокойно мечтать. Но что случилось? Впервые Тэхён жалеет, что умеет мечтать.       Он думает еще и о том, что эта ссора, о которой рассказал Чонгук, на самом деле его вина. Ведь, не позвони он ему перед Новым годом, не скажи ему, что они просто немного прогуляются, Чимин бы так не разозлился. Не было бы недопонимания, а затем криков, слез, лишних ругательств и чувства безысходности. И теперь, после всего этого, Тэхёна волнует только один-единственный вопрос.       «Признаться? – И он снова с надеждой смотрит вперед и оглядывает болезненно тусклый взгляд, иссохшие губы и впалые щеки, и, наконец, делает шаг назад. – Теперь уж точно – нет».       Может, Тэхён и пожалеет потом о том, что сдался. Может, нескоро забудет боль, пронзающую копьем левую сторону груди. Может, больше не сможет звать Чонгука другом и излюбленным «Гукки». Может; а может, и нет. Может, все растает так же быстро, как тает чистый снег на ладонях, и останется только ждать следующего снегопада.       Может, так и будет. А может быть, и нет.