Убавь громкость

      — Иува-а-а-ча-а-а-а-нм-н, — Ойкава бросился на шею Иваизуми прямо из камина, крича на ухо нечто невнятное, похожее на детскую кличку. Иваизуми, будто заранее, устало вздохнул, обнял свободной рукой, прижал за поясницу покрепче к себе, забирая вещи, которыми Ойкава мог убить с разбегу, из дрожащих рук.       — С возвращением.       Ойкава вздрогнул ощутимее, шмыгнул, приподнял голову, встречаясь взглядом с таким же усталым, грустным, тёплым и излучающим тихое счастье, прошептал:       — Я дома.       И неважно, что камин был в какой-то жалкой гостинице. Они друг для друга были домом.       Иваизуми жил в общежитии при университете, Ойкава поселился в Хогвартсе слишком буквально, особенно после ссоры с родителями прямо перед Рождеством, так что праздник пришлось встречать в снятом на общие скудные сбережения номере, незнакомом, но украшенном гирляндами и имеющем маленькую декоративную ёлочку. Ойкава, глядя на неё, смеялся в голос.       Они сели перед камином внизу в кафе, поставили заглушающее, Иваизуми наколдовал ещё какой-то барьер, заклинание которого Ойкава даже не мог с первого раза выговорить в мыслях. Иваизуми лишь пожал плечами, мол, университетское, и сказал:       — А теперь начинай.       И Ойкава начал. Закусил губу, часто заморгал, стал заламывать пальцы, ёрзать на месте, соображая, как бы правильно подать. Потом взглянул на своего лучшего друга и понял — по голове долбануло хорошо квоффлом, — это же Иваизуми, это же друг, это любовник, это любимый. Поймёт, примет, защитит, образумит при надобности; таиться не нужно. И всё же выдал вслух:       — Я не собираюсь поступать в магический университет.       Из Иваизуми вышел какой-то гортанный звук, но потом Хаджиме посмотрел прямо в глаза Тоору, увидев там что-то, удивлённо приподнял брови, затем выпрямился и кивнул, чтобы Ойкава продолжил.       — И поэтому я… поссорился с матерью.       — Неужели я должен вытаскивать из тебя подробности клещами?       — Дай мне собрать мысли в кучу!       Глаза Ойкавы вспыхнули, обнажая то ли слишком яркие мысли, то ли беснующуюся магию.       — На самом деле, всё началось с Тобио-чана и коротышки. Они предложили мне странную вещь… какой-то магловский спорт. Ну, мне было скучно, я согласился, — Ойкава отвёл взгляд, не желая признавать, как выпускнику может быть скучно в середине учебного года. — Они и Макки с Маттсуном затащили, ещё эту мелкую девчонку, с которой коротышка иногда возится, когда Тобио-чан не обращает на него внимание. И объяснили, как играть. В общем, это было довольно весело, — Ойкава еле-еле улыбнулся, перебирая собственные пальцы, а потом сцепил их в замке, сжимая чуть ли не до хруста суставов. — Знаешь, у них так глаза горели, такие живые, весёлые. Я давно не видел Кагеяму таким. А потом узнал, что они оба не собираются продолжать обучение. Ещё круче, на самом деле… наплевав на мнение родителей, хотят уйти в магловский мир. Понимаешь? Без волшебства, с интернетом, шариковыми ручками, небоскрёбами и удобной одеждой.       Иваизуми неопределённо хмыкнул, на пару секунд отвлекаясь на свои руки — в чернилах, царапинах, мозолях, — и мантию — немного разодранную, грязную, потрёпанную.       — И были такие… оживлённые, что ли. Предвкушающие своё личное приключение. Мне стало до жути завидно. И, Ива-чан, не хочу я быть никаким аврором. Время тихое, обучают из рук вон плохо, да… душа никогда не лежала. А вот квиддич, это же совсем другое. Плевать я хотел на экзамены, пока Слизерин отстаёт от Гриффиндора на сотню очков. И эта сотня, она же может быть моей. Я могу поймать снитч после одного гола и принести моему факультету победу. И для меня естественно, как воздух, что я хочу гонять на метле до потери пульса, вместо учения всех этих заклинаний и щитов. Могу сотворить патронуса, да хватит с меня. Не претендовал я на боевую магию или зельеварение.       Иваизуми призывающе улыбнулся, не приближаясь, чтобы не спугнуть. Ойкава прочистил горло и продолжил:       — Мать же меня… не поняла. А отец давно уже плевал, говорит, лишь бы наследника принёс в дом и наследство не транжирил.       — И таким образом ты посрался одновременно с обоими понимающими, замечательными, добрыми родителями, которые всегда старались поддержать тебя.       — Не смей осуждать меня, — Ойкава прошипел угрожающе, сразу потянувшись к палочке.       Когда надо, Ойкава мог пугать своими внутренними монстрами до усрачки, лишь бы отстоять своё право. Иваизуми всегда это право признавал.       Поэтому потянулся рукой к затылку и прислонил чужой горящий лоб к своему, закрывая глаза и говоря:       — Не шипи, у себя в подземельях шипеть будешь.       И Ойкава опустил руку, прикрыл глаза, потерял свою идеальную осанку и схватился за Иваизуми, как за последнее тепло. Кто вообще сказал, что змеи все поголовно хладнокровные и тепло им не нужно? Душевное тепло нужно всем, а в особенности змеям, которые всегда слишком холодны внешне и содрогаются внутри.       — Что же, возможно, надо нам вернуть себе рождественское настроение? Как на счёт игр в снежки, горячего шоколада, а затем обмена подарками?       — Ойкава, какой же ты…       — Я тоже тебя люблю, — Тоору дыхнул прямо в ухо, резко вставая, снимая заглушающее и смело идя к лестнице на второй этаж. — Пошли, у меня в подарках, возможно, завалялись толстовка и джинсы для тебя.       — Чёртов змей-искуситель, как я вообще с ним связался?..       Они аппарировали в Нью-Йорк — снега не так много, температура не такая низкая, в толпе никто не заметил бы маленькое волшебство, а ещё они после марафона магловских фильмов как-то сразу захотели побывать в этом-самом-парке, на курсе пятом это было.       Горячий шоколад из старбакса, липкий снег, обычные люди вокруг, отсутствие мантий за плечами — это облегчало душу, сердце, давая весело улыбаться и придуриваться, насыпая по-тихому снег за шиворот. Идеальная причёска Ойкавы тут же поплатилась за это преступление.       Они оба в такие моменты понимали, почему их кохаи стремились попасть сюда, к магии без магии. Это было волшебство в сердцах, для которого не нужна была настоящая магическая сила. Хотя, если совсем честно, Ойкава не вынес бы, если стал внезапно сквибом или чем-то в этом роде. Всё же настоящая магия, которая струилась по венам, всегда была в нём слишком сильна и вплеталась в жизнь даже крепче, чем все остальные аспекты жизни.       — Ива-чан, я заболею от простуды, умру, а виноват будешь ты, — Ойкава смачно чихнул и вытер рукавом пальто нос, оставляя на нём сопли.       Иваизуми наложил с брезгливым лицом очищающее и согревающее, делая вид, что сейчас блеванёт.       — И это аристократ, чистокровный потомок великого рода!..       — Знала бы мать мои манеры, она бы тебя давно заавадила, — Ойкава ухмыльнулся, весело топая по нетолстому слою снега до безлюдного переулка, чтобы аппарировать назад. Ива-чан дурак и забыл подарок в общежитии, но это ничего, зато Ойкава посмотрит, как Ива-чан живёт и какой у него свинарник. Воспитание вообще от чистоты крови не зависит.       — За что это? С какого хрена?       — Ты же должен был за мной присматривать, а в итоге кошмар какой-то!       — Если попробуешь вытереть сопли об меня, то останешься в Нью-Йорке на всю оставшуюся жизнь.       После небольшого скручивания пространства и тошноты — кажется, Ойкава всё же немного простудился, вот и повод Иваизуми проверить свои навыки колдмедика, — они оказались в маленькой комнатке, где царил творческий порядок из тетрадей, конспектов, учебников на столе и застеленной кровати с закрытым шкафом и стулом. Больше здесь ничего, собственно, не помещалось.       — Довольно… мило…       — Мне аж тошно стало, лучше заткнись.       Ойкава заткнулся, рассматривая движущиеся фотографии.       Усмехаясь, он подумал, что отлично справился с задачей, поставленной перед собой уже в пять лет — привязать к себе Хаджиме по рукам и ногам, чтобы не отодрать, как бы не тянули со всех сторон.       Никто их не разорвёт — ни родители, ни обстоятельства, ни жизнь.       Внезапно в руках оказался завёрнутый свёрток, ещё бы чуть-чуть — в висок углом.       — Отличная реакция, Дурокава.       — Не издевайся надо мной! Тут же темно! А если бы не поймал?       — Будущая профессия обязывает.       Ойкава хватал ртом воздух, а потом обиженно заткнулся, разрывая обложку.       — Издеваешься.       — Да нет.       — Точно издеваешься.       — Мне казалось, что он тебе нравится.       — Конечно, но это всё равно похоже на издевательство!       — Могу забрать?       — Остолбеней!       Луч из волшебной палочки вырвался раньше, чем Ойкава мог подумать, что вообще делает.       — Ой…       Он мог лишь надеяться, что присутствие совершеннолетнего мага рядом и их нахождение в общежитии при универе не дадут повод исключить его с седьмого курса. Прошептав “люмос”, слизеринец приблизил палочку к обложке книги и практически зарыдал. Удалось сдержаться и всего лишь пару раз шмыгнуть носом.       Немного обугленная, кое-где слишком потрёпанная жизнью, потёртая, словно говоря, что ей уже больше полувека, книга оказалась самым прекрасным подарком на Рождество. Не просто учебник по зельеварению за шестой курс. Открыв обложку, вдыхая запах всех ингредиентов и пожара, тлеющих страниц, можно понять.       Учебник Принца-полукровки.       Северус Снейп — тот, кем восхищались не только ученики слизерина, но, пожалуй, большая часть университета. Те, кто помнили битву за Хогвартс, кто знали из уст родителей о великих подвигах. Великолепная игра на два фронта, печальное прошлое, чудеснейшее ведение факультета. Прошло слишком мало времени, чтобы восхваляемый когда-то ненавистного профессора Гарри Поттер ушёл с первых полос газет. Интервью в честь десятилетия победы до сих пор стояло у Ойкавы перед глазами, хотя он даже в Хогвартсе тогда не учился. Просто помнил.       Чуть позже ему досталось от Иваизуми по голове за слишком сильные инстинкты, ещё и мозги промыли. Но книгу он прижимал к себе, как самое драгоценное сокровище.       — Сам факт, что я держу подобное, что считалось утерянным для всех, заставляет меня видеть единорогов перед глазами.       — Успокоительного?       — От простуды что-нибудь наколдуй, — Ойкава шмыгнул носом, потянувшись к мантии Иваизуми, чтобы высморкаться.       — Боже, нет, Ойкава, фу!       — Если подумать… — Тоору в задумчивости уставился на книгу, — мне придётся отдать её? Ну, хотя бы Скорпиусу или…       — Отдай Альбусу, он лучше. И поделится со Скорпи. Если хочешь. А можешь оставить для себя и своей коллекции.       — Благодаря матери никакой коллекции у меня теперь нет, так что, — Ойкава запнулся, словно забыв улыбнуться и делая это лишь сейчас, — отдам. Итак, Ива-чан! — Ойкава вскочил с кровати, которая оглушающе проскрипела от этого, — я просто должен осмотреть твои вещи!       Иваизуми хмыкнул слишком уничтожающе:       — Навряд ли ты хоть что-то поймёшь из учебников, но валяй.       Ойкава действительно всматривался во всё, что только можно — как Иваизуми читал, как хранил книги, определяя, какие предметы больше нравятся, а какие противны, с чем были проблемы, кто друзья, кто мешал. Недовольно цыкал, когда видел испорченные страницы отражением заклятий.       — Как часто тебя называют грязнокровкой, Ива-чан?       — Это университет, где учатся одни чистокровные закостенелые аристократы. Отгадай.       Серьёзно, это даже не было смешно.       А потом Ойкава наткнулся на тайник под столом, ожидая увидеть там хотя бы маленькую фляжку оборотного, огневиски или презервативы с заклинанием электрошока. Но внутри — под мирное сопение Иваизуми — лишь два магических брачных артефакта. Серёжки. И целая экипировка аврора ничто по сравнению со всеми защитными заклятиями, которые вшиты в маленький кусок металла и алмазы.       Иваизуми быстро проснулся.       Сориентировался:       — Обливиэйнт!       Ойкава увернулся с ошалелой улыбкой, держа коробочку внутри, и проорал:       — Да ты охерел на меня обливиэйт насылать! Силенцио!       — Экспеллиармус! Остолбеней! Обливиэйнт! Чёрт, Дерьмокава, Мимбл Вимбл!       Ойкава молча направил палочку на Иваизуми, посылая Орбис.       Это всё ещё была маленькая комнатка в общежитии, в общем-то.       Невербальные чары выматывали Ойкаву до нитки, но об этих обручающих серьгах они ещё обязательно поговорят.