Убавь громкость

      — Можно уже реально плакать? — Ойкава спросил потолок, с которого падала краска.       — Ты с детства задрал реветь, — Иваизуми пробурчал в сторону, но руку свою придвинул поближе, затем вовсе переплёл свои пальцы с чужими.       — Так что же ты их тогда купил? А, Ива-чан?       Ива-чан зашипел не хуже змеи, рыкнул что-то невнятное, покрылся румянцем и отвернул своё лицо ещё дальше, чем было. Ойкава сильнее сжал его пальцы.       Это действительно был хороший вопрос.       Иваизуми прекрасно знал Ойкаву. Они росли вместе. Они были друзьями. Были любовниками. Были родственными душами. Иваизуми знал наперёд, что Ойкава рано или поздно пойдёт таким путём, который больше нравится его сердцу, а не содружеству мозга и родителей. Чувствовать это было нормальным для более старшего из них. И он взял бы ответственность на себя. В конце концов, в этом есть часть его вины — Ойкава как бы не строил из себя умного, а связь всегда имела две стороны.       — Тебе ещё нет восемнадцати. Почему ты просто не можешь сделать вид, что всё забыл? Что этого не было? Что ты вообще не дотрагивался до той коробочки? Ходил бы с умным видом превосходства на лице, я бы подозревал, ты бы подозревал, что я подозреваю, так бы полгода и всё. Но нет, Ойкаве же надо закричать, надо повыпендриваться…       Ойкава перевернулся на бок, кладя голову на грязное от копоти плечо Иваизуми, и несмело улыбнулся.       — Я не могу сделать вид, что всё забыл, потому что ты послал в меня обливиэйт. Нет, серьёзно, почему ты такая сволочь, Ива-чан? Даже родители так со мной не делали, когда я видел что-то, что не предназначалось для моих глаз.       Хаджиме мог сказать, что зря они это не делали.       Разница между словами и выражением лица могла действительно приструнить. Он показывал, что был серьёзен, что не отступит там, где считает, что это слишком важно.       — Потому что?.. ты не должен был понять это вот так?.. и это действительно не самое ужасное, что случилось с нами сегодня, но тебе ещё нет восемнадцати, поэтому я не имею права надевать на тебя эту серьгу без разрешения родителей.       — Угх, подожди, то есть ты заранее думал, что тебе не добиться одобрения мамы и папы? Ты им нравишься!       Иваизуми наконец повернул голову в сторону Ойкавы, приструнивая того лишь взглядом и каким-то печальным намёком на улыбку.       — Ты всегда готов зайти слишком далеко, независимо от их мнения. И я всегда с тобой. Помни об этом, ладно? — он пригладил растрепанные каштановые волосы Тоору, вытягивая из них осколки штукатурки, маленькие частички сажи и ещё какой-то мусор.       — Ты же не думаешь, что они отрекутся от меня, да? Бред, — голос чистокровного волшебника неподобающе статусу дрожал.       — Ты забываешь, как ты жил до Хогвартса и своих всевозможных успехов. Ты забываешь ваши традиции. Ты забываешь, что делают с предателями крови. Ты забываешь свои японские корни, что ты не из Англии, — рука Иваизуми на пару секунд остановилась, но потом продолжила поглаживание. — Но я не говорю, что это ужасно или плохо. Я не утверждаю, что твои родители отрекутся от тебя. Давай помнить, что и меня они практически вырастили, окей? Просто ты чистокровный. Ты японец на английской земле. Я предполагал самое худшее, зная обстоятельства, — Иваизуми дёрнул плечом, выдавая, как тяжелы для него подобные слова.       Грязнокровка — как они называли его — или маглорождённый, неважно, — в большом количестве они портили жизнь. Они приходили в чужой монастырь со своим уставом, нарушая всю ту незыблемость традиций, силу магии. Приносили раздоры в чужие семьи своими новыми взглядами. Не всегда новое — плохо. Но оно плохо, когда об этом не просят. Когда с этим новым приходят, ставя себя выше других, лучше других.       Это была палка с двумя концами.       Ойкаву в этот водоворот в Хогвартсе захватило, завертело. Толерантность, понимание, при этом связи по всему миру — он тянул выгоду отовсюду, перешагивая через устои так, будто они не были устоями.       — И защитных заклинаний здесь столько, лишь бы защитить, да? Без магии крови, без семьи за спиной я стал бы слишком уязвим. И носила бы эта помолвка лишь вынужденный характер, а? Как политический союз, только с приятными бонусами.       — Не бери слишком многое в голову, — Хаджиме стукнул этого балбеса костяшкой указательного пальца по голове, прикидывая, есть ли там вообще мозг, — и тем более на себя. К сожалению, это всего лишь брачный артефакт, на который я навесил парочку целебных заклинаний и ещё кое-что. Всё же мать вместе со мной передала интересные вещицы.       — Слизерин - довольно жестокое место, — издалека начал Ойкава, прикрывая глаза, погружаясь в транс, — поэтому нужно ставить себя. Каждый день, каждый час, накладывать дополнительные чары на кровать, даже когда просто спишь. Проверять душ, проверять место перед тем, как сесть, смотреть по сторонам постоянно. Что бы мы не говорили, но ты был моей защитой от них. Ни физически и ни ментально. Морально, — Ойкава вздохнул, потеревшись носом о плечо Иваизуми. — Я устал. Мне нужно немного… больше, чем есть.       Ойкава любил трогать спину Иваизуми. Она была широкая, в меру накаченная, а тазобедренные косточки спереди так и манили, чтобы протянуть к ним свои руки сзади, опускаясь всё ниже и ниже. И задница тоже была отличная, подкаченная.       — Кто бы мог подумать, что ты не проживёшь и год без меня.       — Не знаю даже, как выжил без Ива-чана в детстве. Это был самый худший год, — Ойкава в который раз вздохнул, принял сидячее положение. — Ты знаешь, как бы не были в ссоре с матерью, она не станет доводить нечто такое личное до судебного процесса или ещё что-то. Если ты будешь таким нерешительным, — он ухмыльнулся, посмотрел высокомерно на лучшего друга, задирая нос, — то я просто наложу чары уз на дверной проём. Знаешь, тогда у нас не будет выхода.       Иваизуми задрожал, пытаясь сдержать смех. На самом деле, они уже были женаты — однажды Ойкава по пьяне (а ведь всего пятый курс был) наложил на них чары магических уз, а когда они проснулись, то ощутили, насколько всё неправильно. Они ощущали, знали эмоции друг друга как свои, и эхом отдавалось “неправильность” происходящего с обеих сторон. Впрочем, об этом маленьком инциденте больше никто не узнал — как только похмелье прошло, они сами сняли с себя чары магических уз, понадеявшись в будущем на своё благоразумие. Всё должно быть правильно.       Относительно их самих и их эмоций, конечно же.       — Ты хочешь, чтобы, несмотря на твоё несовершеннолетие, я всё равно вдел в тебя эту серьгу, — Иваизуми не был удивлён; его интонация была утвердительной, но жесты были немного дёрганными. — Какой ужас, Дурокава. Ты не должен делать мне предложение с таким надменным лицом и с моими обручальными серьгами в руке.       — Иди ты в задницу, — беззлобно проворчал тот, усмехаясь.       — Похоже, об этом и речь. Аргх, господи, я об этом пожалею. Иди ты сюда и отдай уже несчастную помятую коробочку. Всё равно это будет скорее защитный артефакт… Окей, да, можешь реветь.       Тоору впервые после первой ночи в Хогвартсе зарыдал, в голос, деря горло и расцарапывая чужие руки.       Хаджиме был не лучше.