Гейша

      Я Люси Хартфилия. Пока что просто Люси — девочка, живущая в небольшой деревушке вместе с дядей, который разводил пчел. У него был вкусный мед, но я никогда в жизни не смогла перебороть страх перед пчелами. Их жужжание вводило меня в ступор каждый раз, а когда они летели в мою сторону, то я вовсе терялась и убегала к воде. Рядом с деревней было небольшая речушка, довольно вонючая и грязная, но многие жители продолжали там стирать свое белье, а некоторые даже купаться. Просто не у всех была вода, а когда не моешься неделю, то начиналась чесаться кожа. Меня знали в деревушке, но обращали внимание только иногда: кому нужна сирота. Я потеряла родителей довольно рано — они умерли от болезни, я даже уже не помню их лица и голоса. Меня приютил дядя, и я благодарна ему, даже будучи Лейлой. Лейла — так звали мою мать. Говорят, она была очень красивой женщиной, и в память о ней я захотела взять ее имя. Я помогала дяде, даже когда стала гейшей, самой настоящей, не ученицей, а именно гейшей, которую уважали другие гейши и любили мужчины. Он умер и похоронен рядом с тем местом, где разводил пчел. Иногда я прихожу к нему поздно вечером, когда пчелы спят, и кладу на землю его любимые цветы — несколько веточек сакуры, он их очень любил.       Я росла стеснительным ребенком, порой мне было трудно даже с кем-то заговорить. Меня часто толкали, и нередко я падала на землю, сбивая ноги в кровь. Раны не красят женские тела, сказала мне когда-то гейша, к которой я была прикреплена. Она была мне Старшей сестрой. И я действительно уважаю ее не только как гейшу, но и женщину. У меня красивые волосы — при свете солнца они похожи на золото и, пожалуй, именно этим я пленила одного человека, который решил забрать меня из деревни и превратить в прекрасную женщину. В остальном я ничем не отличалась от других девочек: обычное телосложение, карие глаза и небольшие ресницы, которые впоследствии мне приходилось часто подкрашивать тушью. Бледная кожа и золотистые волосы — я выглядела немного иначе, чем другие дети, которые по обыкновению имели темные волосы и чуть загорелую кожу, потому что часто проводили время на солнце, особенно на грядках, пытаясь вырастить хоть что-то.       Когда-то я мечтала о старшей сестре. Не о гейше, а именно о родной сестре, чтобы мы вместе проводили время, чтобы не приходилось скучать. Но со временем я поняла, что это невозможно и не выгодно. Доход наш был довольно маленьким, но на пропитание хватало, в то время, как в других семьях умирали люди из-за того, что не было денег купить лекарства. Деревня медленно вымирала, я ощущала это, даже будучи ребенком, но это был мой дом, который я люблю до сих пор. Маленький островок, полный детства, счастья и наивной мысли, что дома будут всегда ждать, вне зависимости от времени и места. Да, порой дети очень глупы, и я — не исключение.       Мужчина пришел в тот период, когда денег стало катастрофически мало. Я похудела, простая и дешевая одежда некрасиво висела на худом тельце, а мой взгляд потух окончательно. Но волосы все еще оставались самым настоящим золотом. Мужчина потрогал мои локоны, которые были чуть спутаны, но его возглас восхищения я помню и по сей день. — Эта девочка имеет все шансы на успех, если вы отпустите ее со мной.       Я не знала, куда меня хотели отвезти. Мне не было страшно, потому что я привыкла ничему не удивляться. Даже когда увидела около соседнего домика труп женщины, такой худой, что я была без понятия, как она только могла ходить, как ее тонкие ноги не ломались при ее движениях. К ней подошла другая женщина, уже в возрасте, стянула пару вещей, оставив труп почти что без одежды. Я смотрела на это и понимала, что она делала, но не была в силах осуждать: мертвым ни к чему лишние вещи, которые могут спасти жизнь кому-то другому. Меня пнули, я упала на землю и смотрела на небо. Оно было красивым, ярко-голубым, что аж захватывало дух. И такая красота никак не вписывалась в то место, где я жила.       Синяк не укрылся от внимательного взгляда мужчины, который чуть задрал рукав моего кимоно, осматривая кожу. — Бедняжка, ты ушиблась. Тебе очень больно?       Да, я ушиблась. Нет, мне не больно. С самого детства я поняла, что надо отвечать людям только то, что они хотят услышать.       Дядя тяжело вздыхал, и я не понимала его грусти. Он заболел? Его ударили? Почему он так смотрел на меня, как будто видел в последний раз в своей жизни? Еще тогда я не понимала, что видела его в последний раз. — Если только она будет счастлива. Я так хочу этого. — И не только вы.       Ложь. Слова того мужчины ложь. Таким, как он, все равно, будут ли счастливы девочки или нет. Главное — заполучить деньги за них, это бизнес. И я стала товаром именно тогда. И не прекращаю им быть до сих пор. Часто это мысль коробит меня, но, осматривая свою комнату и количество дорогих кимоно, подарки от мужчин, понимаю, что все это — мой труд, мои пот и кровь. Смотря на подарки от Него — понимаю, что это подарок не гейше, не женщине, с которой хотят провести ночь, самую их прекрасную ночь в жизни, а именно Люси — девочке из деревни. Я видела Нацу-сана в детстве только несколько раз, но уже тогда я понимала, что он из обеспеченной семьи. Я боялась смотреть на него, боялась стоять рядом с ним — впервые в жизни я ощущала неимоверный стыд за свой внешний вид. Но Нацу-сан улыбался мне, оборванке из какого-то захолустья.       Нацу-сан приезжал в деревню вместе с Игнилом-сан на могилу дорогого им человека. Мать Нацу-сана была родом из этой деревни и похоронена здесь же. «Это была ее прихоть», — говорил Игнил-сан.       Меня увезли из деревни и несколько лет я не видела Нацу-сана, но хранила его расплывчатый образ в своей голове.       Обучение довелось очень сложно, особенно мне. Я — девочка, несчастная оборванка, которой удалось каким-то чудом попасть в такой великий чайный дом. Другие — знавшие с самого рождения, что они станут гейшами, готовились к этому тщательно, развиваясь во многих направлениях. И даже подбадривания знакомых (увы, но подруг не бывает среди гейш, потому что каждая гонится за лучшей для себя выгодой) меня не сильно успокаивало.       Как правило, гейши должны выбрать что-то одно из искусства, которое станет их личным «козырем». И ещё одно отличие между нами: я не ощущала в себе никаких талантов. Когда я брала в руки сямисэн и начинала играть на нем, то даже мама, которая, по своему обыкновению, молча наблюдала за нами, сказала, что у меня красивые и длинные, но совершенно деревянные пальцы. Танцы давались мне с таким же успехом, как и игра на инструменте, и часто я думала, а правильно ли было уехать из деревни и стать гейшей?       Но эти мысли быстро исчезали из головы в период мая, когда дом ставит японские спектакли, потому что у меня попросту не было времени нормально поспать. И все гейши, даже майко, были вынуждены участвовать в представлении. Но для майко отводилась не особо решающая роль: мы больше демонстрировали красивые наряды и были массовкой, в то время, как театральные роли отдавались настоящим гейшам. Я видела только один плюс в спектаклях: привыкшая носить скучные серые кимоно, я облачалась в самые настоящие шелка, которые носили только избранные гейши, трогала дорогую ткань своими красивыми, но деревянными пальцами, и ощущала самое настоящее блаженство. Часто к нам похаживали актеры театра кабуки, и гейши по-настоящему радовались только таким гостям, потому что они единственные разбирались в искусстве, в отличие от бизнесменов и прочих людей с престижной профессией, которых интересовали только красивые слова.       Многих девочек брали в качестве майко, но не все становились поистине настоящими гейшами. Когда я только попала в чайный дом, то меня отвели к маме. И даже сейчас я удивляюсь, как сквозь грязь, пыль и темную одежду она смогла рассмотреть меня так тщательно. Но потом меня заставили раздеться (я помню и ощущаю до сих пор, как горели мои щёки, когда меня осматривала мама и щупала за кожу), а вопрос: «Ты имела связь с мужчинами?» и вовсе поставил меня в ступор. Мужчина, выкупивший меня, поспешил заверить маму, что я чиста и невинна, но он даже не проверял меня. Зато это сделала мама. И после ее удовлетворительного кивка (мама разговаривала очень редко и только по важным вопросам) меня отправили в купальню с одной майко, чтобы она помогла мне искупаться и вновь отвести к маме. Грязь смылась, пыль исчезла, мои волосы блестели золотом под светом ночной лампы, и я трогала свои мягкие локоны, удивляясь. Затем меня снова отвели к маме. Она сидела за низким столиком и покуривала, я же присела по другую сторону стола. Мама дотронулась до моих волос, пропустила несколько прядок через пальцы. — У тебя очень красивые волосы. Когда ты подрастаешь и станешь посимпатичней, то ты легко сможешь заинтересовать мужчин.       Я лишь слегка кивнула. — Запомни, Люси, главная задача гейши — тешить мужское самолюбие. Им не нужны женщины, болтающие о чём-нибудь великом и недостижимом, как делает это Мираджейн, им нужно послушать, какие они прекрасные и богатые, даже если это не так.       Я кивнула, все продолжая прожигать столешницу взглядом и не имея никакого понятия, кто же такая эта Мираджейн. — Смотри в глаза, когда с тобой разговаривают. Не отводи взгляда, смотри ясно и заинтересовано.       Я попыталась сделать так, как сказала мне мама, но моя жалкая попытка вызвала у неё только смех. — Тебя этому научат, но запомни: можно дать образование, но не каждый человек обучаем. Надеюсь, Люси из какой-то деревеньки, название которой я даже не запомнила, ты оправдаешь мои ожидания. Я отдала за тебя слишком много, чтобы вот так просто потерпеть убытки.       С того самого момента мама не разговаривала со мной так долго.       Я честно пыталась прилежно учиться, найти своё искусство среди перечни других, и это далось мне крайне тяжело. Сямисэн вскоре перестал подчиняться моим деревянным пальцам, и звуки, издаваемые струнами, были поистине ужасными. Танцы были то слишком резкими, когда того не требовалось, либо слишком медлительными. Я смогла подчинить лишь пение. Оно получалось у меня лучше всего, и даже мама, устало вздыхая над моими очередными попытками хоть чем-то завладеть, сказала, что, наконец-таки, у меня получилось. Теперь пение — мой личный «козырь».       Я мало разговаривала с мужчинами. В чайном доме был только один (даже, будет правильней сказать, мальчик), но он старался избегать нас и не разговаривать без крайней нужды и не обмениваться взглядами. Стинг — внебрачный сын моей окасан. Он ненавидел женщин, презирал их и вёл себя капризно, и часто хотелось отчитать его или же хотя бы накричать. Что ж, Стинг — внебрачный сын гейши, а такие, как он, часто начинают и заканчивают плохо. Несколько дней назад я узнала, что, после очередной пьянки с такими же неудачниками и отбросами общества, как он сам, Стинг дошёл до дома и уснул на ветхом, как и весь небольшой домик, диване, а затем случился пожар. И он так крепко стал, что сгорел заживо, его останки нашли быстро, но окасан сильно не горюет: я слишком ее хорошо знаю.       Нас учили избавляться от неловкости перед мужским полом тщательно, но я не имела опыта в общении, и мне было довольно трудно перейти эту самую границу. Если меня и брали на вечера, то максимум, что я делала, так это наливала пару раз в пиалу саке какому-нибудь мужчине. Я была всего лишь майко, и это была моя единственная обязанность.       Время шло неумолимо быстро. Я привыкла просыпаться утром, когда все работающие ночью гейши ещё спали (они работают по обыкновению ночью, а утром и днём улица спит мертвым сном) и бежала на учебу, часто встречая по пути такую же проспавшую, как и я, майко — Джувию. У неё были необычно голубые волосы и глаза, в которых плескалось само море. Но ее привычка общаться в третьем лице часто играла с ней плохую шутку, но вскоре она смогла превратить это в своё достоинство. Многие мужчины, видя, как Джувия мило краснела и от волнения начинала говорить в своей привычной манере, веселило и умиляло. Она вышла замуж за своего покровителя и перестала быть гейшей, но, несмотря на то, что нас больше, по сути, ничего и не связывает, мы иногда обмениваемся письмами. Джувия-чан по-настоящему счастлива быть законной женой, а я счастлива быть женой под покровом ночи, особенно быть Его женой.       Однажды мне назначили в старшие сестры необыкновенную девушку. У неё были чёрные длинные волосы, вблизи напоминающие шёлк, и глаза, такие красивые и яркие, в которых всегда играла жизнь. Я всегда хотела, нет, до сих пор хочу быть похожей на Уртир-сан. Я красива, мои волосы словно золото, мужчины хотят слышать меня, видеть меня, дотронуться до моей руки, но даже сейчас, будучи известной гейшей, я ни на йоту не приблизилась к Уртир-сан. Таких прекрасных девушек существует лишь единицы. Они горят ярко, но угасают слишком быстро. Даже умирая от болезни, Уртир-сан выглядела как настоящая гейша.       Именно она начала выводить меня на вечеринки, знакомить со своими богатыми мужчинами в надежде, что скоро отыщет мне покровителя. И именно тогда я встретила Нацу-сана.       Я одновременно благодарна и зла на судьбу, потому что она свела меня с ним, она сделала свой ход. Ход в виде наших бьющихся в такт горячих сердец.