за всех вас, которые нравились или нравятся

даже если бы акааши был его, с ним, куроо стало бы мало даже этого слишком быстро. поэтому все, что у него есть — ничтожно мало, может, потому, что куроо боится взять больше, чем положено. так зависимый тянется к бутылке обжигающего или окутывает силуэт сигаретным дымом, растворяя себя в нем. акааши такие сравнения показались бы до тошноты банальны и обидны, он бы, должно быть, пренебрежительно рассмеялся. куроо хотелось бы посмеяться вместе с ним, но не получается. получается — целовать в висок почти безобидно, целомудренно, в завиток влажных после тренировочного матча волос. наверное, бокуто тоже так делает. ему не рассказывают. если бы куроо сказал спасибо, акааши сломал бы ему нос. или, может, жизнь. по ощущениям — уже. юношеский максимализм ослепляет в любви сильнее всего — акааши удивительно хорош во всем, особенно в разрушении. куроо, осознавая изломы и трещины, просит еще, словно что-то осталось целым. кейджи, кейджи, тебе тоже должно быть страшно, но не будет. их объединяет не так много — бокуто, волейбол и скрытое от пытливых глаз бесстыдство, коварное и лишенное привычного (вероятно, ведь никто из них прежде в такую ситуацию не попадал и не предоставлял воображению власти ее себе вообразить) азарта, что приходит вместе с расстоянием до раскрытия толщиной в одну дверь или беспокойными метрами вдоль по коридору до одного из поворотов. у акааши нет страха, только решимость, бегущая по телу вместе с кровью, как ток по проводам, и ее видно в каждом жесте, в том, как он смотрит. такого взгляда куроо не видел у него ни на одном из матчей или тренировок, неважно, кто из них проигрывал, а кто побеждал. видел — когда акааши молча повел за собой, и радости после победы в его глазах почему-то было не так уж много. куроо чувствовал, как усталость забирает его понемногу, расползаясь из трещин на пальцах, вылезая из-под пластырей, и позволял себе быть ведомым, разве что глаза не закрыл в высшей степени доверия: делай, что хочешь. не потому что знаю, что словишь, если упаду, а потому что не страшно узнать, да или нет. должно быть, потому что он никогда не задавался вопросом, что к нему чувствует и чего хочет акааши. некоторые поступки нуждаются в колоссальных размеров причинах, и у куроо она есть и всегда была: легкая на помине, растоптанная и безропотно принявшая на себя все удары, обесценившая саму себя из искреннего желания стать — для всех, для каждого понятной. — куроо-сан, ваша любовь уродлива, — акааши говорит недостаточно тихо для человека, который должен что-то скрывать, может, специально, может, зная, что куроо подыграет, раз они оба до смешного бесстрашны что солдатики оловянные. любовь уродлива, эгоистична и однажды убьет его — под новый год или без особого повода. у него хватило духу признаться себе: то, что чувствует к нему акааши, чем бы оно ни было, не остановило бы желания забрать все себе. от жадности, от зависти, от необходимости едва ли не жизненной получить максимум возможного без оглядки на последствия. акааши очень правдоподобно и по-садистски спокоен, ничего не теребит, конечностями не дергает, не жмурится и не выглядит так, словно разговор этот ему сколько-нибудь неприятен. правда в том, что куроо так и не научился выявлять ложь, когда дело касается акааши. — не смотрите на меня так. — как? — куроо склоняет голову, делая вид, что пытается вспомнить. делая вид, что если кто и смотрит, не отрывая взгляда иной раз даже приличия ради — не он. не он усердно находит свободную секунду во время игры, чтобы мазнуть по точеному лицу со сведенными на переносице бровями так, словно трогает на расстоянии и через сетку, не он улыбается всем сразу и только одному акааши, нагло и пытаясь разозлить, вывести на случайную эмоцию, которую акааши показывать не собирался. у него все так — по списку, под линейку, аккуратное почти до безобразия и тревожных признаков. — словно хотите всего себе, — с нажимом, без капли смущения, присущего шестнадцатилетним, почти необходимого как жизненный этап, могущий и должный быть пройденным, но — пропущенный. акааши говорит строго и точно обо всем, даже если это человеческие отношения. куроо чувствует себя по меньшей мере задачей по геометрии, начерченной мелом фигурой, которую на доске препарируют заживо и вскрывают брюхо, обнажая все секреты. они слишком просты и тоже подчиняются чьим-то законам. акааши так и не добавил того, что они и без слов прочитали в глазах друг друга — невозможно. куроо смотрит и чего-то ждет. вот сейчас акааши сделает или скажет что-нибудь ужасное, выбьет почву из-под ног и пойдет к остальным — радоваться. победы у него целых две. отсюда слышно, как все громко обсуждают игру и шутят, направляясь в душевые. куроо пытается уловить в общей какофонии криков голос человека не знающего, пока еще доверяющего им обоим с непринужденным да. худшая и лучшая черта бокуто одновременно — он слишком верит в людей. в них — больше всех. акааши целует его под беззаботный смех бокуто. — кейджи. твоя такая же.