Судьбоносная встреча

      Прошла неделя.       На базе с раннего утра до позднего вечера велась кипучая деятельность. Одни работники сидели за аппаратурой в командном пункте и отслеживали любой сигнал в ближайших к сектору Лотал системах, а также выполняли остальную техническую работу, другие копались в деталях истребителей, третьи с группой помощников расширяли территорию, ведь новое пристанище повстанцев стремительно разрасталось, и возникла необходимость выделить больше места для складов с оружием и топливом. На всякий случай обитатели базы поставили еще один ряд радиомаяков в паре километров от основного ограждения, чтобы пауки держались как можно дальше от убежища повстанцев. Была налажена система водоснабжения, так как относительно недавно разведчики обнаружили глубоко под землей запасы пресной воды. Некоторые пилоты вылетали на вылазки за припасами. В общем, для всех находилась какая-то работа и скучать было некогда.       Гаразеб Оррелиос тоже не лоботрясничал и, как обычно, летал со Спектрами на разные миссии и работал на базе. Когда у него выдавалось время для отдыха, он сразу направлялся в лазарет, чтобы спросить насчет здоровья ласатийки, и слова медиков во время последнего визита его обрадовали. Несмотря на то, что ресурсы нужно было тратить экономно, им не потребовалось опустошать все запасы лекарств и бакты, чтобы поставить пострадавшую на ноги. Так, доктора прогнозировали полное выздоровление в ближайшее время, на что Зэб не без гордости отметил повышенную живучесть своей расы и способность к быстрой регенерации.       Однако иногда возникали небольшие проблемы. В первые дни ласатийка, все еще не верившая, что ее спасли, чуть не расколотила меддроида и напугала медсестру, когда та хотела сделать ей укол. Экзотка спрыгнула, а точнее свалилась с койки, забилась в угол, и, примяв уши, грозно рычала и шипела, скаля острые зубы, и растопыривала пальцы. Правда, из-за все еще плохого самочувствия и не нормализовавшейся координации движений она не могла быстро двигаться, отчего ее попытки сопротивляться выглядели неуклюже. Молоденькая девушка-медик не растерялась и позвала помощников – высоких и габаритных парней, которые в четыре руки зафиксировали строптивую пациентку, не упустившую возможность попытаться укусить или пнуть каждого, кто схватил ее. Им еле удалось убедить полосатую упрямицу, что она больше не в плену и ей оказывают помощь. Слова о том, что Гаразеб Оррелиос – тот самый ласат, который передал ее им на лечение, каждый вечер приходил наводить справки о ней, охладили пыл пострадавшей.       Позже удалось узнать, что ласатийку зовут Ми́рис и ей двадцать семь стандартных лет. По ласатским меркам это было совсем немного, учитывая, что средняя продолжительность жизни этой расы составляла около двухсот-трехсот стандартных лет, но девушки такого возраста уже считались взрослыми и готовыми к материнству. Признаки старения начинали проявляться после достижения столетнего возраста, проявлялись медленно и характеризовались заострением черт лица, морщинами вокруг губ, глаз и на щеках, тёмные полосы на коротком мехе бледнели и могли менять свое расположение, в волосах проявлялась седина.       Обычно, когда Зэб приходил к Мирис, то заставал ее спящей. Врач разрешал посидеть рядом с ее койкой не больше часа и советовал не будить и зря не тормошить разговорами, потому что она еще не оправилась от потрясения, и вряд ли будет сразу вести беседы с незнакомцами. Ласат принял его слова к сведению, хотя язык чесался огрызнуться, но не стал этого делать, так как понимал, что доктор прав. Вот он сел рядом с койкой, где спала Мирис, натянув простыню почти до носа. Обычно Зэб молча сидел и смотрел на нее, ожидая ее пробуждения, но когда ласатийка бодрствовала, то просто глядела на него широко раскрытыми грустными глазами и не произносила ни слова, но явно не возражала против его присутствия. Наверное, это можно объяснить тем, что рядом находился ее соотечественник, который своим видом внушал чувство безопасности, потому что обычно при виде людей Мирис сильно нервничала. Зэба забавляла и даже умиляла ее привычка закрывать лицо двумя руками, а потом подглядывать одним глазком. В первые несколько дней, когда он навещал пациентку, она всегда делала так.       Оррелиос отметил, что после того как девушку кропотливыми усилиями привели в порядок и переодели в чистую сорочку, она стала выглядеть значительно лучше, чем когда ее нашли. Бакта помогла залечить большинство ран на ее теле, а на остальные повреждения были наложены повязки с заживляющим препаратом. Зэб по достоинству оценил объемную копну ее черных волос, на свету отливавших фиолетовым, в которые было вплетено несколько серебряных колечек. Такими атрибутами ласатские девушки и женщины часто украшали свои волосы, заплетенные в несколько косичек разной толщины, просто закрепляли тонкие прядки или создавали из своей шевелюры такие замысловатые прически, что трудно было представить сколько времени они тратили на создание очередного шедевра парикмахерского искусства.       Также, чем больше было украшений в волосах, тем лучше, но все, разумеется, в меру. Нельзя, например, носить вместе разные металлы – желтый и белый, так как это считалось признаком безвкусицы. Приветствовались украшения из обработанного дерева и камня с искусной резьбой, особенно любили работы мастеров, выполнявших уникальные изделия или ограниченную партию. Мужчины тоже не брезговали вставлять по паре колец в отросшие бакенбарды или бородки, что тоже добавляло им привлекательности. Некоторые прокалывали себе уши и носили колечки, а девушки надевали длинные серьги.       Вспомнив об этом элементе ласатской моды, Зэб ностальгически вздохнул. Живя на Ласане, он наблюдал такое явление сплошь и рядом. Потом, когда он посетил Лира Сан и пообщался со своими соплеменниками, то приятно удивился тому, что эта традиция актуальна там до сих пор. Ласат очень хотел рассказать Мирис об этом и многом другом, порадовать ее, но пока что ему оставалось терпеливо ждать, пока та отоспится и пройдет до конца интенсивный курс лечения, ведь у нее был сильно ослаблен иммунитет, а некоторые раны гноились, из-за чего в ход пошли сильные антибиотики. Сейчас ее жизни уже ничего не угрожало.       Мужчина не спускал с нее глаз, словно желал запомнить каждую ужимку: расположение полосок на лице и на лбу, форму надбровных дуг, расслабленные острые уши. Помимо этого он с восхищением заметил, что природа наградила девушку выразительными скулами, острым подбородком, густыми ресницами, огромными зелеными глазами и красивыми пухлыми губами. Однако легкая улыбка тотчас сползла с его лица, когда Зэб представил, как ее мучили имперцы, ведь наверняка им доставляло удовольствие издеваться над красивой женщиной, которая, не будь она так ранена, могла бы запросто переломать им руки, ведь ласаты, будь то мальчики или девочки, с младых ногтей постигали боевые искусства, а природная физическая сила и ловкость были их надежным спутником. Но это для ласатов Мирис считалась красавицей, а для ксенофобов-имперцев она была мерзкой тварью, агрессивной дикаркой, грязью под ногами, которую нужно предать мучительной смерти.       Мирис будто услышала мысли посетителя и широко распахнула раскосые глаза. Увидев Зэба, она закрыла лицо руками, будто смущалась, а потом робко выглянула. Этот жест заставил ее спасителя улыбнуться, но девушка почему-то загрустила, в ее глазах показались слезы и она опять закрылась. Услышав как та начала тихо всхлипывать, Зэб осторожно дотронулся до ее лба, затем запустил пальцы в волосы и стал поглаживать, надеясь, что это успокоит несчастную. Что говорить в таких случаях Оррелиос понятия не имел, да и, честно говоря, он не умел выступать в роли жилетки для плача. Но сейчас он видел, что пережившая геноцид и мотания по имперским тюрьмам соотечественница нуждалась в поддержке, и тактильным способом пытался уверить полосатую, что больше никто не посмеет ее обижать.       - Ты в безопасности, – проговорил ласат. – Здесь нет тех, кого ты боишься.       - Где я? Почему я здесь? Это правда, что ты меня сюда привез? – дрожащим голосом выспрашивала Мирис. Судя по ее состоянию, она давно не разговаривала и сейчас желала знать все.       - Все верно. Ты была очень слаба и ранена, когда тебя нашли. А находимся мы на планете Атоллон во Внешнем Кольце, а именно на базе повстанцев. Мы живем здесь уже третий месяц и Империя пока не нашла нас, что играет нам на руку, – пояснил тот, но не мог не заметить, как собеседница занервничала, затем вдруг отбросила простыню, присела на койке и выжидающе уставилась на дверь. Он насторожился: – Ты чего? Разве тебе уже можно вставать?       - Ненадолго, – ответствовала ласатийка.       - Как ты себя сейчас чувствуешь? – осторожно интересовался Зэб.       - Пока… больно, – ее голос снова перешел в шепот, но вид Мирис говорил о том, что ей хотелось пообщаться, но по каким-то причинам она не могла начать диалог. – Нет, мои раны почти не болят благодаря лечению, но…       - Что «но»? – не понял собеседник.       - Мне страшно… Я боюсь спать… Я боюсь, что он придет и будет бить меня… Он всегда так делал… – девушка стала то теребить длинные волосы, то сцеплять пальцы в замок.       - О ком ты говоришь? – теперь Оррелиос не просто удивлялся, а пугался того, что могла рассказать соплеменница, но поспешил еще раз заверить ее, что здесь ей не причинят вреда. – Послушай, как только я увидел тебя в том контейнере, то… Я решил, что обязательно после того как ты полностью поправишься, покажу тебе место, где ты сможешь жить в абсолютной безопасности и ничего не бояться. Но сначала я бы хотел послушать твою историю, Мирис. Ты можешь рассказать мне, как ты пережила ту бойню? Что потом с тобой стало? То, что ты жива, это настоящее чудо, ведь ласат в Империи не жилец. Нам, выжившим, нужно объединяться. Мы не одни.       - Я все помню как сейчас, – упавшим голосом проговорила ласатийка. – С момента как я покинула Ласан, прошло десять лет, которые я хочу выкинуть из своей жизни, забыть, уничтожить… Империя отняла у меня все – дом, друзей, братьев, сестер, мать и отца… Из семьи Игер я осталась последняя…       - Игер?! – воскликнул Зэб, услышав эту фамилию. – А твоего отца случайно не Гарда́р Игер звали?       Мирис кивнула, размазывая по лицу слезы и давясь всхлипываниями.       - Я служил под командованием твоего отца. Генерал Игер был надежным товарищем и прекрасным командиром… – с гордостью поделился капитан Оррелиос, но поняв, что затронул больную тему, поспешил уйти от нее: – Послушай… Если ты не можешь сейчас ничего рассказать или не хочешь, я не буду настаивать. Я… понимаю, что тебе больно, поскольку пережил то же самое, потеряв дом, друзей и вообще всех. Я не стану торопить. Могу уйти, чтобы не утомлять и дальше, ведь тебе надо отдыхать.       - Нет-нет, останься. Побудь со мной… Я все сейчас расскажу, – попыталась успокоиться Мирис. – Я десять лет не имела возможности с кем-то поговорить…       Сделав глубокий вдох, Мирис Игер начала свой рассказ.       Все началось на планете Ласан, расположенной на территориях Внешнего Кольца. До вторжения имперских войск в засушливом и жарком мире ласатов не происходило событий, из-за которых его жители брались за оружие и вставали на защиту своей родины, но в один день все изменилось. Галактическая Империя, желая усилить свое влияние на Внешних Территориях, колонизировала отдаленные миры, а их обитателей, если это люди, либо принудительно внедряла на службу, либо, если это инородцы, как правило, оказывавшие вооруженное сопротивление незваным гостям, беспощадно истребляла и порабощала. Ласатам пришлось пережить самое страшное.       Имперские войска в больших количествах высадились на поверхность и начали масштабную зачистку. Ласаты бросили все свои силы на то, чтобы прогнать имперских захватчиков, но даже объединившись с вуки, с которыми те давно имели партнерские отношения, силы были неравны. Империя превосходила местных количеством живой силы и наземной и воздушной техники. Гвардия Чести Ласана не могла сдержать такой сильный натиск со стороны противников. Никто из сторон не желал уступать. Осада планеты длилась несколько недель. Переломный момент настал, когда агент Каллус отдал приказ солдатам использовать ионные дезинтеграторы Т-7, чтобы показать превосходство имперских войск.       Мирис Игер никогда не забудет то, как ее соплеменники, с которыми она еще вчера общалась, теперь представляли собой месиво из крови и обезображенной плоти. В ее сознании навсегда останутся страшные воспоминания о том, как она в одночасье лишилась дома, семьи и свободы. Земля Ласана охристого цвета была буквально пропитана почти черной кровью, пятна которой расплывались на несколько метров. Мертвые тела лежали повсюду. Резкий металлический запах вызывал головокружение, дыхание перехватывало, а от ужасающей картины темнело в глазах. В воздухе веяло смертью и когда солнце спускалось к горизонту, безоблачное небо зловеще багровело, словно даже природа олицетворяла собой обрушившуюся трагедию.       Действие дисрапторов на органику было по-настоящему ужасающим – жертвы, заходясь душераздирающими криками, дергались в конвульсиях, глаза вытекали из орбит, кожа буквально лопалась и испарялась, вываливая как будто облитые кислотой мышцы и внутренние органы наружу. Костей практически не оставалось, так как они тоже распадались на клеточном уровне. Имперцы не щадили ни детей, ни стариков. Ласаты, способные защищаться, могли уложить несколько противников, но выстрелы из расщепителя обрывали их жизни, и они повторяли участь собратьев. Обезображенные тела убитых взрослых оставляли разлагаться на палящем солнце, а тела детей складывали в кучи, будто это был какой-то мусор. Помимо этого со всех мертвых срывали украшения из драгоценных металлов, чтобы отправить их на переплавку. Королевский дворец впоследствии полностью разграбили и разрушили.       Мирис тогда было всего семнадцать лет и ей приказали уводить младших ласатов подальше от самой гущи сражения. Юная девушка уже тогда умела постоять за себя и владеть оружием и хотела помогать отцу отбиваться, но тот буквально оттолкнул ее от себя, сказав, что обязательно найдет ее вместе с матерью, братом и сестрами, когда бойня завершится. Но Гардар Игер не вернулся. Уже отбежав примерно на сотню метров, Мирис в последний раз оглянулась на осажденный королевский дворец и увидела, как какой-то имперец в кирасе и шлеме со знаком отличия агента СИБ выхватил из рук стоявшего на коленях неоднократно раненного могучего ласата – ее отца, бо-винтовку и ею же в упор выстрелил ему в голову несколько раз. Ласатийка даже не смогла оплакать его, а лишь со слезами прошептала «Отец…» и стала вместе с другими женщинами и гвардейцами уводить детей.       Группе сбежавших ласатов, в том числе и Мирис, удалось пересидеть неделю в небольшой пещере в горах, уходившей глубоко в скалу. Там спрятали тех детей вместе с матерями, которых не успели убить имперцы. Однако те добрались и до них. Завязалась кровопролитная борьба на смерть. Когда заряды в бластерах закончились, взрослые ласаты набросились на врагов с голыми руками. Еще немного и поисковый отряд, посланный обшаривать окрестности, был бы полностью уничтожен, а выжившие сбежали дальше, но один из солдат успел вызвать подкрепление. Прибыл взвод во главе с агентом Каллусом и единицами тяжелой техники. Сбежавшие были окружены со всех сторон. Снова пошли в ход ионные дезинтеграторы.       Мирис приказала детям залезать глубже в пещеру и прятаться, но была схвачена. Однако девушка была не так проста и что есть силы оцарапала имперца. Ее когти оставили на его шее такие раны, что задели сонную артерию, из-за чего военный повалился на землю, истекая кровью. Другому мужчине Игер прокусила запястье, третьему в остервенении перегрызла горло, многих других наградила глубокими царапинами и болезненными укусами. Она поняла, что проиграла, когда увидела, как вооруженные захватчики за шкирку вытаскивали малышей, стреляли им в головы или бросали их на землю и ломали шею, наступив на нее сапогами. Крошечные ласаты громко плакали и вырывались, тянули ручки, как будто где-то рядом были их мамы, но даже их маленькие жизни беспощадно оборвали.       Уставшая, голодная, но не сдававшаяся Мирис пыталась закрыть других детей собой, но была грубо отброшена в сторону как грязная тряпка. Она так неистово отбивалась от пытавшихся скрутить ее захватчиков и рычала, что им пришлось зафиксировать ее стальными тросами, стремительно натиравшими кожу и оставлявшими болезненные ссадины, а к голове приставить дуло винтовки. Один даже придавил ей спину ногой, чтобы не вырывалась. Девушка осознавала, что не справилась с заданием, не уберегла своих собратьев, последних из которых, согнав в одну кучу, застрелили из дисрапторов. Она зажмурила слезящиеся глаза, когда снова раздались пронзительные крики, послышалось мерзкое шипение распадавшейся плоти, а когда решилась поднять взгляд, то буквально к ее лицу отлетела бившаяся в конвульсиях оторванная крошечная четырехпалая ручка. Эту картину Мирис еще не раз увидит в кошмарных снах, а крики малышей никогда не смолкнут в ее сознании.       Мирис, повествуя о событиях на Ласане, несколько раз прерывала свою речь горькими рыданиями. Зэб от услышанного потерял дар речи и сидел, опустив уши. На него тоже нахлынули воспоминания многолетней давности. Пока он вместе с другими гвардейцами удерживал дворец, а после взрыва пытался придти в себя, в близлежащих окрестностях Ласана творилась настоящая резня. Он предложил Игер прервать рассказ, видя, как ей больно вспоминать те события, но девушку будто понесло, и она, давясь слезами, стала выкладывать такие подробности, что у него кровь застывала в жилах.       Если бы Мирис могла умереть, то ее страдания бы закончились, но самое худшее ожидало впереди. Имперцы, непонятно с чего решив, что она знает что-то о местонахождении других прятавшихся ласатов, принялись допрашивать ее, попутно избивая.       - Где другие ласаты и их дети?! Говори, тварь! – рявкал двухметровый офицер, не переставая бить несчастную носками сапог по спине и бокам. Другие его помощники сильнее затягивали тросы, ведь пленница вырывалась изо всех сил.       Девушка в ответ злобно рычала и скалила зубы, но чем отчаяннее пыталась вырваться из стальных пут, тем больнее делала себе. Мужчины неизвестно сколько часов по счету с глумливыми смешками издевались над молодой красивой ласатийкой, таскали ее по грязной земле, размазывали кровь убитых детей по ее лицу, приговаривая «сама скоро в это превратишься!», даже отрезали несколько тонких косичек из ее прически, бросили их на землю и затоптали. Их не волновало, что Мирис больно и что она плачет, и продолжили бы дальше истязать ее, но гнусное развлечение прервал агент Каллус.       - Ну-ка разойтись! – приказал он.       Мирис было так плохо, что она не смогла смотреть из-за пелены перед глазами, и видела лишь смутные очертания носков сапог подошедшего человека, который схватил ее за волосы и приподнял, чтобы рассмотреть лицо. Каллус, не сдерживая отвращения, оценивающе оглядел измазанное в крови лицо ласатийки, снова начавшей скалиться и шипеть, и приказал тащить ее по земле связанную до корабля с контейнерами, куда выживших молодых ласатов как женщин, так и мужчин помещали, чтобы увезти в рабство. Пока несчастную волокли, она несколько раз ударилась головой о землю и мелкие камни, пыталась зацепиться зубами за выступавшие корни, за что ее ударяли электризованным хлыстом. По пыльной земле тянулась кровавая дорожка.       Игер, поняв, какая перспектива ее ждет, выла, стонала, вырывалась, а когда ее дотащили до контейнера и освободили от тросов, то попыталась оказать сопротивление, но ею теперь занялся агент Каллус. Его удары были точнее и тяжелее, чем у тех солдат, которые мучили ее несколько мгновений назад. Человек не собирался щадить ее, показывая, что его стоит бояться по-настоящему. Однако пленница, хищно сузив глаза, ухитрилась так сильно впиться в его руку зубами, что прокусила насквозь перчатку и повредила запястное сухожилие.       - Ах ты, дрянь такая! – вскричал от острой боли Каллус, увидев выступившую кровь.       Агент СИБ молниеносно достал здоровой рукой и активировал бо-винтовку и несколько раз наградил непокорную ласатийку мощными разрядами тока, а когда у нее не осталось сил, грубо схватил ее за волосы и буквально зашвырнул в контейнер.       Этого высокого человека с рыжими волосами и щетиной на лице, цепким взглядом светло-карих глаз и наглой ухмылкой Мирис запомнила как своего мучителя и убийцу ее отца. Именно он застрелил генерала Игера и отобрал у него бо-винтовку с синими электрическими полями и как ни в чем не бывало носил ее за спиной, иногда меняя ее на другую – тоже отобранную у погибшего гвардейца, но с желтыми светящимися наконечниками. Пока девушку везли в трудовой лагерь, Каллус лично наказывал ее, ведь солдаты донесли ему, что она сопротивлялась неистовее остальных и уже успела покалечить охранников, пытавшихся угомонить ее, когда она в отчаянии драла стену когтями. Он с усмешкой заверил, что сможет переломить эту упрямую девчонку и примет самые суровые меры, если надо, но добьется, чтобы та вела себя как шелковая.       Например, когда из ее волос выдернули несколько серебряных украшений, так как личные вещи у заключенных отбирали и одежду заменяли робой с номером, а она зарычала и оцарапала офицера, трогавшего ее волосы и лицо, тот вызвал агента Каллуса, тогда находившегося на объекте. Имперец, желая преподать очередной урок строптивой пленнице, больно схватил ее за волосы и отшвырнул к стене. Ему доставляло удовольствие видеть, как эта молоденькая экзотка рыдает, жмется в угол и пытается защититься от побоев руками. Он бил ее до тех пор, пока на полу не натекали лужицы крови, а несчастная теряла сознание. При попытке дать сдачи в ход снова шли разряды тока, хватание за волосы и волочение по полу. Чтобы еще больше запугать Мирис, Каллус достал вибронож, надавил на ее поясницу ногой, чтобы прижать к полу, задрал верх ее рубашки и нанес несколько глубоких порезов на полосатой спине и без того изуродованной побоями. Несчастная девушка даже осипла, так как постоянный плач навзрыд отнял много сил.       - Кричи, тварь, кричи, – издевательски приговаривал он, не убирая окровавленный нож. – Будешь такой же упрямой, еще не так исполосую. Шкуру живьем сдеру. Или отрезать тебе уши?       - Только не уши… П-пожалуйста… – еле слышно шептала та, задыхаясь от нового потока рыданий и с ужасом ощущая холодную дюрасталь то у основания ушной раковины, то у своей шеи. Мирис была готова не есть сутками и спать на голом полу, лишь бы этот садист поскорее убрался из камеры и оставил ее в покое.       - Ах, ты молишь о пощаде? А пару месяцев назад чуть мне руку не откусила, до сих пор шрам болит из-за тебя, мразь… – гнусно ухмылялся Каллус и переместил лезвие к ее дрожавшим губам. – Тогда, может, оставить пару меток на твоем уже не таком милом лице?       Звенящую тишину нарушали всхлипывания и судорожное дыхание Мирис, замершей от страха и старавшейся не коситься в сторону Каллуса. Когда имперцу надоело продолжать изуверства, он выпустил из рук волосы ласатийки, выпрямился и с нескрываемым отвращением проговорил:       - Как же ты отвратительна… Вся в крови, слезах и соплях… Но так даже лучше. Ты сломлена и понимаешь, что тебе некуда бежать и нет смысла сопротивляться, потому что за любой намек на протест тебя будут бить так, что не встанешь. Но не переживай, быстро умереть не сможешь, ведь ты еще сгодишься для Империи.       - Уходи! – сквозь слезы рычала она, вцепляясь сточенными когтями в пол, чтобы подавить желание впиться мерзавцу в глаза и разодрать его наглую ухмылявшуюся рожу. – Оставь меня в покое!       Шли годы, но жизнь Мирис становилась только хуже. Из трудового лагеря ее переводили то в одну тюрьму, то в другую и, наконец, решили определить на рудники. Все десять лет ада девушка не знала ни нормального сна и еды, ни обычного общения. Игер плакала по опустошенному Ласану, по родителям и соплеменникам, по детям, которых пыталась защитить, не боясь подставить себя под удар. Она осталась совсем одна… Злые имперцы, не скупившиеся на удары электричеством, да и просто кулаками, ужасные условия жизни и жестокое обращение сломали психику девушки. Дошло до того, что ласатийка начала панически бояться людей. Но самый сильный страх она испытывала, когда даже просто слышала имя агента Каллуса, который, всякий раз, когда служба заносила его на пенитенциарные объекты, несколько раз приходил к ней в камеру и мучил ее. Он лишил ее нормальной жизни, терзал и глумился, лично отдал приказ надзирателям тюрьмы наказывать ее за малейшую провинность побоями и хлестать электризованным хлыстом…       - Это все из-за него… Я вижу его лицо в каждом сне… Я так больше не могу! Боюсь спать… – Мирис так плакала, что Зэб прижал ее к груди, носом уткнулся в ее макушку и поглаживал по спине. Бедную ласатийку трясло крупной дрожью, она задыхалась от слез.       Вот значит как! Этот имперский ублюдок не только разрушил родной мир ласатов, но еще и имел садистские наклонности, избивая беззащитную девушку, которая, находясь в самом ужасном положении, какого врагу не пожелаешь, ничего не могла ему противопоставить. Если бы она попыталась даже зарычать или оцарапать его, у Каллуса бы хватило сил сломать ей руку и оставить ее мучиться с переломом. Нормальную медицинскую помощь Игер почти не оказывали, из-за чего ее организм стремительно слабел, и она последнее время обессилено лежала на полу или прижималась к стене, подогнув колени к груди. Мирис приходилось терпеть весь этот ад, поскольку другого выбора у нее не было. Даже если бы ей удалось сбежать, то что дальше? Ее приметная внешность не дала бы ей смешаться с толпой. Ласатов в Империи после истребления всячески притесняли и порабощали, объявляли баснословные награды за беглецов, которых, в конце концов, убивали, а сбежать из одной тюрьмы, чтобы попасть в место похуже? Тогда лучше сразу умереть.       Сейчас, пересказывая те ужасные события, ласатийка элементарно сломалась; те ментальные барьеры, которые она возвела, чтобы хотя бы с наименьшими страданиями сносить все пытки, разрушились. После плача и откровенного разговора немного полегчало, но страх все равно остался и исчезнет еще очень не скоро. Зэб вспомнил, как насторожился, когда врач, дежуривший однажды в медотсеке ночью две или три смены подряд, сообщил, что слышал за дверью ее палаты тихие всхлипывания. Девушка плакала каждую ночь, а один раз рано утром ее нашли на полу, так как та из-за ночного кошмара упала с кровати.       Зэб почувствовал, как его обуяла ярость. Уже за то, как этот хаттов имперский агент обращался с Мирис, ласат был готов переломать ему все кости. Он хотел припомнить ему насмешки, когда они впервые подрались на Лотале, а также отомстить за геноцид на Ласане. Оррелиос несколько раз вдохнул и выдохнул, пытаясь собраться с мыслями и не дать безумному гневу поглотить его. Он обязательно расквитается с Каллусом и поможет Мирис начать новую жизнь. Ласатийка через некоторое время перестала так громко стенать и лишь тихо шмыгала носом. То, как Зэб поглаживал ее по голове, успокаивало, и она, закрыв глаза, доверчиво прижалась к его груди, словно искала защиту. Если бы не ограничение во времени и куча работы, ласат посидел бы с ней подольше, но по комлинку его вызывала Гера с просьбой срочно подойти в командный пункт.       - Ты опять уйдешь? – встревожилась Мирис. – Не оставляй меня, прошу! Побудь еще… Я люблю, когда ты приходишь. Мне так спокойнее…       - Время подходит к концу, врач разрешил находиться здесь не больше часа, а я здесь уже все два и на брифинг зовут, – извиняющимся тоном молвил мужчина, косясь на дверь, где явно недовольный медик уже делал ему знак, что пора на выход. – Я обещаю, что приду к тебе завтра, и мы еще поговорим. Я расскажу то, что может обрадовать тебя. А пока поправляйся и спи спокойно. Помни, тебе уже ничего не угрожает.       После ухода посетителя в палату вошел врач и осмотрел пациентку, которая, приняв необходимые лекарства, сытно поела, умылась и снова легла спать. После разговора со своим спасителем Мирис значительно полегчало, и она надеялась, что хоть это будет очень нелегко, сможет перебороть свой страх и начать все с начала.