Невеста палача

Часть I. Суд Мрамор Визенгамота дышал холодом сквозь подошвы, будто сам камень жаждал выморозить из меня признание. Своды над головой смыкались в каменный кулак, готовый раздавить не тело — душу. Даже воздух здесь был пропитан формальностью: запах старых свитков, воска для печатей и чего-то металлического, словно кровь, въевшаяся в плиты за века. — Персиваль Артур Уизли, признаёте ли себя виновным в сознательном умерщвлении Пенелопы Кристалл? Голос судьи Барнса прозвучал как удар топора по льдине. За спиной — шелест мантий, скрежет скамьи под чьим-то неосторожным движением. Они все здесь. Не оборачиваясь, видел их: мать, сжимающая платок, пропитанный зельем от мигрени (оно никогда не помогало); отец, чьи пальцы впились в колени, будто пытались удержать разбегающиеся осколки семьи; Джордж, чей шёпот резал тишину: — Скажи, что это розыгрыш… Фред, чёрт возьми, скажи, что это его дурацкая шутка… Но Фред молчал. Молчал с тех пор, как перестал отражаться в зеркалах. — Да. Её вопль разорвал зал. Не человеческий — звук рвущейся плоти. Я повернулся, и мантия, та самая, из драконьей кожи с подкладкой из эльфийского шёлка, хлестнула по скамье, как хвост разъярённого тёмного существа. В её глазах — не слёзы. Разлившееся озеро, где тонули обломки нашего прошлого: сломанная ручка от её первой метлы, обгоревший пирог ко дню моего повышения, письмо с пометкой «Вернись». «Прости, — беззвучно шевельнул губами. — Но ты же всегда верила в мой выбор». Ложь. Она верила в меня, а не в золочёные путы карьеры. Рука потянулась к карману, где лежал осколок зеркала — единственное, что осталось от её последнего подарка. «Чтобы видеть себя настоящим», — сказала тогда. Теперь в треснувшем стекле смеялся чужой человек в слишком дорогой мантии. Часть II. Запах безумия Воздух в коридоре был густым, как бульон из кошмаров. Дезинфекция и полынь — всего лишь парфюм для истинной вони, что клубилась в палатах. Она просачивалась сквозь трещины в плитке, поднималась из сливов раковин, выдыхалась стенами, пропитанными криками. Здесь не лечат, — шептали пятна плесени в углах. Здесь консервируют отчаяние. Я шёл, и подошвы прилипали к полу, будто больница пыталась удержать меня — очередного поставщика горя. Дверь №317. Белая краска слезла, обнажив ржавую сталь. На табличке лишь потускневшие цифры, будто само время стёрло смысл этого места. Она сидела у окна, залитая светом, который здесь казался грязным. Солнечный луч дрожал на её щеке, как жёлтая пиявка. — Привет, Пенни. Её руки лежали на коленях, ладонями вверх — немой вопрос, на который я не находил ответа год. В кармане зашелестел фантик от шоколадной лягушки — сегодняшней, с Гастоном Лагранжем. «Она коллекционировала их», — напомнил я себе, выкладывая карточку на тумбочку рядом с прошлогодней пылью. — Министр хвалил мои отчёты. Говорит, я рождён для бумаг. — Смешок застрял в горле. Я поправил воротник мантии, где вышитый золотом феникс душил змею. — Помнишь, как ты ненавидела мой «канцелярский тон»? Скрип кровати. Шуршание простыни. Тишина. Я взял её руку. Кожа — пергаментная, холодная, с синими реками вен. Так не должно быть. Её пальцы всегда были тёплыми, даже когда мы лепили снеговика в саду Криталлов. Она тогда сунула мне за шиворот снежок, и я гнался за ней, пока не рухнул в сугроб, задыхаясь от смеха. — Сегодня… — голос сломался, как ветка под тяжестью невыплаканных слёз. — Сегодня я подписал приказ о казни Лорда Нотта. В кармане жгло письмо. То самое, с едва уловимым ароматом, который она любила.  — Почему ты не остановила меня? — прошептал я, прижимая её ладонь к щеке. — Почему не кричала, не умоляла? Ответом был скрип колёс каталки в коридоре. Медсестра с пустым взглядом пронесла поднос с зельями, бросив на меня безучастный взгляд. — Ты бы ненавидела эти стены, — провёл пальцем по подоконнику, где в щели проросла чёрная плесень. — Говорила бы, что здесь даже розы задохнутся. Из кармана мантии выпал засохший бутон — тот, что она бросила мне в лицо в день нашей последней ссоры. «Ты выбираешь между мной и своей карьерой каждый божий день!» Теперь лепестки крошились, как пепел. Я поднёс цветок к её ноздрям. — Чувствуешь? Её грудь ритмично поднималась. Машинально. Безупречно. Как мои отчёты. Осторожно касаюсь её волос — коротко остриженных, мягких, словно у цыпленка. — Ты бы посмеялась, — шепчу. — Я снова перепутал мантии. Надел ту, что с золотой вышивкой. А она, между прочим, парадная. Смеяться она не будет. Но я продолжаю. Потому что она тут. Дышит. Живёт. И всё же — её нет. Часть III. Мечты о высоте Кожаное кресло в кабинете скрипело, как старый гриффон, недовольный новым седлом. Я провёл ладонью по рукаву мантии — грубоватая ткань щекотала кожу, напоминая о своём происхождении из магазина «Всё для чиновников третьего ранга». — Департамент международного магического сотрудничества, — пробормотал я, разглядывая бронзовую табличку на двери. Пыль въелась в завитки букв. — Временная позиция. Из кармана выпал камушек-оберег, который Пенни подарила на прошлое Рождество. «Для удачи», — сказала тогда, пряча покрасневшие уши под волосами. Теперь он лежал среди крошек пергамента, напоминая о том, что сегодня пятница. Серёжки с лунными камнями в витрине «Твинкл Энджнс». Зарплата тяжко вздохнула в кошельке. — Перси, да что ты такое говоришь! — Отец швырнул на стол «Ежедневный пророк», где фото Дамблдора криво налезало на заголовок о «Предателях в мантиях». Его чай расплескался, оставив коричневое пятно в форме Австралии на моих отчётах. Я медленно поднял глаза, чувствуя, как новая булавка для галстука впивается в шею. — Ты привык слепо следовать за стариком, который раздаёт конфеты вместо решений. А я… — Палец дрогнул, указывая на серебряный герб с переплетёнными драконами на груди. — Я строю реальную карьеру. Мать замерла с супницей в руках. Луковый суп пахёл предательством. — Артур, не кричи… Перси, милый, твой чай ещё горячий… — Спасибо, мама. — Я встал, и стул грохнулся наземь. В трещине на полу возле ножки стола замерцал осколок детства — там было выцарапано «Д+Ф», сделанное близнецами. — Но дом — это не место, где доедают вчерашний пирог с капустой. Дверь захлопнулась, отрезая материнское: «Хоть бутерброд возьми!». На крыльце я споткнулся о мётлы — Рон опять не убрал свою «Серебряную стрелу». В сумерках её потрёпанная рукоять напоминала кость, брошенную псом у порога. Дом — это мраморные ступени под сапогами, которые не скрипят. Дом — это титул на визитнице, от которого замолкают смешки в коридорах. Дом — это она, ждущая у камина в платье, расшитом не совушками, а жемчугом. Я достал из кармана смятый каталог «Мантилии». На странице 17 красовался фасон из драконьей кожи с подкладкой из эльфийского шёлка. Цена равнялась трём месяцам без обеда. Без лукового супа. Без этих вечных крошек в пергаментах. — Стоит того, — прошептал я ночи, где уже зажигались окна в домах. Где-то там, на тринадцатом этаже, пустовало кресло начальника отдела. А в кармане, под перчаткой, тикал забытый подарок — коробочка с серёжками в виде сов. «Они милые», — сказала бы Пенни. Но совы не летают так высоко, как драконы. Часть IV. Обещания Она носила платья с вышитыми совушками. Глупо, мило, безнадёжно старомодно. Совы на ткани казались живыми — будто следили за нами жёлтыми бусинами глаз, когда она кружилась перед зеркалом. — Ты точно не против? — Она взмахнула подолом, и совы «взлетели», хлопая крыльями-вышивками. — Мама говорит, это немодно. Я притянул её к себе, чувствуя под пальцами шероховатость вышивки. — Ты прекрасна, — прошептал, касаясь губами её виска. — В Министерстве нет звёзд ярче твоих глаз. Мы гуляли по лесу, и она собирала светлячков в пузырёк. Я запомнил, как светились её пальцы — словно сами излучали магию. — Для нашего сада, — говорила она, встряхивая сосуд. — Чтобы ночью всё сияло, как твои обещания. Сада у нас не было, как и своего дома. Была крохотная квартирка на двоих. Я клялся мраморными лестницами, золотыми ручками, даже старым диваном у камина. А она смеялась, рисуя на моём носу совиные узоры пальцем: — Мне хватит чердака в твоём воображении. Лишь бы ты не забыл, как пахнет свобода. *** — Перси, ну отложи ты эту книгу! — Она сдувала с пергамента пылинки, похожие на снежинки. — Смотри — солнце пробивается сквозь тучи! Я улыбнулся, пряча зевок за ладонью. — Допишу отчет — и сразу в парк. — Нет, сейчас! — Она схватила меня за рукав, и вышивка совы на мантии треснула по шву. — Ты обещал показать мне озеро, а не стопки отчётов! В парке она бегала между деревьями, ловила солнечные зайчики в ладонях. Я шёл следом, сжимая в кармане серёжку с жемчугом — ту самую, что видел в витрине «Твинкл Энджнс». — Ты такой смешной! — кричала она, падая в траву. — С этими твоими «завтраками» мы никогда не дойдём до завтра! Я сел рядом, чувствуя, как колотится сердце. — Я всё для тебя сделаю, — повторил, теребя застёжку серёжки. — Сад, дом, даже этих дурацких сов на обоях… Она приложила ладонь к моей груди, где под рёбрами ворочалось что-то тяжёлое. — А ты сделаешь? — прошептала, глядя в небо. — Или снова забудешь, что обещал? Часть V. Работа чистая Заканчиваю последний доклад. Потягиваюсь, и кости хрустят, будто ветки под снегом. На столе — пустой пузырёк из-под светлячков. Пенни подарила его в день, когда мы клялись друг другу в парке. Теперь в нём только пыль. Отправляю сову с отчётом. Птица вцепляется в конверт, словно это мышь, а не приговор. Закрываю кабинет на ключ. Домой. Пенни не придёт. Её голос в камине сегодня звучал, как треснувшая ваза: — Срочные дела. Извини. — Но мантия… парадная… — начинаю, но пламя гаснет. Третья мантия. Тяжёлая. Вышита серебряными нитями, которые режут плечи, как её взгляд в тот день, когда я опоздал на наш ужин. Кабинет министра. Стены серые, без украшений. На столе — аккуратные стопки документов, печать Министерства, потёртая чернильница. Министр сидит за столом, его мантия сбита набок, как будто он не снимал её сутками. Под глазами — тёмные круги. — Садитесь, Уизли. — Голос хриплый, будто он только что закончил совещание. — Отчёты за месяц. Ни одной ошибки. — Он перелистывает страницы, не глядя. — Перевод в Международный отдел возможен через полгода. При условии, что продолжите работу здесь. Я молчу. Знаю, что отдел — это дверь в высшие эшелоны. Но эти полгода означают ещё сотни подписей под актами. Сотни процедур. — Выбор за вами, — добавляет он, наливая себе кофе из потемневшего чайника. — Но кандидатов мало. Те, кто младше, — сопливые идеалисты. Те, кто старше, — подличат за спиной. — Впервые поднимает на меня взгляд. — Вы… предсказуемы. В углу комнаты на полке стоит фотография: министр лет двадцати назад, в мантии выпускника Хогвартса. Рядом — девушка со светлыми волосами. Теперь она не появляется на приёмах. — Ваша подруга, Кристалл, — он щёлкает пальцем по досье, — переведена в архивный отдел. — Пауза. — По вашей просьбе, как я понимаю? Я не просил. Не успел. Но киваю. — Тогда учтите: её положение зависит от ваших решений. — Он протягивает перо. — Подпишите обновлённый контракт. Перо холодное. Подписываю. — Разумно, — бормочет он, запечатывая конверт. — Завтра в семь утра — совещание. Не опаздывайте. Когда я выхожу, он уже листает следующее досье. Его рука дрожит, когда подносит чашку к губам.