Невеста палача

Часть VI. Работа палача Коридор Министерства. Свет мерцает, как всегда после полудня, когда экономят на магии. Дементоры плывут впереди, их плащи шуршат о стены. За мной — два ауратора. Знаю их по номерам: 12 и 15. У 12-го на рукаве пятно кофе, у 15-го дрожит левая рука — последствия прошлогоднего инцидента с побегом. — Приговорённый №45. Элрик Боулз, — говорю, сверяясь с табличкой на камере. Мужчина бьётся в истерике. Говорит о дочери, которой завтра исполняется семь. Знаю этот приём: в прошлом месяце приговорённый №32 клялся, что его сын болен драконьей оспой. Потом выяснилось, что детей у него нет. — Санкционирую процедуру, — включаю голосовое подтверждение. Автоматическое перо фиксирует время: 14:30. Аураторы вводят его в камеру. Стекло запотевает. Сирена глохнет через 12 секунд — сбой в системе, как вчера и позавчера. На полу остаётся тело. Проверяю зрачки: реакция на свет отсутствует. В протоколе отмечаю: — Дыхание: 12 вдохов/мин. — Осложнения: непроизвольное мочеиспускание (приговорённый). Ауратор 12 подаёт мне документы. Его перчатки пахнут хлоркой. Подписываю, как учили: без нажима, чтобы чернила не растекались. — Завтра в 10:00 — следующий, — напоминаю. 15-й кивает. У него на шее мелькает цепочка с фото ребёнка. Не положено по регламенту, но я не докладываю. Возвращаюсь в кабинет. На столе лежит конверт с знакомым почерком. «П. Паркинсон. Архивный отдел. Сектор 7». Не распечатываю. Кладу в верхний ящик, где уже пылятся три таких же. Через неделю их заберут на утилизацию. Часть VII. Комната прощаний Свет датчиков мигает красным — система требует ввести код доступа. 14:30. Время, отмеченное в сотнях протоколов. Дверь открывается с третьей попытки: замок заклинило после инцидента с приговорённым №89, который пытался выбить его головой. — Приговорённая №112. Пенелопа Паркинсон, — произношу, сверяя номер с листом. Голос не дрожит. Инструкция предписывает: «Без интонационных отклонений». Она стоит у стены, опираясь на табличку с графой «Правила посещения». На запястье — стандартная бирка. Но под рукавом виднеется край шрама — того самого, что она получила, когда упала с лестницы в Министерстве, смеясь над моей новой должностью. — Основание: передача секретных документов, — продолжаю. Перо записывает каждое слово. В углу экрана всплывает предупреждение: «Субъект №112 — знакомый наблюдателя. Требуется подтверждение профпригодности». Нажимаю «Продолжить». Дементор замер у порога, ожидая команды. Его плащ шевелится, как тогдашние занавески в нашей съёмной квартире, когда мы спорили, вешать ли совиные шторы. — Ты так и не дошил глаза у этой птицы, — говорит она, кивая на мою мантию. В протоколе это будет строкой: «Попытка установления неформального контакта». Из кармана достаю конверт. Тот самый, из архива, с пометкой «Возврат отправителю». Кладу его в лоток для личных вещей. По правилам, его сожгут через час. — Начало процедуры, — говорю. Сирена звучит ровно 12 секунд. Она не закрывает глаза. Смотрю на экран с показателями: — Сердцебиение: 68 уд./мин (норма) — Последние слова: «Не забудь поливать розы» (зафиксировано как метафора) Когда дементор отступает, подбираю с пола её заколку — простую, стальную. В кармане уже лежит заявление о переводе в Архивный отдел. Его подпишут завтра. Часть VIII. После Он подписывает документы. Чернила смешиваются с потом на ладони — фиолетовые разводы, как синяки. В желудке пусто, но горло сжимает спазм. В уборной, прижавшись лбом к кафелю, он давится желчью. На полу — осколок зеркала. В нём отражается его лицо, разрезанное трещиной. Её лицо. Сны приходят днём. За столом, во время доклада. Видит: — Она в камере. Дементор плывёт к ней. Он выхватывает палочку (когда последний раз держал её?), кричит «Экспекто патронум!». Серебряная сова вырывается из кончика, разрывая тьму. Рука тянется к Пенни… — Мистер Уизли? Вы утверждаете квоты? — Да. Да, конечно. В ящике стола лежит заколка. Иногда он нажимает зубцом на подушечку пальца, пока не выступит кровь. Боль яснее слов из писем, которые он так и не прочёл. Ночью тело действует само: — 23:00. Проверить замки кабинетов. — 23:15. Убедиться, что архивные письма уничтожены. — 23:30. Принять снотворное. Зелья не работают. В темноте он снова видит синий свет камеры. Пробует изменить сценарий: — Хватает её руку. Бегут по коридору, где стены покрыты их старыми смешными граффити. Дементоры позади. Он кричит: «Портал!» — и они прыгают в вихрь, как тогда в парке, когда прятались от дождя под её зонтом-совой… Утром на мантии находят морщины — следы пальцев, вцепившихся в ткань во сне. В 07:00 он докладывает министру о новых квотах. Говорит ровно, как диктофон. Только когда лифт застревает между этажами, он вдруг бьёт кулаком в стену. Костяшки кровоточат. На секунду кажется, что из динамика доносится её смех. Часть IX. Номер 112/А Архивный коридор 7-Б. Полка с делами 1995–2005 гг. Пыль оседает на конверте формата А4, помеченном грифом «Утилизация». Штрих-код: 112/А-1999. Её почерк. Вскрываю пинцетом (по инструкции, чтобы не повредить возможные защитные чары). Внутри — один лист. Запах ванили въелся в волокна, смешавшись с кислотной пропиткой бумаги. В протоколе отмечу: «Без магических угроз. Личное письмо, не относящееся к делу». Читаю стоя у уничтожителя. Аппарат гудит, перемалывая сегодняшнюю партию доносов. «…Когда Август Руквуд пришёл ко мне с угрозами, я поняла: они знают о твоих встречах с родителями. Ты же начал писать матери в прошлом месяце, помнишь? Я подделала твои отчёты о визитах в больницу Св. Мунго, чтобы скрыть следы… Перси, ты всегда был плохим лжецом. Помнишь, как в шестом классе пытался убедить меня, что Фред не подменил твои чернила? Ты покраснел до корней волос. Именно тогда я поняла — ты единственный, кто не умеет притворяться. И я любила тебя за это. Люблю до сих пор. …Фрагменты из твоих докладов о распределении магических ресурсов — я передавала их как ложные маршруты. Но потом потребовали настоящие схемы патрулей… Если бы я могла вернуть время, я бы всё повторила. Даже этот ужас. Потому что каждое утро, видя твоё имя в списках живых, я чувствовала, что дышать ещё можно. Прости, что не нашла другого способа. Прости, что не сказала. Но знай: я не жалею. Ни секунды. Когда дементор войдёт в камеру, я буду думать о том дне, когда ты подарил мне засохший цветок с клумбы министерства. Ты сказал: «Он похож на тебя — упрямый и ненужный здесь». Я сохранила его. Он в конверте, под нашей фотографией… Люблю тебя. Даже сейчас. Даже если ты сожжёшь это письмо. Твоя Пенни» Уничтожитель сигналит: очередь. Кладу письмо на конвейер. Лезвия захватывают уголок. В последний момент выдёргиваю — край листа режет ладонь. В кармане заколка впивается в кожу. Достаю. Прижимаю сталь к порезу. Кровь смешивается с ржавчиной. — Утиль №112/А уничтожен, — говорю в диктофон. В 14:30 включаю систему очистки. Воздух наполняется запахом гари. Ваниль всё ещё висит в ноздрях. Часть X. Рутина 18:47. Последняя сова улетает с докладом о «повышении эффективности процедур на 12%». Запираю кабинет, проверяю замок трижды — привычка с тех пор, как Фред пытался подложить в ящик взрывающиеся перья. Новый ключ блестит в свете люстр: позолоченный, с гравировкой «P.I.W. — Отдел исполнения наказаний». — Перси! — Голос министра звучит из-за колонн, как всегда вовремя. Его мантия шелестит мёртвыми листьями. — Поздравляю с безупречным первым месяцем. Киваю, поправляя очки. В кармане жжёт заколка, которую Пенни обронила неделю назад. Она до сих пор не замечает потери. — Благодарю, сэр. Стараюсь следовать протоколу. — Именно поэтому вы здесь. — Он кладёт руку мне на плечо. Пальцы тяжёлые, как гири. — Знаете, сколько клерков рыдают после первого раза? А вы… — Его взгляд падает на мою новую мантию с серебряной окантовкой. — Вы рождены для системы. Желудок сжимается, но я улыбаюсь. В голове всплывает её записка: «Не смогу сегодня. Срочное задание в архиве». Уже четвёртый пропущенный ужин. — Завтра — приговорённый №45. Эдгар Блэкторн. Убедитесь, что документы о наследстве подписаны. — Уже согласовал с Отделом имущественных прав. Министр одобрительно хмыкает. Его трость стучит по мрамору в такт нашим шагам. — Кстати, — останавливается у лифта, — мисс Кристалл… Она всё ещё ваша невеста? — Да, сэр. Пенни и я планируем свадьбу в следующем году. — Хм. — Он нажимает кнопку. — Говорят, она часто задерживается допоздна. Лифт звенит. Дверь закрывается, оставляя меня с отражением в зеркале: идеальный галстук, безупречный пробор. Только левый глаз дёргается. Дома раскладываю документы на кухонном столе. Форма 6-Г: «Распоряжение о передаче тела». Варианты: а) Родственники (при наличии разрешения Отдела генеалогии); б) Больница Св. Мунго (только для случаев, когда родственники отказались от тела); в) Маггловское учреждение (с пометкой «хроническая вегетативная дисфункция»); г) Утилизация (только для маглорождённых категории D). Пенни говорит через камин в 21:03. Голос приглушённый, будто говорит через ткань: — Прости, опять задержались с инвентаризацией… Завтра точно увидимся. — Всё в порядке. — Смотрю на её кружку с совой, оставленную на полке. — Я… купил тебе новую мантию. Пауза. Слышно, как скрипит перо. — Спасибо. — Она делает звук поцелуя. — Люблю тебя. Закрываю камин. Включаю диктофон для дневного отчёта: —…Процедура №45 проведена в 14:30. Сердечная активность прекращена за 8,7 секунды. Родственники отказались от тела. Передано в больницу «Св. Мунго»… Голос ровный. Только рука сама тянется к шраму на запястье — тому самому, что она обработала в прошлом году, когда я порезался о край доклада. Часть XI. Последний выбор Она ещё тёплая. Как в тот вечер, когда мы сидели на крыльце её дома, а она смеялась над моей попыткой поймать светлячка голыми руками. «Ты же волшебник, Перси, возьми банку!» Теперь эта банка стоит на подоконнике палаты, мерцая тусклым золотом. — Я обещал сад, — шепчу, проводя пальцем по её запястью. Там, под кожей, должен был биться пульс. — Со светлячками… и белыми розами. Палочка выскальзывает из потных пальцев. Поднимаю, замечая трещину на рукояти — та самая, что появилась вчера, когда я разбил зеркало в лифте. «Рождён для системы». Зелёное свечение из щели напоминает зрачок. — Я не защитил тебя тогда. — Глаза её закрыты, ресницы будто рисуют полумесяцы на щеках. Так она спала, когда работала допоздна, склонившись над архивами. — Но сейчас… «Авада Кедавра». Шёпот громче крика. Зелёный луч бьёт в грудь, и её тело выгибается — впервые за 367 дней. Пальцы сжимают край простыни, как тогда, в последний вечер, когда она сказала: «Не жди, ложись спать». Крики. Звон разбивающихся склянок. Я прижимаю её к себе, вдыхая запах антисептика и ванили — всё ещё ванили, хотя её духи закончились месяц назад. В кармане жжёт заколка. — Теперь ты свободна, — говорю в мокрый от слёз воротник её халата. За спиной грохот дверей. Кто-то вырывает палочку из моей руки. Не сопротивляюсь. Смотрю на банку со светлячками: одно крылышко прилипло к стеклу, трепеща в последней судороге. Часть XII. Приговор Свет из узкого окна режет камеру диагональю, превращая отца в шахматную фигуру — чёрный король на ржавой доске. Его пальцы вцепились в решётку, будто всё ещё пытаются починить сломавшуюся люстру в гостиной. «Перси, пода́й паяльник!» Теперь между нами не провода, а сталь Азкабана. — Зачем? — спросил он, и я увидел, как дрожит его нижняя губа. Той же дрожью отвечало стекло в окне, когда мы с Пенни впервые целовались, прижавшись к холодному подоконнику. — Мы бы… — Защитили? — перебил я, щёлкая ногтем по цепи на запястье. Звук, как упавшая монета. — Вы, которые до сих пор хранят сломанный телевизор в гостиной? Который она починила за пять минут, пока ты ковырялся с паяльником? — В горле запершило. Вспомнил, как она смеялась, запуская маггловский механизм: «Волшебство — это просто физика плюс наглость, Артур!» Отец отпрянул, словно обжёгся. Его взгляд упал на мою грудь — там, под робой, тускло поблёскивает осколок заколки. Дозорные разрешили оставить «на удачу». — Скажи маме… — Он замолчал, заметив, как я непроизвольно касаюсь шрама. Того самого. — …что ты… — Что я выбрал больницу Святого Мунго? — закончил за него, вставая. Цепь заскрипела, повторяя звук министерского лифта. — Скажи, что я следовал протоколу. Как всегда. Он что-то пробормотал о прощении. Я повернулся к стене, где трещины рисуют карту наших прогулок: вот изгиб Темзы, где мы кормили уток, а здесь — зигзаг молнии, как на её свадебном эскизе. Когда дверь захлопнулась, разжал ладонь. Вмятина от заколки кровоточила, повторяя форму её улыбки. Эпилог. Тишина Азкабан встретил меня шепотом волн, что бились о камни, словно пытаясь вымыть грехи из трещин. Дементоры не трогались ко мне — моя душа давно стала пустой раковиной, где когда-то звенел её голос. Лишь иногда, в промежутках между кошмарами, я чувствую: — Перси, смотри! — её смех, как тогда, когда мы бежали под дождём, а она держала над головой доклад о «повышении эффективности». Теперь капли стучат иначе — это соль оседает на решётках. Светлячки в банке давно погасли, но я всё вижу их мерцание на потолке камеры. Тени рисуют контуры сада, который мы так и не посадили. По ночам пальцы сами тянутся к волосам — туда, где её рука оставляла невидимые заколки-невидимки. — Я спас тебя, — шепчу в темноту, сжимая осколок стекла от той самой банки. Он впивается в ладонь, смешивая мою кровь с несуществующей её болью. — Нет. — Её голос звучит из трещины в стене, той самой, что повторяет изгиб шрама на моём запястье. — Ты убил нас обоих. Ты… — Пауза, и я знаю, она смотрит на мою мантию, теперь рваную, но всё ещё с позолоченными пуговицами «P.I.W.». —…так и не выбрал сад вместо протокола. Я киваю. Даже здесь, в кромешной тьме, это движение остаётся отточенным — рефлекс чиновника. Где-то далеко звякает цепь: может, Фред снова пытается выдумать взрывающуюся кашу. — Прости, — говорю я пятну плесени, что годами ползёт по стене, образуя буквы «П.К.». Но мёртвые не принимают извинений. Они лишь шелестят страницами недописанных писем, что я отправлял в пустоту: «Сегодня дементор заглянул в камеру. Думаю, он искал тебя в моих зрачках…» Солёный ветер приносит обрывки голосов: мама плачет над формой 6-Г, министр хвалит нового клерка за «рекордные 6,3 секунды», а Пенни… Пенни молчит. И я соглашаюсь с тишиной. Потому что врут только живые.