Sacrifice

      — То есть, я просто должен забыть всё то, что произошло между нами? , — огонь, который Октавия видела в глазах Илиана всё это время, окончательно потух, а сама девушка отчаянно пытается вытолкнуть из своей головы, словно с верхушки воображаемого стека, недавние воспоминания и… желания. О отчаянно пытается бороться с мыслью о том, что ей действительно понравилось. Та ночь с этим парнем ничего для неё не изменила, однако, как это обычно бывает, стоит только начать, и остановиться потом будет уже очень сложно; Тело девушки нуждается в этом, так же отчаянно, как сама Октавия старается мириться с гнусной мыслью о том, чтобы не вонзить свой меч прямо сейчас прямо в грудь парня из Тришанакру. — Ну же ответь.       — Я уже сказала всё, что тебе следовало услышать, — О даже не повернулась к Илиану, потому что тогда тело, которое она так и не смогла обуздать, захочет продолжения. А её душа… её душа, как и всегда, подчинится этому в корне не верному порыву предателя. Нет, больше она так не поступит. Не сейчас. Если в жизни воина и есть какие-то поблажки, то самой себе Октавия в этом способствовать не собирается. Потому что именно те, кто со временем занимает в нашем сердце особенное место, причиняют нам самую сильную боль. Боль, которую не удается обуздать, как бы сильно человек этого не хотел. А всё потому, что она внутри. В сердце. Это нельзя вылечить, как врачи способны вылечить больной орган, всего лишь проведя операцию. Хотя даже и в этом случае успех не так уж и очевиден. Октавия не раз становилась свидетелем того, как люди на больничной койке в кабинете доктора Гриффин погибали, так и не получив права на второй шанс, ибо последнего не заслуживает никто: ведь если однажды человек сделал не правильный выбор, вряд ли в будущем он сможет это исправить, потому что люди — существа, которые слишком статичны, и им не свойственны перемены, как, например, это бывает в мире насекомых, — когда невзрачная на вид гусеница превращается в неподвижный кокон, а затем в прекрасную бабочку.       — Момент слабости или ты все же пыталась убедить себя в том, что поступила правильно, Октавия? , — нет, этот парень однажды выведет её из себя. Подумать только, а ведь еще вчера она была уверена, что сможет достать луну с неба, лишь потому, что Илиан был рядом с нею. Слабохарактерная дура. Вот какую характеристику сейчас заслуживает сама Октавия.       — Эти люди собирались убить нас обоих, — сухо, без эмоций, проговорила девушка, поднимая с земли, окропленной кровью убитых Тришанакру, свой меч и попутно вытирая его о кусок ткани, только что оторванный от своего одеяния. — У меня не было выбора.       Сейчас он скажет, что «выбор есть всегда». Даже слышать об этом не хочу, — бегло проносится в голове уставшей девушки.       — Да, но твои слезы говорят об обратном, — Илиан обошел О, быстро преодолев расстояние между ними, сделав так, чтобы лицо девушки было обращено прямо к нему. Он хотел видеть её глаза в этот момент. Юноша и сам ещё плохо понимал, почему у него вдруг возникла такая странная потребность… Он и раньше видел отражения почти всех стихий в глазах этой воительницы: пламя — страсть, воздух — апатия, вода — помешательство. И, наконец, земля, которая находила своё отражение в ясных глазах молодой девушки, ассоциировалась у Илиана с такой эмоцией, как… сочувствие. Юноша мог поклясться, что однажды уже видел проблеск этой, как ему тогда казалось, несвойственной для Октавии эмоции, когда она вместе с Найлой застала его в той каюте на Аркадии, как раз перед тем, когда сам Илиан сделал неправильный выбор и едва не пал от рук этой девушки. Однако Октавия оказалась сильнее всего этого. Сейчас Илиану отчего-то хотелось верить в то, что она ещё сможет найти свой «оазис» на оставленной богом планете.       — Слезы — явление временное, — холодно ответила Блейк, запрыгивая на коня. — Ты со мной?       Она произнесла эти слова как ни в чем не бывало, как будто не было столь серьезного разговора между ними несколько секунд назад. Похоже, Октавия относилась к тому типу людей, которые обладали «мастерством» скрывать свои истинные чувства. Или просто боялись, что эти самые чувства станут видны окружающим, ведь тогда их могут посчитать слабыми. А разве эта девушка может позволить себе это? Она воин, в её сердце положено прорастать лишь сорнякам. Если когда-то там и цвели благоухающие розы, то это время давно кануло в Лету. Ведь сама О считает себя потерянной. А невозможно спасти того, кто не хочет быть спасен. Этот урок Илиан усвоил слишком хорошо.       В мыслях юноши самый настоящий кавардак, большинство из которых с силой давят на сознание, от чего становится невыносимо обидно. Вот только он никак не может определиться, почему: это из-за Октавии, которая всего за несколько дней, проведенных вместе, стала для него настолько важна, или потому, что он трус, и ответ, на самом деле всегда был на поверхности его собственного течения под названием «путь в никуда»?       Дыхание Октавии ровное, чуть приглушенное. Сейчас девушка старается балансировать где-то на грани между крайней формой помешательства под названием «безумие» и смыслом, который так отчаянно старается отыскать, но, увы, пока безрезультатно. Её руки в крови. Она, как сейчас, помнит то чувство, когда в её руках покоится тело, уже обмякшее, но всё еще теплое. Это как греть руки о батарею, которую не так давно отключили от сети питания, зная, что станет только хуже. Если смысл нельзя найти здесь, она отправится в Аркадию. Точнее, туда, где когда-то находилась Аркадия, ставшая её «домом», пусть и на такое короткое время. Жизнь бывает забавна на этот счёт: ведь не так давно это место было для О ни чем иным, как камеры для малолетних преступников, вот только Октавия никогда не была той преступницей. Но если говорить о «сейчас», то Блейк убеждена в том, что её преступлениям не будет конца, и однажды придется платить за всё это. И она поплатится. Ведь ничего в этом мире не проходит бесследно.       «Она должна всё услышать сейчас. От меня. Так ей будет проще принять всё это», — думает Илиан, но мысли тотчас прерываются, когда на пути появляется юноша, облаченный в форму Скайкру. Если для Илиана этот парень не значил ничего от слова «абсолютно», то для девушки, которая сейчас как раз остановила Гелиоса, он значил всё.       Все сны Октавии были ужасны. Но самыми худшими из них были те, в которых она была свидетельницей смерти своего брата.

***

      — Как ты здесь оказался? , — О старается придать своему тону бесстрастный оттенок: Беллами не должен разгадать её. Не сейчас. Если когда-нибудь она и сможет простить брата, то этот точно произойдет не скоро. Не в тот момент её жизни, когда она не способна простить даже саму себя. И эти мысли вновь пускаются «в добрый пляс» по подсознанию Октавии, словно по полой трубке с исцарапанными стенками, с каждым разом способной дать течь. И тогда для неё все пиши-пропало. Если она не сможет держать эмоции в узде, на что тогда она вообще способна? Воин, не умеющий драться, не воин. Но также последним никак нельзя назвать того, кто не способен даже обуздать свои собственные желания.       — Искал тебя, — произносит Беллами, и по телу Октавии тут же проносится волна предательских мурашек лишь от той интонации, с которой брат произнес эти два слова. — Ты ушла из лагеря. А потом начался черный дождь. Я… пытался спасти тех ребят, но не смог. И если бы с тобой что-то случилось, я бы никогда не смог себе этого простить.       Ей хочется разрыдаться. Прямо сейчас. Как и тогда, в далеком детстве, когда брат был способен воссоздать в её подсознании любые иллюзии, о которых маленькая О так часто мечтала. Он так же был способен утешить и понять. С самого её рождения. Первым, что Октавия увидела в этом мире, было как раз лицо Беллами. Слегка напуганное и уставшее. Но на нем красовалась улыбка. Искренняя улыбка, которая до сих пор делала мир ярче, а в сердце О прорастали новые желто-фиолетовые «глазки». Бэлл всегда знал, что его сестра любила эти цветы. Ведь именно их он однажды тайком выкрал в Обменнике, стоило неподатливому продавцу отвернуться.

***

      — Откуда они у тебя? , — с легкой примесью подозрения спрашивает ошеломленная неожиданным подарком Октавия.       — Подумал, что они тебе понравятся, — тихонько произнес Беллами, протягивая сестре цветы через железное окошко в одной из стен одиночки. — С того дня, который я теперь именую днем «моего личного провала», ты вынуждена находиться в этом проклятом месте!       Ему больно. О прекрасно это понимает. Ведь именно по наставлению старшего брата она в тот злополучный вечер впервые решилась на то, чтобы покинуть ставшие такими «родными» стены их каморки. Но что она может ему ответить? Бэлл и без слов прекрасно знает, что она обо всем этом думает. Октавия никогда не винила брата за произошедшее, ведь он, как и всегда, хотел для нее лучшей жизни. Лучшего будущего. А что она могла увидеть в той каюте, кроме стен да матери, время от времени принимающейся штопать форму непосед-охранников, что находились за дверью?.. Хотя для самой Октавии словосочетание «за дверью» не являлось чем-то обыденным. Скорее, это было «несуществующим куском торта», который имел место быть лишь в её буйной фантазии, которая, в отличие от стен той невзрачной каморки, действительно цвела и благоухала.       — Бэлл… — Октавия старается говорить как можно мягче. — В случившемся нет твоей вины, не кори себя. Виноваты мы оба. И тебе просто нужно это принять. Я справлюсь. Просто поверь мне.

***

      — Что-то случилось в лагере? , — Октавия задает один из тез вопросов, которые, определенно, относятся к категории «интересующие меньше всего», однако, это было лучшей тактикой избежать лишних вопросов в свой адрес. А знать, что она совершила, брату и вовсе не обязательно.       — Они нашли бункер, где мы могли бы укрыться от волны радиации, — начал Беллами, но тут же осекся. — Но кланы не желают мирно сосуществовать даже в такой переломный для нас всех момент. Они решили устроить очередной Конклав, чтобы решить, какой из кланов получит этот бункер.       — И я выступлю за Тришанакру, — вдруг произносит Илиан. Она должна была это услышать гораздо раньше. Но хорошо хотя бы то, что она услышала это от него. — Конклав состоится уже сегодня вечером. И нам следует поторопиться.