Письмо первое. Вспомни.
9 августа 2017 г., 22:30
В нашем городе жалко и гнусно, Когда я отправился в путь. Я не забуду, как мы простодушно Могли глаза не сомкнуть.
Flashback. Изгой — человек, оказавшийся вне общественных группировок вследствие утраты социальных признаков. Так гласит определение из словаря. Определение же у Хосока простое — мусор. Его знают даже первачки, так как Хосок просто обсуждаемая шишка всего университета. А того не должно гнуть и ломать, словно безжизненный прутик. Но иногда выворачивает — жует губы и ревёт беззвучно, оставшись допоздна в комнате практик. «Мусор» часто удивляет людей плавными движениями, потом ловкими рывками и быстрыми ногами. Вызывает вместо уважения ещё большее негодование и издевательства. Они крепятся тетрадным листом ему на спину. Толкают на лестницах, зажимают в переходах. Своё уродство Хосок ненавидит. Хотел бы вмазать парочку раз, но руки послушно опускались по швам и он принимал удары. Слабак. Чон часто повторяет это себе, надеясь в единственный день проснуться другим. Но просыпается снова немым и немощным. Никак не может позволить себе пропустить тренировки. Хосок выбивал тяжким трудом себе это место в университете. Ну какой преподаватель возьмёт к себе такого «урода» на профессиональные танцы? И ведь взяли. С тяжкими и натянутыми струнами нервов и скорбными вздохами, что тот не научится даже вальсу. Но тот научился, смог. Пусть и носит кличку «мусор» и совсем не привит к обществу людей.***
Ещё один день, не радующий оригинальностью. Хотя, Хосок сам себя обманывает, замечая, что люди в метро на порядок злее обычного. А чего, собственно, стоило ожидать в понедельник? В толпящейся кучке Чон чувствует, как к заднице прижимается чужой пах и чья-то влажная ладонь, которая сквозь джинсы невыносимо жарит током. По коже колючие заросли терновника. А в голове: «Отстань! Что тебе от меня надо? Сгинь!» И он сгинул. Под чей-то хриплый мат. — Ох, ебать, пидор в толпе! — доносится голос с нотками шепелявости и извращенец ретируется. Терновник снова закручивается бутонами, а страх испаряется, подобно влаге со лба. Хосок бредёт в наушниках, думает, что наверно стоило найти того, кто отогнал. Кивнуть что ли в знак благодарности. Но ему незачем. Может, это вообще относилось к нему. Хосок сжался. Нет. Хо точно не такой. Подумаешь, что никогда никого не любил. Это и оправданно. Чон считает, что какого пола человек не будь, он по жизни та ещё мразь. Мрази же поджидают парня на лавке перед корпусом и заливаются «приветственным» смехом гиен. В голове у Хосока рисуется примерная картина, после обеда ему стоит быть осторожным. К чему врать, существовать здесь — значит быть осторожным каждую секунду. Неправильный взгляд и выдох влекут близкую дорожку к концу тоннеля без света. Обсмеяв Чона с ног до головы и пару раз показательно толкнув, гиены ретировались, и тот благодарил судьбу за столь щедрое подношение. На первой паре он не был уже недели как две. Из первых часов после тряски он помнил темную коморку и бесконечные удары ботинок. И чего-то деревянного. Возможно, что палку от швабры. Разложил идеалистически вокруг себя блок карандашей и ручку, внутри ликует перфекционист, и даже краешки губ дергаются в незнакомую для него полуулыбку. Искусство. Хосок любит и ценит этот предмет. Вглядывается в смысл картин и пишет рефераты с курсовыми на ура. Хосок мысленно себя хвалит. Но не того парня позади, у которого из-под заросшей зеленой челки пытливый взгляд в спину. Чон поворачивается и встречается взглядами с наблюдателем. В аудитории стоит жуткая духота, как-никак красавец май. А этот сидит в куртке и шапке. Ну не самоубийца? Губы мятного сталкера криво ухмыляются и Чон спешит отвернуться, порывается перекреститься. Мало ли какие маньяки с ним учатся на потоке. Откинув задние мысли, Хосок после занятия проследовал в столовую. Перетерпел групповые насмешки. Но вот подножку не заметил, сорвался с катушек. Налетел на главаря и начал сбивать костяшки в кровь. Перед глазами только ярость, а в ушах звуки ударов о плоть и шум собственной крови. Шестерки главаря насилия не потерпели. Оглушили и поволокли в какой-то обмоченный и обкуренный переулок. Хо помнит кривое изображение реальности, с мурашками и помехами, как в старом телевизоре, где картинка лезет за поля. Острие у горла и слабые надрезы. А потом резкая тишина. Как будто питание вырубили где-то. А бандюги разбежались прочь. Проморгавшись, Хосок увидел того самого мятного парня, только уже без шапки. — Тебя называть Рэмбо или Джет Ли? Скажу честно, Джет Ли тебе больше походит, — донеслось хриплым голосом, и тот неспешно вынимает чупа-чупс. Скверные у него шуточки в такой ситуации. Хо издает измученный вздох и отворачивает голову к осколкам бутылки из-под пива, на которых его кровь. — Живой? Понедельник нынче не твой день, а? — парень не вникает, что Хосок просто говорить не может. Хватит и мысли, что от шока слова в горле застряли. А они действительно застревают пачками, когда вдруг Хосока поднимает мятный и тащит в направлении медпункта. Чон от такого ,мягко говоря, в шоке. Вырываться не дают раны и крепкие пальцы. Хоть тот и ниже, но силен. Где только сила спрятана в худом теле и тонких ногах — не понятно. Они доходят до медсестры. Суетливая тетушка без разбору обоих сажает на одну койку и, несмотря на то, что мятный не смотрит, Хо неловко, когда с него сдирают куртку и футболку, обрабатывают раны и перевязывают. Снова надевают футболку и оставляют ненадолго в покое. Закончилось обезболивающее. Тетушка ринулась в аптеку, оставив сомнительного вида парня главным наблюдателем за больным. Хотя, может не такой он сомнительный, раз помог. Мятный достает самокрутку со дна карманов куртки. Крутит в пальцах и неспешно поджигает. Дымит на постели в открытое окошко. Хосоку почти не перепадает запаха, и он просто доволен прохладным ветром и действием антисептиков. — Ну, раз разобрались, что ты Джет Ли, то меня Шугой звать. — говорит парень, прикрывая глаза и получая плюсик в карму. «Шуга? Ты типа сахар? Странный…» — Думает про себя Хосок и отворачивается. — Нет, не сахар. Без R на конце. Ты совсем новостные сводки не читаешь? Я та самая вольная звезда телеэкрана. Чё, даже телек не глядишь? А динозавр, случаем, тебя в универ не подбрасывает? Хосок поражен, Шуга умеет читать мысли. А может, это потому, что у Чона мимика эмоциональная. Хосок что-то слышал о мелких кражах в супермаркете и неуловимого воришку Шугу. Мда, связался он с каким-то сталкером-бандюгой, который пропитан если не запахом травки, то сарказмом точно. Шутку про динозавра Чон так и не понял. Тем временем медсестра вернулась и отдав таблетки, отпустила двоих восвояси. Только вот Хосок дал деру такую, что Шуга за ним и не поспел. Кричал что-то вслед о благодарности. Хосок остановился только у станции метро и расхохотался. Шутка Шуги успешно зашла.***
Хосок закрывает дверь на три замка, хотя хочет жить за семью и, желательно, печатями. Недоступный и неприступный, так он ставил себя из-за детской травмы. Хосок помнит отголоски своего прошлого. Как он был ярким лучиком, играл в безмятежном и вольном Кванджу. И как был счастлив под мирным чистым небом с пушистыми белыми облаками-ватой. Отец Чона — Джонхва человек крайне везучий, стал промышлять казино. Ну как промышлять, попросту блефовать и жульничать. Семейство Чон могло себе не отказывать ни в чём. А жена по ночам запирала двери на замки. Не раз волновалась о том, что за ними следят. Джонхва лишь махал рукой. Пока их не выследили в ничего не предвещающей мирной поездке в зоопарк. Маленький Хосок помнит того огромного слона и его волосатый хобот, схожий с мочалкой. А ещё ему понравился пони, что сонно и монотонно наворачивал круги. Их легковушку тормознул джип, из него вышли двое грузных мужчин и насильно выволокли мать и Хосока из машины. Угрожали отцу, пока случайно, в порыве ярости, телохранитель не спустил курок. Мать погибла на глазах, а Чон больше не мог кричать. Они чудом спаслись. Отец молил о прощении сына, тот лишь кивал, понимая, что детство закончилось. Джонхва раздал все свои деньги знакомым и, живя во Франции у кого-то друга впроголодь, смогли забыть о погоне. Отец недолго горевал об ушедшей жене и вскоре завел себе новую, француженку. Та Хосока недолюбливала, но была богата, поэтому Чон старший решил сослать в Сеул сына. Под предлогом, что « птенчику на воле веселей». Прошлое кажется Чону мифом. Стирается светлый город, облаченный в бесконечное солнце, французские булочки, говор и лик отца. Напоминанием о себе служит только ежемесячные переводы. Ему стыдно, что не может подрабатывать как все. Сидит на шее у отца, хотя должен радоваться. Другие же могут завидовать просторной квартире с огромными окнами, застеклённым балконом и видом на облака. Всё современное. Диван, плазма, коллекция фильмов, домашний кинотеатр. Огромная кухня с барной стойкой. Спальня тоже шире обычной с двуспальной кроватью. Гардероб с брендовыми вещами. Только Хосоку всё это не нужно. Это не забота отца, а подачка, чтобы откупиться от случая, откупиться от травмы, и щенячьих глаз сына в тот злополучный вечер, которые снятся в кошмарах. Хосок вздыхает, вешает ключи аккурат на ключницу и надевает на уставшие босые стопы махровые тапочки. Специально шаркая в темноте, тот натыкается на диван и падает плашмя. Голова свешивается с подлокотника, а взгляд в молочно-белую пелену, разбавленный огнями таких же высоток, самолётов и звёзд, что редко видны. Действие обезболивающего заканчивается, и Чону встать даже больно, чтобы элементарно сходить по нужде. В голове рисуется мятная сладость в виде Шуги. Странный паренёк, явно растаман и ворюга, фанат Джа по выходным или когда особенно тяжело. Но так, как говорит он, не говорит больше никто. Чувствуется дерзость наперекор остальным, сарказм пряный и даже запах собственный имеет, а ещё философ в каком-то плане. Но раздолбай. Хосок больше готов уверовать, что этот отпетый лишь кажется таким для вида и каких-то особенных льгот. Может он и так близко к правде, но сейчас он просто не хочет думать. *** Отлеживается он дня два. Раны затягиваются, а синяки из фиолетового отдают в синеву. Но к счастью одежда их скрывает, а царапины прячутся под пластырями и маской. Среда обещает быть добрей, так как Хосок даже едет сидя, почти размякает на удобном сиденье и дремлет до своей остановки. Стройную фигуру Хо видно издалека, он снова известен, только на этот раз слух не режут грязные словесные помои, лишь тихий шепот. «Пусть шепчутся, главное, чтобы не трогали» — думает про себя Хо первые две пары. И даже смог отобедать спокойно в столовой. Вполне можно к такому привыкнуть, все просто обходят его стороной. Тихо, спокойно и легко. Ну разве не потрясающе? Потрясающий парень присаживается рядом с ним, Хо давится рисом. Шуга наливает воды в пластиковый стакан и Чон кивает благодарностью. «Что ты тут делаешь? Зачем пришёл? Много же свободных столиков? Почему я?» У Хо в глазах читается страх и множество вопросов. Шуга лишь молча закидывает кеды на соседний стул и отклоняется назад. Ждет, пока Чон закончит трапезу. А тот нарочно рис съедает не горстями, а по рисинке, оттягивает неизбежное. К их столику снова подходит та банда, но обращаются они уже непосредственно к Шуге. — Слышь, Шуг, че с немощным возишься терь? — выдает бугай, который, наверное, питается только в фаст фуде порциями макси. — С немощными? Да этот Рэмбо тебе рожу расквасил. Так тебе даже идёт, сразу преобразился. — мятный усмехается тому в лицо и поправляет несуществующие складки на рубашке. — Чего? Да ты знаешь, что мы с тобой сделаем? — не договаривает главарь, как в живот прилетает ему пыльный кед Шуги. Толстяк падает и, раскрасневшись, визжит как свинья. Хосока поднимают цепкие пальцы, и они вместе с Шугой бегут до дальних корпусов. Прячутся в темноте. — Как отдавать будешь? На натуре сойдёмся? — хмыкает Шуга поднимая темные глаза на запыхавшегося Хо. «На какой ещё натуре?» — Шучу я. Не парься. Ты может спасибо хоть скажешь? Или имя, как бонус. Или ты и вправду Рэмбо? На задании язык того, да? Или контракт о неразглашении? Военная тайна, да? Понимаю, брат. Хосок поджав губы, вынимает телефон и в блокноте забивает буквы. «Я — Чон Хосок. И я немой. Спасибо, кстати» Шуга вытягивается в лице, но потом снова в привычный покерфейс. — Лучше бы написал, что тебе и вправду язык отрезали. — натягивает уголок губ Шуга. — А то, что немой, это даже плюс. Я вообще молчать люблю. «По тебе не скажешь» — строчит Хосок. — По тебе тоже не скажешь много, но, однако, ты такой. Ладно, пойдем к медсестре. Она меня замучила своими перевязками. Чон Хосоку не по себе. Аж два человека о нём проявляют заботу. Странная, конечно, ситуация. Может вселенная так глумится? Хосок послушно тащится за Шугой. Испытывает желание спросить его, зачем тот увязался за ним. Не только же он ему сдался, потому что медсестра просила найти? А ещё явно не из-за того, что поразил своими способностями Рэмбо, которых вообще и не существовало. Тем не менее, Хосок решает унять резкое желание поговорить с мятным. По окончании процедур, Шуга прижимает Хосока к подоконнику. Чон теряется, думает, что появится из ниоткуда в тонких пальцах мятного нож и Хо просто зарежут здесь в университете. Уже помечтал о машине криминологов и статейке в газете, на которую всем будет поголовно плевать. — Телефон дай. — Шуга достаёт из кармана потрепанный жизнью смартфон и трясёт у лица черным битым дисплеем. — Понимаешь? Те-ле-фон. — проговаривает по слогам парень и присаживается на подоконник. Хосок закатывает глаза. Быстро печатает в своем телефоне. «Я немой, а не тупой.» На подобное сообщение Шуга пожимает плечами. Они обмениваются номерами в Какао Толк. И прощаются простым взмахом руки. Но никто из них не удосужится в последующие дни отправить даже точки, чтобы исправить её на запятую. End flashback.
