Письмо четвёртое. Нужный.
Ночи не греют, душат нас вьюги В стужу морозную, хожу я по кругу Ты же помнишь наши горячие дни И те, кто нам нужен остаются одни.
Здесь бушуют волны мятых простыней и горячие руки, что тонут в агонии холода и тоски. Здесь кровать не спасенье утопающему, а водоворот. Хосок бредит, что подушка впитала запах тела Юнги. Хотя только однажды к тканям прижимался остаток мятной дерзости и делился теплом. Прижатые друг к другу позвонки, заложены пульсом уши и руки сжатые в кулаки под подушками по разные стороны. В этом накаленном воздухе было лишнее течение времени, которое уже переваливало за 3:45 утра. Нажать бы на паузу и вырвать разум хоть на долю секунды. Выпытать у губ с родинкой поцелуй глубже, пройтись по его бархатной загорелой коже руками, запомнить каждый миллиметр бледным рукам. Впитаться в них шепотом «люблю». Но это сон. Этого никогда не смогло бы быть. Потому что разум Хосока чуткий, и то и дело бьет маленьким молоточком по макушке говоря: «Это неправильно». Слышится шуршание на кухне в выходной. На часах около 9 и сердце подпрыгнуло в надежде на мятного воришку сна. Но его нет. Вместо него шуршит упаковкой печенек медовая макушка с длинной и густой челкой на глаза, родинкой на кончике носа. В пижаме с полумесяцами и кроликами. Какое разочарование. — Доброе утро, Хосок-хён. — Улыбается Тэхён, набивая рот бисквитом и наливая крепкий густой кофе цвета нефти. В нос проникает запах зажаренных кофейных зерен, и Чон отдается внутреннему зову желудка. Пить кофе без сахара Хосоку в наказанье за расточительство. Шуга забрал всю сладость с собой, оставил после себя сплошное безвкусие к жизни. Слил все цвета палитры в отвратительное месиво. Ким пытается развеселить соседа, вытащить на раннюю пробежку, хоть немного взбодрить, но Хосок отказывается. Благодарит все таким же бесцветным кивком, каким и поздоровался. Уходит в душ, а после идёт в танцевальную студию, где преподаёт. Запирает себя в 4-х стенах и танцует. Поднимает руки к небесам и тянется, запрокидывая голову. Шепчет неслышимое в воздух. Отбрасывает руки вниз, наклоняет голову, смотря на пол, прижимает правую кисть к горлу. Знакомый танец для того экзамена и единственного зрителя. Под трепет карандаша Хосок парил бабочкой, пока тот, скрючившись в три погибели рисовал, уловив музу. Оба вдохновлены друг другом, но каждый в своем роде. А после законченного танца и наброска, оба дышат тяжело, как после жаркого секса. Вспотевшие макушки и поблескивающие от пота ключицы, испарина со лба. Хосок падает на колени, бьет кулаками паркет. В танец не входило сотрясение груди от переизбытка гигабайтов памяти. Оттерев глаза рукавом, Чону снова мерещится пытливые дерзкие глаза, которые запоминают каждую черточку и уже очерчивают черным в листе не глядя. Чон улыбается сжатыми губами. Вернись. Но он далеко и письмо летит только в одну сторону. Хосок сбивается с ног, когда в его руки падает конверт от обезумевшего почтальона. А глаза раскрыты широко, когда читают мелкий витиеватый почерк Юнги. Чон благодарит и бегом бежит в квартиру. К счастью, сосед пропадает на парах и можно думать вслух. Хосок открывает конверт с волнением, руки продрогли до костей, но не от заморозков в ночь. Письмо, как итог первого месяца без того, кто был слишком нужен.***
Юнги садится за него с волнением и трепетом, вырванный из царства Морфея. Беспокойный и сбитый с толку, он включает настольную лампу и старается тихо шуршать листами.Хосок-и, здравствуй. Послушай, я безмерно виноват за свою самоуверенность перед тобой. Но ведь ты сможешь принять меня назад, да? Ты ведь ждёшь? Наверняка смахиваешь с моих вещей пыль, которую терпеть не можешь. Так же, как и мою беспечную фигуру на диване. А ещё мою ложь. Только я никогда не лгал про себя, слышишь? Если бы даже хотел. Не совру и сейчас, что здесь мне тяжело. От меня останется легкий прутик к концу этого вечного года, а точнее, зимы. Она везде, Хосок, засыпает меня с головой по утрам и поселяется в глубинах души, нарастает айсбергом. Я больше не вижу далекие звезды и не мечтаю о невозможном. Только лишь бы вернуться и услышать децибелы твоего дыхания. Ты ведь не простудился? И не мечешься от стены к стене в комнате практик, стаптывая ноги в кровь? Снова, небось, начал преподавать и слышать неблагодарные отзывы. Твоя доброта, Хосок, тебя погубит. Но благодаря ей я жив и смог взять ручку в руки. Мне думалось, что это выдумки про ученье и здесь я могу завести корешей. Но каждый здесь сам за себя, власть жестко нагибает меня над толчком и жалит в нос чистящим средством. Уже успел побывать в госпитале с отравлением. Прости. Одна отдушина в том, что навык ковыряться пригодился, представляешь? Не зря я потратил время, работая в автомастерской. Благодаря этим навыкам меня ещё щадят и дают то, чего не положено. А именно письма. Они тут никому не приходят и редко уходят, находя адресата. Даже не пытайся позвонить и отправить написанные строчки, если прочтёшь. Мы тут в закрытой зоне, Хосок, потому что я уже на Севере. Где пушки разят без предупреждения, где привыкаешь к сигнализации тревоги колыбелью, по утрам. И тут мы не видим внешнего мира. Я держусь только нашими воспоминаниями. Помнишь ту смешную статуэтку с вздернутыми безжизненными волосами цвета мяты? Ты сказал, что он смахивает на меня. «Ленивый домовой, что переворачивает с утра дом в поисках сахара под кофе». Я держу её в кармане всегда. Иногда перебираю пальцами безжизненные волосы, что имеют свойства осыпаться. Моя мята тоже осыпалась в пыль. И её некому убрать с полок в голове. Скучаю по нашим дням. Твой Шуга. П.С. Я сдружился с сержантом. Конечно, он явный пассив, но относительно добрый ко мне. Думаю я справлюсь, Надежда в моем сердце.
И в сердце подписанно «J-Hope.» Юнги шепотом тянет «Джей-Хоуп», но потом замолкает, слыша, как кто-то перевернулся на бок. Запаковывает бумагу в конверт и прячет под матрасом, спокойный от того, что предупредил.***
Хосок наконец вынимает письмо. Колотит дрожью и острые льдинки колют грудь. С первой строчкой он покончил тяжело. Подумал о том, что лучше бы вообще не брался читать. Кончив абзац, заметил смазанные чернила. Видно напугали, и пришлось быстро всё прятать. После развод влаги. Плакал. Чёрт. Хосок бросает листок на кофейный столик и зажимает рот рукой, сам льёт слёзы. Дышит от раза к разу, но глубоко. Подтягивает губы к носу и втягивает воздух. Прячет в ладонях нос, поправляет волосы, и снова набравшись смелости вчитывается. Юнги точен в выражениях, хотя времени у него мало. А ещё знает Хосока, как облупленного, и тому приходится стирать капельки влаги с межгубной ямки, задевая родинку. Кивает абсолютно всем словам, шепчет, чтобы не терял надежду и ту фигурку домового. Которых таких по всему миру миллионы, но для Шуги она одна, избранная. Закрытая зона теперь у Чона в груди, потому что Юнги наверняка не уверен, после этого прощанья, что значил каким-то важным пазлом, без которые остальные рассыпаются мозаикой. Нет возможности сказать, что он ждет и так же не научился говорить. Заканчивая с парами раньше, Тэхён открыл дверь и снял обувь. Увидел, что Хосок впервые пьёт под дым сигарет. Не курит сам, не умеет. Та лежит в пепельнице осыпаясь, дымит, для метафоры и непонятного Тэхёну ритуала. Медовый решает, что «всё очень плохо» Хосока ему не расшевелить в одиночку и набирает Чонгука.***
Чонгук заваливается в квартиру в безразмерном костюме клоуна и с рыжим кудрявым париком на голове, от которого уже ржёт Тэхён. А у Хосока это всё действо видится как в тумане. Размазанный и нечеткий клоун, и его напарник, который не может успокоиться. Зачем Хосоку это? За что? Иметь пустующую квартиру, как камеру одиночества, не такая пытка, как терпеть Ким-лезущего-во-все-дыры-Тэхёна. — А кто это такой у нас пришел? — Начинает Тэхён с наивной интригующей интонацией, будто вот-вот он представит им живого Деда Мороза. — Тэ, тут нет детей. — Цокает Чонгук, и делает выражение лица «Я не с ним». — Это же РЫЖИЙ КЛОУН! — Вопит Тэхён и натягивает красный нос Гуку. И тому приходится сделаться веселее. Хоть и выглядит это, как домогательство Хосока. Им нельзя за закрытую дверь так же, как и обратным письмам и телефонным звонкам в никуда. «Заканчивайте свой концерт, я хочу побыть один» -печатает хмурый Чон и показывает обоим на выход. — Ну, Хён! Я же хотел как лучше! — Вжимается в Чонгука Тэ. — Пойдём, видимо нам рано ещё. Дёрнул с этой работы… «Дети это счастье.» — Напоследок подумал Хосок и вышел на балкон немного протрезветь. Алкоголь на него влияет дурно, поэтому Хо не пьет. Не хочет думать много обо всём сразу и тосковать в три раза усиленнее. Писать на стекле послания, и делиться воздухом с тем, до кого не долетит даже общая частичка. Так продрогнув, Хосок вернулся назад. Убрал за собой всё и потушил сигарету. Свалился на диван и взял в руки телефон. Нашел аккаунт Юнги, который уже почти год оффлайн. Убил телефон. Бросил в одну из витрин, показать, что его старичок даже после этого останется целым. Но тот не остался. Жаль. «Я прочёл письмо. Это отвратительно. Всё. Твоя интонация, почерк и забота, Юнги. К черту это! Я не достоин! Никогда не был. После того прощанья. Я никогда не прощу себе. Хотя жалеть поздно. Я был растерян. И я до сих пор, каждый день думаю, что со мной? Почему внутри выкручивает органы и протыкает иголками грудную клетку? Почему твоя кружка белая и чистая без кофейного налёта? Почему у нас всё неправильно? А я до сих пор дышу музыкально и глажу свои руки по ночам? Я так хочу слышать тебя, а не учить историю наших переписок и не показывать пятую позицию в тренировочном зале…» Это похоже на недовысказывания о чувствах. Которые по-прежнему сверлят и не пишутся. Иногда то, что думает Хосок, окажется лишь в мыслях, не вынесенных наружу. Хосок отправляет Юнги, но сообщение будет покоиться, так и не дождавшись ответа. «Тэ, возвращайся.» — Пишет смс Хосок, перед тем, как снова заснуть. Выходные Хосока хочется выплюнуть желчью, и вернуть прекрасное солнце.
