Burning letters

      Профиль вырезан твоими устами, Муза раскрылась перед ножами. Я, заблудившись в альпийских снегах, Нашел тебя, заблудшим в словах.       Чонгук застаёт Тэхёна в обнимку с музой, а именно спящим ,вымазанным в гипсе. Уснул, полусидя в студии, в прострации идеи для скульптуры. Чон усмехается и достаёт мобильный. Щелкает товарища десять снимков подряд, а тот, даже не позируя, идеален. Сам сплошная скульптура, облепи гипсом и выставляй напоказ, но в тоже время домашний и уютный. Хочется заботливо стереть боевой раскрас гипса и отнести досыпать на кроватку в положенный выходной, но у них нет столько времени.       Чонгук закрывает за собой дверь и решает дать студенту поспать законных минуток двадцать, прежде чем потянется горьковатый запах кофе и «случайно» выльется холодная вода на лицо. Да уж, у Чонгука армейские методы подъёма. Раскопав в бесконечных грязных тряпках чайник и заполнив тот водой, Чон поставил его на электрическую плиту греться. Немного прибрав подобие крохотной кухни, Чонгук обнаружил свою толстовку, взятую напрокат Тэхёном. «Мне холодно, Гуки.» «Дай толстовку, чего жадина что ли?» «Ой, ну и не надо» Чонгук не жадина вовсе. Для Тэ готов отдать самые последние боксеры, если тому прикрыться нечем вдруг будет. Чон мотает головой, отбрасывая такие мысли, и слышит свист чайника.       — Мам, ещё пять минуток. — тянет сонный Ким, отмахиваясь от противных звуков и ударяет не до конца слепленную скульптуру.       — Хорошо, сынок. — пародируя женский голос, произносит Чонгук, усмехаясь. Статуэтка с шумом падает, а вместе с ней Тэхён, пытающийся уловить её сквозь закрытые веки, досматривая 7 сон. Руки — крюки.       — Чонгууууук! — полуплач-полустон, обиженного ребёнка, которому не купили желанную игрушку.       Спаситель в школьной форме мчится к тому на помощь. Ким пытается прилепить осколки на место и стереть выступившие слёзы тыльной стороной ладони.       — Чёрт! Чёрт! Убил на неё 7 часов. Сегодня сдавать! — ругается Тэ и смотрит на Чонгука, которого в такие моменты хочется назвать «Чоншок». Тот выпучил и без того большие глазки и хлопает, даже не предлагая клей момент, ну или склеить набежавшими из ноздрей в межгубную ямку соплями.       — Другую слепишь. — находится Чон и спешит разлить кипяток по чашкам. Ким вскипает. Хмурит брови и срывает фартук с тела на пол, прикрывая осколки гипса. Да что этот мелкий вообще понимает? Когда ты в поте трудишься, вымазываясь в гипсе и пропитываясь им целиком? Когда в процессе падаешь лицом в стол и мерещится тебе мягкий диван, который почему-то пахнет ментолом.       В маленькой темной комнатушке Тэхён крутит краны. Отлично, ещё и горячую воду отключили. Не день, а сплошное невезение. Холодной водой Ким растирает белизну по лицу. И лишь умывшись, вспоминает, почему вообще связался с малолеткой.       Потому что у Чонгука сильные плечи. Вкусные бутерброды к кофе. А ещё милая улыбка и знакомая родная родинка на кончике носа. Тэхён иногда подвисает лагающей программой, заглядываясь на Чона, а тот постоянно спрашивает, что не так? Чонгук сидя на табурете Тэхёна кое-как слепливает кусочки к друг другу, вымазывая пальцы в белом. Словно шпателем замазывает трещины и неровности. Всё просто, а тот развёл панику.       Тэхён, не сдерживая радости, обнимает того со спины за плечи и любовно чмокает в макушку, запечатывая вкус шампуня и Чонгука на своих губах. «Это было лишнее»       — Спасибо, Чонгук-а. — сжимает того Тэ и шепчет.       — Тэхён-а, я в школу опаздываю. — говорит осторожно Чонгук.       — Да, иди. — отпускает из объятий Ким и Чонгук, слезая с табурета, теряясь, ищет свой рюкзак, который лежит перед самым носом. Прикрывает смущенность мыслями о том, что мог бы и отдать немного времени, прогуляв уроки, но обычно слова Гук не возвращает письмами отправителю.       — Береги себя. — кидает Чонгук и скрывается за дверью, прячась в лучах яркого солнца. Берёт велосипед и, запрыгивая, ему мерещатся длинные руки и шепот в ушко.       «Спасибо, Чонгук-а»

***

      Чонгук помнит назойливые капли дождя, что застали его врасплох. Каждый раз, попадая точно в макушку, будто действительно целились. Кажется, раньше так пытали. Чон забежал в первое артхаусное кафе и первым делом разворошил каштановую чёлку. Расстегнул кожаную куртку и присел на диван, заказал двойной эспрессо. Если поддерживать атмосферу затянувшийся осени, то до конца. Пока ему варили кофе Чон загляделся в окно, припав виском. Люди похожи на кленовые разноцветные листья, что мелькали в пальто с большими платками с размером в добрый икеевский плед. Нет, не ошибся, это он и есть. Тронулся уголок губ и пальцы нащупали затвор камеры. Люди Гука не интересует. Сама суть обыкновенности, такая как капли на стекле, что скатываясь, обгоняют друг друга, а потом сливаются, прибавляя скорость. Ровно два щелчка. Хватит. Чонгуку принесли его заказ и тот уже решил оглядеться. За столиками сидели редкие люди, лишь один стоял, в кремовом пальто и очками на кончике носа. С руки кажется, свешивались швейцарские часы. Застыл тот неспроста, а за изучением бабочки в рамке. Та отливала при свете оттенками голубого, Чонгук захотел её запечатлеть. Нет, не так. Его тянуло к этой эстетичной фигуре, что неотрывно смотрела. Чон подошёл немного поближе и сфотографировал бабочку вместе с незнакомцем. Вышло идеально. Чёрт. Ещё и ещё. Тот привык, что его фотографировали, но здесь он не ожидал. Повернул голову и застал пугливые большие глазки-бусинки.       — Да, не бойся. За фотографирование денег не беру. — и усмехнулся уголком губ. Чонгука застали врасплох. Тот онемел.       — Ты можешь написать свою почту? Я скину фото. — почесав макушку, сказал Чонгук.       — Знаешь, что значат бабочки? Для кого-то это обычные чешуйчатокрылые, для меня они символ бессмертия. Но парадокс в том, что она мертва и заключена в стеклянный гроб, напоминать о том, что даже само бессмертие имеет конец. Интересно, правда? — парень развернулся и посмотрел на открытый рот Чонгука. Гук в жизни не встречал столь обаятельных людей, что могут обозначить себя словом. Но этот парень невзначай поделился тем, о чём думал. Хотя обычное знакомство начинается с обозначения себя. Но это не тот случай.       Чонгук запомнил незнакомца под прозвищем «Бабочка». Они присели за столик Чонгука, парень заказал фраппе. Гук удивился. В такую погоду холодный напиток, подобно самоубийству. Всё равно, что к и так ледяной воде попросить льда. Пока официант принимал заказ, на клочке салфетки парень написал адрес.       — И как это читается? — спросил Чонгука, глядя на острую галку.       — Ви. Это значит победа. — улыбнулся незнакомец квадратной улыбкой, обводя в кружок букву V.       Получив заказ, парень вышел под дождь с холодным фраппе. А Чонгук так и остался сидеть в кафе и наблюдать, как тот закинул медовые влажные волосы назад и полностью подставился дождю.       — Ненормальный. — прошептал Чонгук и щёлкнул затвором. — Но слишком потрясающ, чтобы существовать в самом деле.

***

      Вернувшись домой, промокнув до нитки, Чонгук бросил пару слов родителям о том, что он в порядке. А у самого вода лила в три ручья с макушки и носа. Нет, Чонгук совсем не умеет врать. Закрыв за собой дверь в комнату и переступив бардак, Чон без помощи рук стряс с себя куртку и скинул мокрую футболку. Стащил со спинки компьютерного кресла махровое полотенце и быстро-быстро растер грудь и подтянутый живот. Потом вытер голову и набросил на уже возмужавшие плечи. Достал ноутбук и соскреб с крышки слой пыли.       Пока грузилась лагучая операционная система, Чон успел немного прибраться, за исключением разбросанных разных носков пятидесяти оттенков, начиная от грязно белого и заканчивая грязно черным. Их он смел под двуспальную кровать, надеясь, что монстры под кроватью съедят их хотя бы на ужин. Ну или, в крайнем случае, Гук всегда успеет сдать их на биологическое оружие.       Гук переоделся в футболку и домашние светло-серые треники. Удобно уселся на кресле, подключив фотоаппарат. Несколько снимков пришлось удалить из-за смазанности, но большинство он оставил. Особенного. Что-то во взгляде этого незнакомца Ви. То ли начинающаяся вселенная в глазах цвета фраппе, то ли черная дыра, притягивающая и затягивающая. Гук не сдержался. Скачал фото и поставил на заставку.       Вспомнил о той салфетке и пошарил в мокрых карманах штанов. Та белая размякшая жижа еле была похожа на салфетку, но адрес почти остался. Только потекла буква V. Мысленно похвалив себя, что здесь он с запоминанием не облажался, Гук открыл браузер и зашел на почту.       Отправил фото на неизвестный адрес и стал прикусывать кожу большого пальца. Чонгук же правильно всё сделал? Да? Сейчас он ему наверняка ответит и у них завяжется разговор. Вот так сразу и непринужденно. Например, о погоде, что у одного она вымокшая и чавкающая, а у другого прохладная и свежая по утрам.       Гук отъехал от стола на пару сантиметров, прибился тормозами к кровати. Зачесал волосы и положил руку на левую грудь. Это сердце. Оно бьётся так сильно, качая кровь, разнося по сосудам. Оно не может так дрожать, как дрожит тело, потому что от незнакомца резко мало воздуха. Такое бывает только с необычными людьми. В детстве маленький Гуки где-то читал об этом. Никогда не дрожал каким-то трепетом к девочкам и не дергал их за косички. Всегда сторонник видимого всеми, но не замечающего никем. Например, как звучит ветер летом. Шуршит и копается в листочках, словно проверяет, каждый ли цел? Бережно гладит и перебирает. Как зеленеет первая трава. Какого она ярко-зеленого цвета, что хочется кричать:       «Смотрите, это первая трава, такая яркая, словно чудо, правда? Среди желто-коричневого поля, одна единственная!»       Его никто не послушает. Люди равнодушно скажут: «Трава как трава». И они правы. У них нет столько времени, чтобы замечать и запечатлеть красоту обычного мира. Гук здесь единственный художник.       Размышление прервал системный звук приходящего письма.       Гук потерялся на секунду в пространстве и чуть не свалился. Осторожно подгреб большими пальцами ног по паркету и клацнул мышкой.       «Спасибо, малыш».       — Это всё? — Чонгук оторопел. Только спасибо? А как же спросить, хорошо ли он добрался дома? Или почему он стал запечатлевать этого Ви? А ещё это «малыш». Чонгуку не редко давали больше двадцати лет, хотя тому только исполнилось полных 19. «Малыш». Значит Ви явно старше Чонгука.       Интересно, каким это тоном было произнесено? Кокетливым или же таким, как треплет мама по голове ребёнка?       Чонгук сорвался с места и подумал о том, что жутко голоден, и плевать он хотел на то, что на 56 снимков одного Ви он получит только два слова.       А на другой стороне одного и того же провайдера Ким Тэхён решил играть свой образ странного волшебника до конца. Тэхён читал в книгах, как запоминаются люди. Как должны они входить в закрытую дверь, сносить петли сердцебиением. Тот смотрел странно, замысловато. Разглядывал и даже, наверное, приложил палец как получше запечатлеть. Да, этот малыш. С виду уже мужчина, а высовывает язык совсем по-детски, обнажая родинку прямо под губой, когда щелкает затвором камеры и прищуривается. По Киму наверное плачет актерское, и затапливает слезами, пока тот жмется в неуютной каморке, которую раздобыл за гроши. Решил, что здесь должна быть его студия. И вскоре коморка стала домом номер один. Сюда перебрался гипс, глина, грязная одежда, наборы поскребков и чайник с электрической плиткой.       Он вовсе не такой, каким представился. Но почему-то хотелось играть эту роль. Даже в сообщении не указал, встретятся ли они ещё. Может так и правда было задумано. Тэхён просмотрел фото. Это так странно, восхищаться на уровне писка своими же фото. Может потому, что ему никогда не показывали сделанные его снимки. А Чонгук так по-простецки их скинул. Не забыл ведь. Молодец, малыш.       — Талант. — улыбнулся Тэ и сохранил одну на телефон. А после спрял оборудование, принялся за лепку.       Вымазался в глине так, что глиняная маска для лица и не понадобится ближайшие лет 10. И лег спать только когда вырубилось электричество, на привычной твердой столешнице. А это ведь только первый курс.

***

      Тэхён допивает кофе под самые вкусные бутерброды, которые впитываются в каждый рецептор. Может это из-за того, что Гук приносит эту еду? Или же потому, как он везёт её на велосипеде. Через рощи, где тянет опадом листьев, запах мокрого асфальта после очередного набега дождя, а ещё чуть весомо кожа Чонгука. Прошёл уже год.       Тэхён перестал жевать и замер. Как год? Он же вроде вчера играл с ним догонялки и палился лишь своим неизменным кремовым пальто и позвякиванием отцовских швейцарских часов, в которых слишком звонко ходят часы.       Тик-так. Тик-так.       И когда Тэхён стал жаловаться на отсутствие времени, что оно не может замереть? Остановить мгновение, которое хочется продолжать неутолимо долго и при этом не уставать. Не засыпать на плече у Чона.       Нет, часы чётко отчитывают время и не ждут ни слов ни действий. Они в каком-то смысле особенные, но в то же время просто обычные часы для простого Ким Тэхёна, что уже как минут 40 должен был быть на паре.       Тэ вздохнул и обернул бумагой статуэтку. Пока трясся в автобусе, звякнул Хосок-хёну.       Сначала ждал чего-то, что ему ответят «Да»? или «Алло»? , «Говорит Луна, лунные кроли на связи». Потом втупил. Быстро отчитался, где был, что с ним всё в порядке и он совсем не обижается. Приедет сегодня обязательно. Попрощался вежливо и пожелал на последок хорошего дня.       Хотя Хосоку не нужен хороший день, ведь они все зачеркнуты ало-красным. Пережиты. А впереди ещё рождество с зимой и весна с летом. Неизвестность того, сгорят ли его чувства в письме, когда доберутся снова до адресата? Выдохнул и положил трубку.

***

      За первый месяц Юнги немного обжился и попривык. Дал себе леща, что грустным фекалиям как он место только в унитазах, которые он ни за что больше не возьмётся драить. У него выявили аллергию на чистящее средство, и Шуга усмехнулся в лицо сержанту освобождением от физических нагрузок на две недели. Сокджин дал себе фейспалм и послал того в душную кухню помогать. Закинув костлявый зад на шатающуюся табуретку, руки принялись чистить овощи. Не просто на суп, а на какой-то больший адский котелок, в котором не хватает кишок и оторванных ушей. Нет привычной стройной фигуры в фартуке, которая молча готовит и лишь двигает подкаченным задом в такт «Suga free». За место него есть ворчливая тётка, которая отчего-то потешается, что Шуга уж слишком хорошо сохранился и у него не выявлено перелома жизни. Юнги сразу же выявил у той начинающийся рак мозга, совсем без всяких МРТ.       Пар из кастрюль поднимался высоко и дышать было особенно тяжело. Обливался солёными ручьями.       — Эй ты, задохлик, последи, чтоб рис не выкипел. — крикнула повариха и Шуга встал.       — Чтоб у тебя зад застрял в дверном проёме. — огрызнулся Мин и стал снимать пенку с мутно-белой воды. Наверное, такая же жижа у Шуги в голове. Должен всем и вся, забился на плече у государства. И лишь молит о том, чтобы побыстрее отстали те, кто преследует. Главное, чтобы Хосок не пострадал.       Как только Шуга слил весь рис и снова изумился своим чудесным рукам, пригодившихся в готовке, его увёл Сокджин.       — Э не, сержант, ночная смена не для меня. Я вахтером работать не буду. — начал отмахиваться Юнги.       — Какая вахта? Тут тебе не клуб засонь, поэтому перестань уже жаловаться, а? — Ким повысил голос.       — Ладно, хоть сканворды дай.        Сокджин хотел дать пиздюлей, но не решился тронуть рядового.       Они вместе несли караул и Юнги, вытирая слезы, попросил рассказать что угодно, чтобы не свалиться в сон.       — А знаешь ли ты как смеется корова? — взбодрился Джин и щелкнул пальцами.       — Как? — пропустив ещё один зевок, спросил бесцветно Шуга.       — Мухахахаха. — и засмеялся скрипуче. У Юнги остался похерфейс.       — Ладно, что угодно, КРОМЕ твоих шуточек, либо я выйду поговорить со стеной. — вытер скатившуюся слезу от бесконечных зеваний Мин.       — Вообще-то обидно, было. Ты умеешь хранить секреты? — спросил Джин очень тихо, что Шуга даже не понял, чего от него хотят и подставил руку к уху.       — Ну, ясен красен. Выкладывай, люблю секретики. — потер ладошки Юнги и чуть не грохнул винтовку.       Джин менялся в лице, и уже хотел придумать отсебятину, как вдруг выдал правду.       -По-правде говоря я - гей.- выдал шепотом на ухо Шуге и закрыл лицо руками.       — Ооо, то-то я смотрю, пассив знакомый. Мы с тобой нигде раньше не пересекались? — заржал Шуга и похлопал по здоровому плечу сержанта.       — Всмысле пассив? — возразил Джин и уже грозно напряг плечи. — Разве я с такими плечами могут быть пассивом?       — А я хз, чего у тебя плечи с тихий океан. Может у тебя там второй запас рук, если первые опять сломаешь, смекаешь? Оп, рифма, нихера.       Сокджину просто уже хотелось разораться на этого буйного рядового, что с мед льготами стал слишком наглым.       — Не могут просто два актива сдружиться, ну не. А я вот мистер би. — Шуга снял невидимую шляпу и наклонился.       У Сокджина отлегло. Ладно, если этот хилый рядовой стоит ещё рядом с Кимом, то у него есть шанс найти нормальную поддержку.       — Слушай, говорили, что вроде педиков в армию не берут или ты это, латентный? — вздернул бровку Юнги.       — Как видишь, берут, ты вроде со мной тут стоишь. — усмехнулся Сокджин.       — Пидарас-супер-класс, подъебал меня за раз. Вангую, в реперы надо было идти. — и они оба засмеялись, пока кто-то на них не прикрикнул. Под шепот они поделились одной стороной неизвестных жизней, у которых один туман и сплошной темный занавес неизменности, что давит грузной тканью на их головы. Расстались они, сдав караул, и пошли успокаивать прыгающее чувство «дружбы». Юнги положил фигурку рядом на подушку и крепко заснул.