Письмо двенадцатое. Услышь меня.
12 ноября 2017 г., 09:50
Вакуум не преграда для звука,
На белом черная точка видна.
Я устал верить в чудо,
Прошу, услышь меня навсегда.
Бывает порой такое, что посещает чувство необычного дня. Его подбрасывает нам вселенная и топит в ожидании чего-то. Но что ожидать, Хосок не представляет. Он как обычно тянется за красным маркером и хочет зачеркнуть начавшийся день, только паста в маркере заканчивается совершенно неожиданно.
Хосок оторопел. Он упорно тер маркером по всем углам вокруг даты. Рисовал квадраты, кресты и даже сердечки. Нет, маркер упорно сопротивлялся стойким партизаном и был без всякой жалости выброшен в помойное ведро.
Сонный Тэхён в гостиной услышал шум и поднял голову, находя полузакрытыми глазами источник. Обернувшись через плечо, Хосок обаятельно улыбнулся, глядя на Тэ. Этот парень был похож на сонного суслика, который только выбрался из теплой и уютной норки.
— Хосок-хён, а можно потише вот этой вот штукой скрипеть? — немного невнятно и с легкой хрипотой в голосе произнес Тэ и снова медовые волосы легли на подушку. Глаза закрылись и тот провалился в сон.
Хосок заботливо укрыл бедолагу и потрепал волосы. Всё же привычка заботиться осталась, только совсем не о том.
Хоупи гипнотизировала несчастная истертая цифра на календаре. И что в ней такого? В этот день придет Санта и выдаст ему в униформе Юнги?
А может его отпустят на каникулы? На новогодние?
Хосок выпрямился и забил инфу в телефоне. Гугл посмеялся над несчастными надеждами и выдал упорное «нет».
«Ну и пошел ты.»
Хосок вдавил по кнопке отмены со всей силы и скинул чей-то вызов с незнакомого номера. Вот так по случайности и происходят непоправимые ошибки.
Забилось сердце чаще. Хосок нажал по номеру и припомнил старый номер Юнги. Нет, это не он.
Немного отпустило, но лишь до того момента, как снова не завибрировал телефон. На этот раз в руках. Хосок подпрыгнул с барного стула и попытался сдержать порывы уронить аппарат. Дрожащими пальцами тыкнул на ответить и зажмурился.
«Алло»
— Здравствуйте, вас беспокоит полиция. Вы можете разговаривать?
Хосок даже хотел посмеяться над ничтожностью ситуации.
«Конечно, офицер, заговорил бы, если б мог».
И с горькой ухмылкой скинул звонок.
— Кто звонил? — втянув глубоко воздух, Тэ оперся на дверной косяк с одеялом на плечах.
«Какой-то офицер полиции, знать его не знаю»
— Если не знаешь, зачем отвечаешь на номера, ты же говорить не можешь, хён. — растер глаза пальцами Тэхён и не заметил, как скрылись солнечные ямочки.
«Я просто хочу быть нормальным, Тэхён. Таким как ты, таким как Чонгук. И Шуга». Подумав немного он уже было стер то сладкое прозвище, но диктор уже произнес.
— Кто этот Шуга? — Тэхён выгнулся в виде знака вопроса, глаза заблестели интересом. Одеяло накинуто на диван, а Тэ в пижамке уже карабкается на барный стул и ждет интересной истории.
«Тебе говорили, что ты похож на любопытную мартышку?» — немного рассмеялся про себя Хосок и снова потянулся к медовым волосам.
— Чонгук говорит, что я похож на кота. — Тэхён заморгал часто-часто, вглядываясь в вечно грустные темные глубины глаз Хосока. Нашел только пустоту и уныние.
«Знай, Чонгук тебе врет» — всё ещё потешался Хосок и достал две сервизные чашки.
— Ты расскажешь мне о Шуге? — Тэхён не намерен сдаваться и метнул вопросом в спину Хосока. Тот застрял в позвонках, подобно ножу, заныло сердце и охладели руки.
Чашки поставлены на стол. Но всего их не две, а три. Одна отличается от них надписью.
— Мы ждем кого-то? — спросил Тэ, искренне не понимая, что вообще с Хосоком. Почему нельзя рассказать эту историю? Что в ней такого? Или же он боится?
Хосок повернул ловкими пальцами чашку. Тэ обомлел и прикрыл ладошкой рот.
— Это же… — запнулся Тэ, увидев надпись «Шуга».
«Ты ведь не отстанешь. Дай мне время и я расскажу всё. Скажу только, что это мой друг. Лучший и единственный.» Дочитав последнее слово, диктор осекся, а Хосок выдохнул тяжело. И почему о себе ему рассказывать так трудно? Почему нельзя сказать, что он чувствует к нему вовсе не дружеское? Ведь тот поцелуй. Хосок ругает себя ночами, что мог бы просто открыть рот и подставить свои губы. Пойти на встречу и просто зарыться в эту белобрысую макушку тонкими пальцами. Пробурчать невнятное:
«Не уезжай»
— Это твой парень? — Тэхён не ас по части отношений. Ему хватает своих горячих с Чонгуком. А тут Хосок. Неужели тоже такой? Или Тэ как обычно просто не так всё понял?
У Хоупи дрожит тело от напора Тэ узнать и вытащить клещами. Кто ему Юнги? Если скажет да или нет, водопад интереса закончиться?
«Нет, но… Тэ.»
— Я понимаю, хён. — Ким хотел дотянуться рукой до сгорбленной фигуры и коснуться плеча, но что-то резко подсказало не трогать. В одиночку Тэ заварил кофе и молча собрался на пары.
Хосок всё также смотрит на проклятую дату и думает о Юнги. Странно это всё. Не было вопросов, тех воспоминаний и звонков. А сейчас всё сразу вылилось непонятной жижей за пазуху. К паршивому настроению засыпали кадры того, что он пытался забыть.
Только вот звонка ещё не хватало. Телефон Хосока снова жужит и хочет упасть со стола. Резким движением Хо спрыгивает со стула и поднимает трубку, не удосужись посмотреть на номер.
«Да, что вам надо ещё?!»
— Хосок-и, это я. Юнги. — раздается хриплый голос в трубку.
Хосока зашатало и тот сел. Ущипнул себя за руку и заставил поверить, что не спит и почти не дышит.
— Прости, не могу написать, просто хотел тебя услышать. Я… у меня мало времени. Всё хорошо. Я жив, здоров, даже немного подкачался. — Хосок слышит через трубку, что Юнги улыбается и нервничает. Также одинаково, как и сам Хо. Кончики ушей побагровели у обоих. Они ждали этой минуты почти два месяца.
— Ты, наверное, получил письмо и сильно расстроился, да? Прости, что вылил так всё нерадужно. — на секунду Юнги затихает и Хосок пробует вставить хоть звук.
— Ю… — Хосок выдавливает из себя.
Слышится грохот и скольжение по стенке.
— Хоупи, ты…ты сказал. Боже. Пожалуйста, скажи ещё. — Шуга немного похож на больного, но лишь от передоза счастья.
— Ю-ги, я ску-яю. — у Хосока текут слёзы. Ненавидит себя за паршивое глотание согласных, но так тщательно старается вытянуть и донести до адресата. Как доносят весточку родным о том, что их кормилец жив.
— Я тоже Хосок-и. Слышишь? Боже, ты говоришь, твой голос. Я так счастлив. — Шуга на фоне заметно втягивает слёзы обратно, что стекают по щекам. Его Хосок говорит, впервые за тяжелый год. Барьер почти преодолён.
— Я бу-ду те-я жда-ть, Юнги. — совсем нелепо, но по слогам Хосок выговаривает слова, накопленные и не высказанные ранее. Ещё не поздно.
— Хоупи, малыш, меня инфаркт так хватанет. Твой голос. Солнце, мне, мне надо уходить, но пожалуйста, не болей и жди меня. Я тебя люблю. — Шуга спешно кладет трубку, даже не выслушав до конца.
— И я тебя люблю. — то ли и вправду четко сказал, то ли подумал. Хосоку уже не важно. Теперь он слышал и знает, что красный маркер не зря не хотел перечеркивать нынешний день.
***
В жизни каждого существуют такие безнадежные дни, которые тянутся бесконечными вагонами, громыхают толстым железом по рельсам жизни. В реальности товарные вагоны все мчатся и мчатся, гул врезается в уши и ненадолго оглушает. Глаза улавливают каждую надпись, ящик, воображение дорисовывает остальное. Чонгук делает пару снимков обыденности. Ничего примечательного, обнаженный пейзаж, наступающий вечер с рано зажженными фонарями и лишь парад вагонов, подкидывающих жухлую листву в кадр. Чонгук запомнит этот день по снимкам с не особо радужным настроением. Его неприятно ест представление скандала, ожидающего дома, который встретит с порога и будет кидать всё колкое, что накопилось за много лет. Он может тоже выразиться не как обычно, ощетиниться ежом, защищая своё. «Сынок, я нашла снимки…скажи, ты…гей?» — в трубку был слышен голос срывающейся матери, почти на грани истерики, который заглушен всевозможными каплями от стресса и для сердца. А может подкреплен чем-то крепким сверху. «Да, мам, я — гей.» — Чонгук не уворачивается, так давно хотелось сказать, что парни нравятся больше. Их красота и мужественность влечет за собой эстетику шелковым покрывалом на загорелых плечах, игриво виляет бедрами и улыбается квадратно через плечо. «Как же так, Чонгук. Может это пройдет? Может к психологу?» — мать пытается найти решение, которого нет. Ей кажется, что это болезнь, которая въелась опухолью в самый мозг, пустила витиеватые корни в совсем чистый разум сына. На проводе от Чонгука слышится топящее молчание. Где-то Гуки хочет отложить этот разговор на ту или иную высокую полку, покрытую пылью, до которой никто не достанет и не тронет. Но с ответом его торопит истерика и страх, что обнимает за плечи. «Давай поговорим дома, я скоро буду» — Чонгук вешает трубку, не уточняя, насколько его скоро решится прийти и разобраться с этим. Вот он уже второй час шатается по улицам и ноги, совершенно уставшие, не несут его домой. Голова напряжена до предела, что придумать, уже кажется разбухла и больше тела. Того и гляди станет пульсировать и взорвется, обольет всю площадь и эту холодную лавочку. Зато нет проблем, нет Чонгука. Но есть он. Его светило, нежное и себе на уме. Замученное учебой, зажатое в тисках сроков, из последних сил парящее между ним и универом. Того и гляди, крылья сгорят и осыпятся пеплом, как первый снег. Снег. Не первый, но крупный впервые, летит большими снежинками, переливается звездным блеском. Стоит продрогнуть до нитки, но насмотреться и насладиться зрелищем. Нет, совсем не хочется переступать порог уже не греющего уютом дома. Окунуться сразу в ледяной сугроб скандала. «Чонгук, Чонгук, Чонгук.» Чеканит мать, отбивая и так уже кипящие мозги Чона. Осталось положить на шипящую сквороду и прожарить с маслом до хруста. Чонгук спокойно выслушивает все взмахи руками, искривления невообразимых рож, которые косит гнев. Ярость, что он не такой. Назови лишь его имя и люди пойдут на него с копьями. Лишь одно имя, которое покрыто гниющими болячками, изливается не кровью. Они считают, что это болезнь. Разрежь Гуку вены и эта болезнь выйдет темнее венозной крови, смоляного цвета. Обовьет запястья, кисти и будет медленно стекать с пальцев. На утро Чонгук проснётся чистым и безгрешным. Заново рожденным и поврежденным на уровне микроклеток и нервов. Отвратителен самому себе. — Мам, послушай, я всё еще люблю тебя и отца. — пытается быть миротворцем Чон. Он встает и, к удивлению, обнимает мать, та обмякает на секунду другую, но отшатывается, как от прокаженного. — Мне надо подумать, Чонгук. Иди в свою комнату. — Она схватилась за голову и села на диван, склонившись низко, будто действительно ей стали интересны мыски собственных тапок. Комната, как побег из реальности, наполнена запахом Тэхёна, где еще недавно грелось его тело и стонало в голос. Хрипящий баритон проходиться воспоминанием по нервам, щекочет кожу Чонгука и заставляет выдохнуть. Улечься на кровать и достать фотоаппарат, пролистывать накопленный день красочными картинками и наткнуться на него. До невозможности будничного и эстетичного в простынях. Тэхён подобен картине, написанной неизвестным. Сам собой, скрашен лишь, наверное бытом, который гасит в нем огонь, вдохновение и жажду продолжать дело. Достало. Чонгук растрепал вороного цвета волосы и потянулся за смартфоном. Сейчас ему нужен он. Неважно, что не привык жаловаться.***
Иногда чувствуешь, что в минуты нужности, кто-то слишком громко хлопает дверью с обратной стороны. Как вибрация отдается в уши, в душе оседает осадок. Чонгук уже за порогом, уже готов ко всему в том числе вылить ведро или два солёных слёз. Он их так давно гложил, копил, что те наседали наростами соли, кристаллами на душе и в конце концов вскололи грудь. Чонгук наконец-то признал, ему тяжело. Клавиатура изрядно тупит, телефон виснет в самый нужный момент, когда всего-то и надо произнести «Хочу тебя увидеть» Прямо здесь, сейчас. Зажать в объятия и, наверно, так в них раствориться. Поселиться в чужом теле разом и навсегда, не оставить даже от себя атома в свободном полете. Телефон брошен не на асфальт, а в карман, в пальцах материализовались сигареты, стащенные когда-то у отца, закинутые долго на потом. Потом Чонгука застало тяжело, необходимо было пустить дым и развеять бесконечно черное унылым серым. Уже давно за десять вечера, стоит стойкий минус, а под ногами хрустит снег. Не растаявший, долгоиграющий, как это бывает в феврале. Словно те ещё морозы где-то поджидают за углом, сорвут парку и обнажат кожу холоду, застанут врасплох. Обычно негласно не понимает никто, если пытаешься объяснить словами, сочтут за сумасшедшего. За прокаженного в грязных ботинках, с дрожащими не от алкоголя руками. А тут. Он особенный, ангел в лучах ржавого фонаря, что гаснет, не успев разгореться. Словно понял, что нужен, двигается в заданном подсознанием направлении. Сначала Чонгук подумал, что ему мерещится. Сжал сигарету крепче, попробовал затянуться, но вышло плохо и судорожно, с кашлем. Иногда одно прикосновение меняет всё, убивает желание вспороться на острых углах жизни. Руки и тепло, незаменимое ничем. Тэхён дышит Чонгуку в шею и Чон понимает, вот оно — чувство, живое, мягкое. Тэхён — воплощение его чувств, а он Тэхёна. Не надо арифметики, философии, все просто, так же если как всю вселенную заключить в точку. — Ты куришь? — Тэхёнов бас звучит отрезвляюще. Пальцы его бегут по ткани парки, достигают теплыми подушечками холодных щек, проводят по губам, пытаясь стереть табак. — Я теперь большой. — голос Чонгука не похож на тот детский, но всё ещё кажется топлёным маслом в молоке, иногда запивается сладким медом. — Что-то случилось? — на лицо Чонгука падает вторая рука. Длинные пальцы Тэхёна обеспокоенно хватаются за щеки, пронзительный взгляд кофейных глаз в черные омуты боли. — Случилось. Поразительно, как может человек изменить человека. Из глубоко чувствующего, который топит свою боль в глубоком море, прибавляет к нему камней, задерживает на дне как можно глубже. Теперь, одного его вопроса хватает, чтобы освободить тяжесть, скинуть злосчастный груз. И впопыхах, захлебываясь в слезах, говорить, трясь о чужое тело промерзшим насквозь котенком, набираться теплом про запас. Тэхён не отталкивает младшего, лишь прижимает ближе, не ставит границ и не перебивает, как у них порой бывает. Они оба похожи на одиноких вместе, которые не замечают минут, окружения, взглядов и границ. Лишь стоит подать ему руку и сказать «пойдём», он пойдет. Не задавая вопросов. Просто потому, что цепи сброшены, правда вывернута и душа Чонгука тоже. — Они избавились от тебя. — не вопрос, а скромное заключение. Тэхён не сомневался, что ему грозит то же самое. Но от чего-то был зацеплен запасным вариантом, как спасительным ремнем безопасности при аварии. Чонгук снова молчит, но кивает. Слова больше не нужны, он может и помолчать. Тэхён пытается утешить, но упрямый Чон просто пропускает мимо ушей, слышит лишь музыку голоса, пока двух фигур не настигает третья. Чуть выше, опытнее, в чьей голове слышится хрипом «Я люблю тебя». — Хён? — удивляется Тэхён, прижимая к себе Чонгука, как будто и в самом деле прячет лесного дикого зверька. — Вы. за. мной. — говорить оказывается сложнее, будто ступаешь по разбросанному лего голыми стопами. Терпишь, точно точечный массаж. Хосок одергивает полы красного пальто и натягивает шарф, спешным шагом идет домой. Они оба не понимают, откуда берется голос у привычно молчащего Хосок-хёна. И почему он ведет их к себе. Заботливо раздевает, и наливает горячий чай. Кофе подождёт. Чонгук съежился на барном стуле так, словно прячет дырявый носок. Неуютно в обиталище Хоупа. Слишком чисто, нет привычного хаоса, который наводит Тэхён, а тот замер с широко открытым ртом. Ещё сегодня утром он так упорно молчал, когда хотелось Тэ узнать больше. И он, разочаровавшись, что своим интересом не наткнулся на твёрдое прошлое, ушел не с чем. — Я.не могу. разговаривать долго. — улыбается Хосок, впервые солнечно и дружелюбно. На стульях подмякают оба и чуть подтаивают. Разговор пойдет как по маслу. Голос диктора привычно неторопливый, с каким-то ненормальными и кривыми ударениями, что Хосок сам ежиться и отбрасывает того в сторону. Присаживаясь к младшим ближе, он берет тех за руки. — Я знаю, что вы пара. Я тоже люб…лю кое-кого. — Хосок надеется, что хоть Тэхён, который так сосредоточен на голосе хёна, поймет. А Чонгук с ним за компанию. — Я так и знал! Знааал! Ха-Ха, Чонгуки! — вскакивает Тэхён и дергает Чонгука, начинает танцевать невообразимые танцы и кидается с горячими объятиями на Хосока. Тот не может никуда деться и принимает его, словно давно надо. Всё, что так светило и хрипело намеками под боком уютно, по утрам сопело, и, казалось, не в ухо, а глубже. Шуга трогал душу. Кормил её сахаром с ладоней, улыбался мягко, до десен, искренне и скучал. Так много, невыносимо, столькими портретами, которые пришлось выкинуть. Лицо Хосока сводило его с ума. Всюду с полотен его холодный взгляд, молчание безразличием. Теперь есть чувства, молчание скинуто с плеч толстой броней. Нет смысла прятаться и скрываться, пора подставиться под холодную пургу и отдаться тому, по которому скучаешь многими километрами.
