Burning letters

      Не войти мне в одно море дважды, Не всплыть, не проплыть, не уйти. Моё море стало прозрачным, Как моя душа изнутри.       Человек априори по своей природе потребитель. Ему мало воздуха и воды с едой, он тянется за высшими благами. И когда достигает целей, хочется больше, лучше. И это для него нормально, добиваться того, чего хочешь своим трудом. Хотя, порой осознаешь, что человек слишком низкой организации не в физическом плане, а в моральном. У него одно чувство, эдакое вечно «хочу». Но хотеть абсолютно всё невозможно по причине разности вкуса, что не нравится одним, нравится другим. И это нормально.       Ненормально, если люди достигнут предела «хочу». Что с ними станет?       Юнги, наверное, живой этому пример. Он выгорел, не на теплом солнце, а эмоционально. Сжег под ультрафиолетом своё последнее. Теперь не боится сжечь волосы, когда просит Хосока подстричь его и выкрасить в белый. Потому что прозрачного цвета не существует.       Хосок живой, он нервничает, что может облажаться и оставить Юнги неровные клочки. Юнги же всё равно. Хоть остаться с очищенным скальпом и просто позволить себе разложиться.       Хосок аккуратно щелкает ножницами, состригая мятные пряди, Юнги закрывает глаза. Он представляет всё. Все воспоминания мелькают у него перед глазами и он их принимает, а потом отпускает, когда локоны ложатся на пол.       Хоупу становится тревожно, когда он не слышит шуток Юнги и постоянно тискает своей теплой ладонью его. Будит от вечных раздумий. Мин слабо улыбается, чуть откидывая белую челку. Но улыбка горькая и измученная.       — Я в порядке, Рэмбо. — врёт он, снова закрывая свои глаза, откидываясь на мягкость белоснежного дивана. Который больше не пахнет табаком, потому что тот бросил курить и от этого ещё больше стал призраком. Однажды Хосоку снится сон, что Юнги не проснется.

***

      Чону снова приходится посещать психолога Ким Намджуна, уже просто от того, что Мин стал какой-то плюшевой куклой. Не говорит и заперся в самом себе, лишь слабо улыбается на прикосновения и тупые шутки Хосока, озвученные роботизированным голосом.       — Дай ему время. — всё, что заключает Намджун после полтора часа рассказов. — Ты разве не помнишь себя? — напрягает спину Намджун, поднимаясь и облокачиваясь локтями на колени.       Хосок задумывается о том себе, что существовал, потому что надо. Надо вставать, куда-то идти, что-то делать, тратить и поглощать энергию, потому что он должен жить. Потому что он любит жить. Ему нравится вдыхать уже чуть прохладный осенний сентябрьский воздух, наблюдать из окна автобуса яркие пейзажи осенних листьев. Его стали посещать мысли перекраситься и быть как осень, ярким вечно, улыбаться, не смотря на боль.       Хосок поднимается и кивает, прощается рукопожатием и впервые что-то понимает для себя. Он не должен жить просто так. Хосок должен жить, чтобы окрасить Юнги цветами. В тот же день Хоуп застает Мина за готовкой, потому что тому неудобно приносить только страдание, боль и вечные расходы. Он пытается быть полезным и Хосок улыбается. Не так, как обычно, а ультра ярко и Юнги теряется, вспоминает, почему любит, щеки его красятся в румяный цвет. Да, Хосок определенно может макнуть старшего в краску и тот её примет, сохранит свой цвет в сердце.       Чон протягивает Мину статуэтку с мятными безжизненными волосами, стоящими торчком.       «Мятный воришка, что будит по утрам в поиске сахара к кофе» — говорит диктором Чон и видит, как Юнги плачет. Вытирает вечно бегущие градом слезы неумело запястьем, потом тыльной стороной руки. Слышатся тихие всхлипы из худой груди, бьет крупной дрожью. Хосок обнимает его вот так в порыве. Они пойманы моментами и чувствами, запертой в ржавой клетке. Прижавшись к нему, Юнги гладит подбородок Чона своими пальцами, а потом, закрыв глаза, тянется к его губам и целует. Сжимает его губы и Хосок чувствует соленый вкус его слёз, только не отвечает, лишь слабо давит Мину на грудь пальцами.       — Прости меня. — шепчет Шуга, отстраняясь. Хосок открывает глаза лишь тогда, когда Шуга испарился на балкон. Так и не сознался себе, что хотел бы повторить.

***

      Они давно не обманываются, не тешат себя грезами о заоблачном завтра. Между ними душно и пахнет гарью, гарью сгоревших чувств. Шуга пытается делать вид, что это был сон. Чертовски хороший сон, потому что губы с родинкой охуенно хороши. Не вдаривала так дурь и Джа остался на второй план. Хосок знает, что они шагают по адскому пламени голыми стопами. Им больно, но на лице безразличие. Внутри сгорает недосказанные строки, после них остаются следы пепла. И лишь Юнги бежит, оставляя за собой горы, которые надеется свернуть, но рассыпается в них. Он, как и прежде бежит от себя, от тех парней с наркотиками, прячет лицо под маской и старается не привлекать внимания, не запоминаться.       Только все равно оступается, как и прежде. Стараясь что-то решить, делает только хуже. Не себе. Хосоку.       Хоупи, приходя в очередной ужасно дерьмовый сентябрьский вечер, зябнет в мертвой квартире. Большая часть, где был его друг, пустая, ничем не пахнет, поглощена во мрак. Хосоку кажется, что он вернулся почти на год назад, только делая шаг, оступается за чужие кроссовки и падает на колени. Подниматься не хочется, мышцы ноют, губы дрожат, костяшки на пальцах побелели. Вот он — его предел. Хосоки часто дышит полной грудью, надеясь, что его не слышат. Слышит. Он все слышит, поэтому делает еще больнее.       — Поднимайся… — в тишине раздается хриплый голос Юнги. — Поднимайся, Рэмбо. — Юнги немного сонный, взлохмаченный, в белых одеждах. Будто действительно призрак. «Я не могу» — одними губами говорит Хосок, хотя должен сказать «Я боюсь». Мин приседает на пол и треплет его по голове.        — Я говорил, что тебе нельзя со мной. Я приношу только страдания, я сломал тебя. Ты не можешь подняться. Тут не поможешь даже ебучим «прости», потому что ты не злишься на меня. Никогда не злился. И это разрывает меня противоречиями. Они забираются мне в уши и не перестают шептать и болтать о своем. А самое хуевое то, что иногда я схожу с ума, когда принимаю их решение. — Юнги осекся, когда Чон поднялся и посмотрел на друга.       «Что ты натворил?»       — Я уезжаю. — Юнги, казалось, не моргал вечность, видел, как скатилась слезинка из стеклянных глаз Хосока.       Чон поднялся с закушенной губой, Шуга тоже встал. Открылся кран, Хосок пытался умыться, смыть мысли и злость. Только дрожь ярости пробивала все равно, горячила кровь, горчила кончик немого языка.       «Куда ты уезжаешь? На Ибицу? Гавайи? Куда?! Почему ты просто не можешь остаться со мной, Юнги-хён! Перестань убивать меня!»       — В армию, меня… Ну…в общем скоро забирают. — проскулил Шуга забитой собакой, опустив взгляд.       — Я завтра же съеду. Мне жаль, Хосоки. — Юн осторожно касается плеча Хосока, но тот извивается, скидывая бледную конечность.       «Нет. До отъезда в армию останешься здесь»       — Но… — Шуга жует губы, его сердце бьется часто, одновременно разрываясь на части.       «Я устал» — Чон разворачивается, натягивая не самую парадную улыбку, для этого прогнившего осеннего вечера. Бредет в душ и там уже не различает воду от своих слез. Юнги по прежнему хуево. Его мучает бессоница и, словно бэтмен, он оберегает сны Хоупа. Гром разрывает Сеул звуком, молния светом, вырисовывая Шуге призрачные крылья. Хосок несколько раз просыпается в грозу, но видя его лик, засыпает обратно. У него есть время, но его слишком мало.

***

      По ним проходит шторм, вышвыривая мысли. Алкоголь только усугубляет ситуацию, когда Юнги приносит в дом пиво и соджу. А Чон не отказывается. Первые глотки и уже мысли растягиваются облаками, перьями по всему периметру в их юных головах.       Воздушными кажутся и их тела, раздается пьяное «хихи». Меняет атмосферу от тяжелого воздуха до пьяно-угарного.       «Шуга, ты целовался с парнями до меня?» — буквы путаются, но Хосок упорно хочет спросить.       Юнги смеется до слез, лежа у Хоупа на коленях.       — Ты чо, геем заделался? — ударяет себя по коленке и снова смеется. Хотя, его скорее выкручивает неестественным смехом, Хосоку от этого больно.       — Ты первый. — Шуга пододвигается к Хосоку близко, трется своим кончиком носа о его и лишь делает вид, что прикрывает глаза.       Хосока переклинивает, внутри скручивается все, вяжутся мышцы узлами, вместе с костями ломаются принципы. Дыхание пьяного в хламину Мина почти лежит у него на губах, Хосок стойчески сдерживает порывы.       — Ты никогда меня не поцелуешь. Потому что ты не такой, как я. А я вынужден любить тебя всегда. Похоже на проклятье, да? Ничего, не нужно извиняться. Для меня это награда. — Юнги очерчивает пухловатые губы своим большим пальцем и лишь на секунду чувствует поцелуй на своей подушечке пальцев. Глаза Хосока блестят, Юнги в них ловит новый рассвет, падает на спину, когда Хосок наваливается на него, целуя шею, щеки, нос, уголки губ, но губы просто не может. Хотя очень хочется, потому что с поцелуем приходит осознание. Да, он был таким всегда.       Юнги, улыбаясь, гладит его по голове, останавливая.       — Не иди против себя. Не нужно. Я буду рядом. — Шуга сжимает его, как самое ценное, что является таковым, Хосок прячет на его талии холодные пальцы, нос на шее. Засыпает спокойным сном.       Возможно, никто из них не вспомнит этого вечера. Только пустые бутылки будут немыми свидетелями выброшенных под вечер в мусоропровод.       Это был их последний день октября вместе.